Бонус 2
Это был тёплый воскресный день. Лос-Анджелес сиял, как будто город сам знал: сегодня — не для дел, не для встреч, не для новостей. Сегодня — для счастья.
Они выбрались в парк развлечений.Бель настояла. Эштон пытался выглядеть сурово, но давно сдался. Люкс заявил, что это его день рождения по лунному календарю, и пришёл в футболке с пайетками. Зейн... как ни странно, пришёл вовремя. И даже с бейсболкой, которую Ари мгновенно стащила с него, чтобы «он не был скучным».
Ари с косичками, в ярком комбинезоне с единорогами, бежала впереди с криком:
— Я первая иду на горку! Я! Кто медленный — тот отстой!
Тео, более сдержанный, держал Бель за руку и шептал:
— Мам, а можно мы не будем кататься на штуке, которая орёт? Люкс сказал, там у кого-то "вылетела душа через пятку"...
— Это был Зейн, — отозвался Люкс сзади. — Он закричал, как будто его женили насильно.
— Потому что там угол был девяносто градусов! Это не аттракцион, это путь в ад, — буркнул Зейн.
Бель смеялась. Эштон шёл рядом, держа бутылку воды, рюкзак с детскими запасами и втайне пытаясь найти способ увести Бель за киоск с попкорном и украсть хотя бы один поцелуй.
— Папа, — спросила Ари, — а можно ты пойдёшь со мной на "Космический крут"? А то Люкс говорит, что у него "дорогая укладка".
— Ари, я блондинка с самооценкой, а не каскадёр, — ответил Люкс. — Папа твой — супергерой. Он выдержит.
— Выдержит, — подтвердил Эштон с выдохом. — Поехали, командир.
Пока Ари и Эштон мчались на самую опасную карусель, Бель с Тео, Зейном и Люксом купили мороженое. Тео выбрал мятное. Люкс — розовое, с блёстками (даже если оно было просто клубничным). Зейн съел вафельный рожок быстрее, чем Бель успела откусить свой.
Потом были автоматы с плюшевыми мишками, тир, в котором Бель выиграла миниатюрного кактуса («Это символ нашей любви», — сказала она Эштону, вручая его с серьёзным лицом), и фотобудка, где они сделали 6 дурацких кадров, на последнем из которых Ари залезла с ногами на Люкса, а Тео зевал в уголке кадра, устав от шума.
Ближе к вечеру они сидели на лавке у пруда. Дети ели сахарную вату, измазанные в сиропе и счастье.
— Это лучший день в моей жизни, — сказала Ари, качая ногами.
— Почему? — спросил Эштон.
— Потому что ты не работал. Потому что мама смеялась. Потому что Люкс был смешной, а дядя Зейн — не орал.
— Я не орал! — возмутился Зейн.
— Ты визжал, — поправил Люкс. — И это было прекрасно. Сексуально хрупко.
Бель прислонилась к плечу Эштона. Он обнял её одной рукой, прижав её ближе. Тео уснул у неё на коленях, прямо в капюшоне. Ари всё ещё держала свой "трофей" — мягкого осьминога, которого Эштон вытащил из автомата с третьей попытки. Она заявила, что назовёт его Огнёвик, в честь мамы.
— Смотри, — прошептал Эштон, глядя на Бель, — вот она, наша жизнь. Без титулов. Без договоров.
— Просто... мы, — ответила она.
Квартира погрузилась в уютную тень.Ари заснула в обнимку с Огнёвиком, прижавшись к подушке лицом, как всегда, Тео — в своём углу, укрывшись с головой и пряча ладони под щёки. Оба уставшие, выжатые, но довольные. Целый день в парке, столько смеха, столько жизни.
На кухне Бель и Эштон сидели рядом, на диванчике у окна. Между ними — пачка фотографий из фотобудки. Та самая серия: шесть снимков, по очереди выскочившие из старого аппарата в парке. Бумага чуть влажная, углы свернулись.
Первый кадр — Ари строит рожу. Тео смотрит в сторону. Люкс обнимает Зейна, а тот корчит гримасу.Второй — все кричат, кто-то толкает кого-то. У Бель уже сдвинута челка, а у Эштона — щека прижата к её виску.Третий — все смеются. Люкс показывает пальцами "рогатину" за головой Зейна. Дети пищат от смеха.
И вот четвёртый.
Он другой.
Тихий.
Бель на нём чуть отвернулась, что-то говорит Ари. А Эштон смотрит на неё.Не в объектив.
На неё.Прямо. Глубоко. Тихо.С тем самым выражением, которое не нуждается в словах. В нём не просто любовь. В нём — признание.
Бель остановилась на этом фото, замерла:
— Ты... — прошептала она. — Ты вот так на меня смотрел уже тогда?
— Когда? — спросил он, облокотившись на руку.
Она развернула снимок, прижала пальцами:
— Вот так ты смотрел в шестом классе. Только я... тогда не понимала, что это значит.
Он улыбнулся, слегка иронично, но в глазах — нежность:
— Я сам не понимал. Мне казалось, ты меня терпеть не можешь. Ты же говорила, что я "противный, самодовольный и у тебя от меня аллергия".
— У меня была. На внимание, которого я боялась, — мягко сказала она.
Он взял снимок, посмотрел на него.Долго.Потом взглянул на неё:
— Я всегда смотрел на тебя вот так. Просто раньше ты отводила глаза.
Она молчала. А потом села ближе, положила голову ему на плечо:
— Знаешь, я рада, что мы не начали тогда. Мы бы всё испортили. Мы были слишком упрямые. Слишком юные. Слишком сломанные.
— А теперь? — тихо спросил он.
— А теперь... мы взрослые. И не боимся любить.
Он прижал её крепче:
— Значит, мы — ничего не упустили. Просто выждали лучшее время.
И под мягкий шум за окном, под дыхание спящих детей и лёгкое потрескивание свечи на подоконнике они остались в этой тишине.С фотокарточками между пальцами.И с тёплой, проверенной временем, настоящей любовью между сердцами.