21 «Тонкий лёд»
Сон ..?
Все что было только что, оказалось сном?
Он проснулся от тяжёлого дыхания. Нет, не от страха. От осознания. От тех слов, что вырвались вчера из его уст, от её взгляда, от того, как дверь хлопнула, как она, не говоря ни слова, ушла в комнату к их сыну. Это всё не было сном. Это была реальность, горькая и липкая, как плохо сваренный кофе. Но убивало то, что их утренний разговор оказался сном.. Значит это знак!
Он встал. Прислушался. В доме стояла такая тишина, что можно было услышать, как часы в коридоре отсчитывают каждую секунду его вины.
На кухне всё было так же. Кружка, та самая, которую он не разбил, но сжал так, что она треснула. В углу валялась газета с заголовком:
«Жена Ламина Ямаля изменяет? Тень Эктора Фернандеса в доме семьи»
Он хотел выкинуть её, но не мог. Пусть будет напоминанием. Не о Кэйтрин. О себе.
Он прошёл по дому. Тихо. Босиком. Будто боялся потревожить воздух.
Дверь в комнату Феликса была приоткрыта. Он встал на пороге.
Кэйтрин лежала на небольшой дополнительной кровати у стены, которую они поставили, чтобы ночевать рядом с сыном в сложные ночи. Сейчас была именно такая ночь. Тяжёлая. Тихая. Одинокая.
Он сел на пол, рядом с дверью. Просто сидел. Слушал, как она дышит. Как она не спит. Как притворяется. Как плачет. Тихо, в подушку. Чтобы никто не слышал. Но он слышал. Каждую ноту боли. Потому что сам был причиной.
— Кэйт… — прошептал он. — Прости меня. За ревность. За глупость. За всё.
Она не ответила. Только повернулась к стене.
Он не спал до самого утра. Только под утро, когда Кэйтрин, кажется, наконец заснула рядом с Феликсом, он поднялся, прошёл в их спальню и лёг на кровать. Но не смог заснуть. Не теперь.
Долго смотрел в потолок. Пальцы сжимались в кулаки — снова и снова. Он вспоминал, как кричал. Как обвинял. Как стоял, не веря своим глазам, когда Эктор и Кэйтрин смеялись на кухне.
Ты действительно подумал, что она предала тебя? — спрашивал он себя. Ты, чёрт возьми, всерьёз решил, что Эктор — твой брат, твой друг, тот, кто держал её за руку на твоих похоронах, пока ты лежал в коме — может вот так взять и переспать с ней за твоей спиной?
Глупо. Безумно. Но так похоже на страх. Такой чистый, сырой страх потерять всё, что осталось.
Позже, когда день уже перевалил за полдень, он набрался сил, чтобы подойти к ней.
Кэйтрин сидела на веранде с чашкой кофе. Волосы собраны в небрежный пучок, глаза усталые, но внимательные. Она ждала — не слов, а действий.
Он присел рядом. Молчал какое-то время. Просто смотрел, как она делает глоток. Как не смотрит в его сторону.
— Я не знаю, как это произошло, — начал он. — Всё время думал, что мы всё ещё там, где ты ждала меня. А потом проснулся и понял — ты жила. Жила, потому что должна была. Ради Феликса. Ради себя. Ради меня, хоть и в коме.
Она посмотрела на него. Долго. Молча. Ни укора, ни злобы.
— А я… — он опустил взгляд, — пытался вернуться туда, где нас уже нет. Я не замечал, что ты изменилась. Что мы все изменились. Что ты больше не такая испуганная девочка. Ты — мать. Женщина. Сила.
— Ты не потерял меня, Ламин, — спокойно сказала она. — Ты просто не пошёл за мной дальше. Остался там, в прошлом.
Он медленно кивнул.
— Я хочу догнать тебя. Не вернуть ту, что была. А быть рядом с той, кто есть сейчас. Кэйтрин, настоящей.
Она отставила чашку.
— Это не делается за один день.
— Я знаю. — Он вздохнул. — И поэтому… я написал. Всё. В открытую.
— Что написал?
Он достал телефон, показал ей пост, который только что опубликовал:
«Я соврал самому себе. Обвинил тех, кого должен был защищать. Кэйтрин — не виновата. Она была рядом, когда меня не было. Она была матерью, опорой, светом. Прости меня. Я клянусь, больше не потеряю тебя. Не в этот раз.»
Она смотрела на экран. Потом на него. Губы дрогнули.
— Я устала, Лами. Я хочу верить. Но не могу, если ты снова сорвёшься.
Он обхватил её руки.
— Тогда дай мне шанс. Я не буду молчать. Я не буду убегать. Я не буду ломать. Я буду строить. Заново.
Долго-долго она смотрела на него. А потом, тихо, почти незаметно — кивнула.
И в эту ночь они легли в одну постель. Она — с напряжением в спине. Он — с трепетом, как в первый раз. Между ними ещё была боль. Но больше не было молчания. А это уже шаг.