20. «Начало вновь?»
Он не хотел открывать глаза.
Будто тьма могла защитить. Будто в ней не было боли. Не было её взгляда, холодного, спокойного, совсем не гневного — от этого ещё страшнее. Не было того короткого «Как вам нравится быть любовниками?», которое сорвалось с его языка, как ржавое лезвие. И не было тишины, которая последовала. Самой жуткой, убийственной тишины.
Но утро не прощает слабых. Оно рвёт на части, вырывая из забвения. Солнечные лучи пробивались сквозь полуприкрытые шторы, будто насмехаясь: «Вставай, чемпион. Вставай, отец. Вставай, муж». А он? Он не чувствовал себя ни первым, ни вторым, ни третьим. Только виноватым.
Пальцы нащупали холодный матрас рядом. Одеяло было сбито в ком, подушка смята. Её не было.
И в этой пустоте его сердце, и без того сжатое тревогой, будто провалилось ещё ниже.
Он медленно сел на кровати, будто каждое движение обжигало.
Прошёл по коридору босиком, следя за звуками — если бы они были. Но дом был на удивление тих. Не слышно мультиков, шагов, разговоров.
Открытая дверь в комнату Феликса.
Он стоял в проёме.
Кэйтрин лежала на узкой кровати рядом с сыном. Повернута спиной к нему. Волосы растрепаны, одеяло натянуто почти до плеч. Она будто вросла в это место — не телом, но болью. Она была там, где ему не было места.
— Кэйт... — прошептал он. Голос дрогнул. Слабый, почти детский.
Она не шевельнулась. Не издала ни звука. Даже дыхание стало тихим, как будто она и правда спала. Или делала вид.
— Поговори со мной, — ещё тише. — Я не спал всю ночь. Я лежал и слушал, как ты плачешь. И я ничего не сделал.
Он подошёл ближе. Сел на край кровати. Не дотрагиваясь. Она всё так же молчала. Феликс спал, посапывая, сжав кулачки под щёкой.
— Я… Я не знаю, что со мной происходит. Я будто застрял где-то в том прошлом, где ты ждала меня, каждый день, и каждую минуту. Где я был героем, футболистом, мужчиной, который спасёт вас двоих. А проснулся — и понял, что ты не ждала. Ты жила. Ты училась быть без меня. Эктор... он просто был рядом.
Он тяжело вздохнул, сжав колени руками.
— А я… я начал бороться не за тебя. А с тобой. Пытался доказать себе, что ты моя. И в этой борьбе потерял тебя.
Кэйтрин медленно повернулась. У неё были красные глаза. Лицо бледное, но уже не злое. Усталое.
— Ты всё ещё думаешь, что Эктор важнее? — спросила она спокойно, без обвинения.
Он молча покачал головой.
— Я думаю, что я испугался. До паники. До безумия. Я видел, как ты на него смотришь, как улыбаешься. А потом понял — ты так давно не смотрела на меня.
Она опустила глаза.
— А ты знаешь, почему? Потому что ты с каждым днём был всё дальше. Даже после того, как проснулся. Ты был рядом, но ты не был с нами. Понимаешь?
Он кивнул. Он понимал. Её голос резал острее любого крика. Потому что в нём не было гнева — только боль и усталость.
— Я не изменила тебе, Ламин. Ни разу. Ни мысленно, ни физически. Но ты уже наказал меня за это. За то, чего не было.
Он закрыл лицо руками. Ему хотелось исчезнуть. Быть кем-то другим. Лучше. Моложе. Мягче.
— Прости. Не за подозрения. За то, что не видел тебя. Что не чувствовал твоей боли. Что не спрашивал, как тебе было всё это время.
Она немного приблизилась. Не прикасаясь. Только глядя.
— Мне было страшно, — сказала она. — Каждый день. Страшно потерять тебя. Страшно, что ты не проснёшься. Страшно, что если проснёшься — ты станешь другим. Жестче. Холоднее. И когда ты вернулся — я снова боялась. Потому что ты ушёл — внутри себя.
Он медленно опустился на пол перед её кроватью. Встал на колени. Положил руки на край матраса.
— Я хочу быть с тобой. Не с тенью тебя. Не с воспоминанием. А с тобой настоящей. Пусть ты изменилась. Пусть мы оба другие. Я готов узнать тебя заново. И пусть мне придётся каждый день доказывать, что я достоин — я буду.
Она не ответила. Только протянула руку и коснулась его лица. Легко, почти невесомо.
Он приложил её ладонь к щеке. Закрыл глаза.
— Только не делай это ради Феликса, — сказала она. — И не ради того, что было. Делай ради себя. Ради меня. Ради нас. Если мы ещё можем быть «нами».
Он открыл глаза.
— Мы можем. Если ты дашь мне шанс.
Она чуть улыбнулась. Едва-едва. И этого было достаточно, чтобы впервые за много дней в нём вспыхнула надежда.
И это не было прощением. Не было финалом. Это было началом. Новым. Сложным. Но живым.
Сон... Сон.... Спать...