глава 36
Виолетта не раз предлагала мне помощь, хотела быть рядом, пока шел суд, но я отказалась. Это было выше моих сил – позволить ей узнать о моих отношениях с Андреем в деталях. Тогда она решила, что именно это мне и нужно: дистанция, – и оставила меня в покое. Если, конечно, то место, где я в итоге оказалась, можно назвать покоем. Это скорее длинная, непрекращающаяся летаргия. Я функционирую, я работаю, я дышу и стараюсь не раскисать, но все словно вполсилы, на холостых. Я часто плачу и не могу собрать себя воедино – будто я не человек, а горстка стеклянных шариков. Софи говорит, что мое состояние – не камень, а вода, оно будет меняться, мне станет лучше. Говорит, что психика – это не орган, а процесс. Но пока мне кажется, что я застряла в своем горе, как бабочка в смоле. И эта смола скорее застынет в камень, чем растворится.
– Мне кажется, ты бы быстрее встала на ноги, если бы не избегала его, – говорит Дарья. – Нам нужны близкие люди, друзья, любовники. Разговоры и секс – панацея от всего. Уверена, психолог говорит тебе примерно то же самое.
Я только головой качаю. Хорошо, что токсичные отношения не успели покалечить ее. Эта отрава разъедает быстрее концентрированной кислоты, но Дарья как-то сумела выскочить из нее раньше, чем сгорела.
– Виолетта заслуживает лучшей доли, – говорю я.
– Может, позволь ей самой решить, что есть эта лучшая доля? Она взрослый человек, – замечает Дарья, отпивая из стакана. – Когда ты виделась с ней последний раз? Если что, у меня нулевой интерес. Я с парнем одним начала встречаться. Он предсказуем, как дни недели, но после Андрея я просто тащусь от предсказуемости. Господи! Кто бы знал, что нет ничего круче предсказуемости! А еще мы идеально подходим друг другу по лунному знаку зодиака. Шутка ли! – добавляет она на полном серьезе.
Я допиваю сидр залпом, больше всего желая, чтобы Дарья сменила тему. У меня больше нет сил говорить о Виолетте. Каждый раз, когда я слышу ее имя, мне хочется упасть на пол, как пятилетка, и рыдать. Но она повторяет вопрос:
– Ну так когда? Давно?
– Мы не виделись полгода, – отвечаю я и вдруг сама ужасаюсь тому, как это долго. Это чуть ли не вечность.
– Интересно, как у нее дела. Она, наверно, уже поступила в университет, – слышу я, и из кухни выходят Диана и Вика с черничными кексами на подносах.
– Хватит подслушивать, – говорю я, закатывая глаза.
– Мы не можем, мы слишком обеспокоены твоей личной жизнью, – так серьезно говорит Вика, будто она как минимум сенатор на трибуне, а моя личная жизнь – это предмет государственной важности.
Я начинаю смеяться, и мои подружки тоже.
– Спасибо, – говорю. – Я тронута, госпожа сенаторша.
Мама заходит в комнату, садится с нами, мы и ей наливаем сидра. Она обожает моих коллег, со всеми успела подружиться. Ей кажется, что без них я бы совсем скисла.
– Миссис Дементьева, – окликает ее Дарья. – Что бы вы могли сказать нам с высоты своего жизненного опыта о мужчинах и отношениях? Я уверена, вам есть чем поделиться.
Мама смеется, пьет сидр, оттопырив мизинец, и говорит:
– Есть одна древняя мудрость, к которой я мысленно возвращаюсь снова и снова. И всем рекомендую осмыслить ее глубину. Она звучит так: если ты постоянно плачешь, находясь в отношениях, то тебе стоит остановиться и спросить себя: «Мужчина ли тот, кто со мной рядом? Или это гребаный лук?!»
Мы все хохочем, и я громче всех. Все это больше смахивает на анекдот, чем на древнюю мудрость. Но тем не менее, я тут же представляю Андрея с луковицей вместо головы и в костюме из луковой шелухи. Глаза начинают слезиться от одного воспоминания! Я мысленно стряхиваю его со своей дощечки в большой мусорный бак и закрываю плотно крышку.
* * *
Суд прошел в закрытом режиме, как и все суды по делам об изнасилованиях. Посторонней публики в зале не было. Пресса присутствовала, но журналистам запретили сообщать имена или другие личные данные в статьях или репортажах. Судья отдал им подробные инструкции касательно того, что они могут публиковать и что нет. Отец объяснил мне, что позже я могу отказаться от своей анонимности и сделать публичные заявления, но только в случае обвинительного приговора Дарею. До тех пор он тоже имел право на полную анонимность.
Я чувствовала себя защищенной, но морально была готова к чему угодно. Подробности дела по-прежнему могли просочиться в газеты. Так часто случалось. Медиа, жаждущие подробностей и готовые за них платить, – это бушующая стихия, которую невозможно контролировать одними указаниями суда.
Когда слушания близились к концу, я наткнулась на статью в интернете, которая «разоблачила» меня по фото папарацци. Нас с отцом сфотографировали, когда мы покинули здание суда через черный выход и собирались сесть в машину.
Автор статьи, анонимный журналист, утверждал, что участниками резонансного дела об изнасиловании молодой женщины прямо в доме ее родителей, вероятно, являются Мелисса Дементьева– дочь знаменитого адвоката, Дмитрия Дементьева, и Андрей Осипов – бывший партнер Дементьева по фирме. Статья была бестактной и саркастичной. Автор не скрывал удовлетворения, копаясь в деталях. «Бумеранг возмездия вернулся и ударил Дементьева прямо в голову. Он столько лет защищал насильников, причем блестяще, но теперь пришло время собирать камни. Пока неизвестно, чем закончится суд, но заранее можно сказать две вещи. Во-первых, у Дементьева хорошо подвешен язык, а во-вторых, женщинам в наше время верят куда охотней, особенно если ты миленькая девушка из хорошей семьи, с огромными глазами, полными слез».
Вот так просто. Будто главным в этой истории было не само изнасилование, не криминальная статья и не чья-то личная трагедия. Будто не было улик, видео, суда и фактов, а только неоднозначная история моего отца, над которой стоило поглумиться, и отвратительный толстый намек, что женщины склонны лишний раз лгать и строить из себя жертв.
Статью перепечатала пара новостных порталов, специализирующихся на скандальных вбросах, а после все стало достоянием соцсетей.
Я прочла о себе многое. Вещи, которые не стоило читать. В них было много враждебности, насмешки и злорадства. Один из комментаторов утверждал, что знал Андрея и тот «отличный парень», кричал, что его наверняка подставили, а я, должно быть, – одна из тех «злющих никчемных бабенок», которые не знают, как отомстить мужику. Другой оказался хорошим знатоком моих статей и, указав на их «феминистический вайб», сказал, что я неспроста замешана в этом деле. Наверняка у меня зуб на всех мужчин, включая «бедного Андрея Осипова». Третий заявил, что ходил со мной в одну школу, и помнит, что я всегда была мечтательной тихоней, которая не в состоянии за себя постоять. «Не боец», – заключил он.
Я не собиралась реагировать на весь этот мусор, но последнее особенно сильно уязвило меня.
«Окей, я не боец! – хотелось крикнуть в ответ. – Не амазонка, не Жанна Д'Арк, не Кэти Тейлор. Но неужели только бойцам полагается уважение и счастье?»
Культ силы и успеха, который наше общество довело до абсурда, мешает людям понять, что нет ничего дурного в том, чтобы быть слабым и тихим. Нет ничего порочного в мягкости или доверчивости. Я не обязана быть воином, чтобы иметь право на уважение или спокойную жизнь. Я не должна размахивать кулаками направо и налево, чтобы доказать свое право на существование. Может, стоит лечить совсем другое больное место? Может, стоит создать новый культ – культ неприкосновенности слабых, например? Или культ безусловного осуждения тех, кто угнетает и травмирует?
Боже правый, пусть мы научимся быть милосердными к тем, у кого нет сил сражаться. К тем, кто загнан в угол, лишился всех сил, потерял веру в себя. Пусть я никогда не услышу «ты сама виновата», «ты сама позволила вытирать о себя ноги», «ты видела, с кем связываешься», «ты могла уйти от него раньше – что ж не ушла?», «ты должна быть сильной», «ты должна была сделать то, се, пятое и десятое...» Пусть ни одной не посмеют сказать, что это именно ее поступки привели туда, где она в итоге оказалась.
Может быть, случится чудо и наступит день, когда жертва перестанет быть ответственной за свои беды и наконец станет ответственным угнетатель.
* * *
Андрея признали виновным. Дали тринадцать лет колонии. Его не спасли ни связи, ни адвокатский опыт, ни самый дорогой адвокат в столице. Мой отец сделал все возможное и невозможное, чтобы он не отделался легко. Он так яростно взялся за это дело, что позабыл даже о проблемах со здоровьем.
Я очень сблизилась с родителями, пока шел суд. Так, как никогда прежде. То, что со мной произошло, перевернуло их взгляд на многие вещи. Отец стал чуть ли не феминистом, перестал защищать всяких подонков в суде и занялся помощью потерпевшим. Мама с головой ушла в благотворительность. Фирма начала предоставлять бесплатные консультации жертвам насилия и передавать часть доходов в фонды помощи.
Видеть эти перемены было истинным блаженством. Меня тяготило лишь то, что я должна была заплатить так дорого, чтобы наконец заслужить их доверие и любовь. И еще печалил тот факт, что только насилие, заснятое на пленку, убедило моих родителей, что мой бывший парень – монстр. И меня до сих пор сводит с ума мысль, что я – не единственная, кому пришлось или придется пройти через подобное...
Но я стараюсь сохранять веру в лучшее. Вера – это горящая спичка в заледеневших ладонях, и пусть она почти не дает ни тепла, ни света, но уж лучше с ней, чем остаться в кромешной тьме.
* * *
В кабинете у Софи сладко пахнет ванилью, занавески колышутся на легком ветру. Когда ветер взвивает занавеску достаточно высоко, я вижу испанский ресторанчик на противоположной стороне дороги. Красно-желтые флажки, прикрепленные к фасаду трепещут на ветру, а вывеска обещает лучший хамон во всем Санкт-Петербурге.
Я вдруг вспоминаю все те слова, что шептала мне Виолетта, когда отвоевала меня у родителей и повезла домой: про Барселону, про панамку с фламинго и шорты с арбузиками. Каждый раз мне хочется и плакать, и смеяться одновременно.
– Закрой глаза, – говорит Софи, помогая мне поудобнее устроиться на диване. – Вообрази место, в котором ты бы хотела оказаться прямо сейчас. Представь его в деталях. Я дам тебе десять минут.
Мне даже воображать это место не надо. Оно и так стоит у меня перед глазами: мы с Виолеттой коротаем отпуск в Испании и только что проснулись в номере с видом на фантастическую Саграда Фамилию. На маленьком балкончике стоит столик, а на нем – цветы, чашки и наш завтрак. Нам принесли медовые чуррос и черный кофе. Мы всю ночь занимались любовью и так устали, что теперь еле шевелимся. Пытаемся проснуться, попивая кофе. Несколько крошек упало Виолетте на грудь и живот, и я наклоняюсь и подбираю их губами. Утреннее солнце купает нас в своих лучах, я хочу обнять весь мир, хочу кричать на всю Барселону, что я влюблена. «Собирайся, – говорю я Виолетте. – Мне нужно успеть показать всей Барселоне свою шикарную девушку!» Она смеется и отвечает: «Подожди, для пущей красы я должна надеть свои шорты с арбузиками!»
Не выдерживаю, открываю глаза раньше положенного срока. Воображаемая картинка так хороша, что хочется напиться.
– Расскажешь? – просит Софи, и я рассказываю.
Она постукивает пальцем по подбородку и спрашивает:
– А теперь скажи, что мешает тебе воплотить эту мечту в жизнь? Дай мне пять причин, почему это невозможно, а потом мы проверим, реальны ли эти причины.
– Первая. Я просто ненавижу отели.
– Ты ненавидишь воспоминания, в которых был некий отель. Но не все отели!
– Вторая. Я не могу заниматься любовью.
– Пока что. Но нет ни одной причины полагать, что это навсегда.
– Третья. Я не встречаюсь с Виолеттой.
– О, вовсе не обязательно встречаться с кем-то, чтобы провести уикенд в Барселоне.
Я невольно хохочу, закатывая глаза.
– Софи, ты просто прелесть.
– Это взаимно, – кивает она. – Что там дальше?
– У меня все тело в шрамах.
– Люди без ног занимаются любовью. Люди без рук занимаются любовью. Ветераны войны, между прочим, тоже. Твои шрамы – это часть твоей личной истории. Напоминание о том, что ты выжила. Это символ продолжения жизни, а не окончания. Это трещины, залитые золотом.
– Кинцуги, – говорю я, наслаждаясь тем, что именно Виолетта когда-то рассказала мне об этом искусстве.
– Именно. Многие думают, что кинцуги – это просто изысканный способ починки разбитой посуды. Но на самом деле это еще и философия принятия недостатков и изъянов. В нашем обществе царит культ совершенства: совершенных тел и совершенных изобретений. А все, что не совершенно, вызывает гнев и стыд. Мы маскируем шрамы, растяжки, стыдимся трещин и следов ремонта, прячем повреждения, избавляемся от всего, что сломано или перестало быть идеальным. А кинцуги напоминает нам, что смысл не в совершенстве, а в исцелении. Что даже если ты разрушена, разбита, травмирована – ты по-прежнему можешь жить, быть прекрасной, нужной и счастливой.
Софи просит меня назвать пятую причину, и я говорю, что боюсь провала. Не переживу еще один.
– Мы с тобой здесь, чтобы он не случился, – заключает Софи. – Все остальное – детали. Послушай, Мелисса, твое желание исполнится. Я не могу сказать наверняка, когда, в каком месте и с кем – это тоже детали, но ты точно окажешься в этом моменте – в моменте абсолютного счастья, баланса и удовлетворенности.
Софи – профессионал с огромным опытом в лечении посттравматического синдрома, работает с жертвами насилия всю свою жизнь, и я подозревала, что ее услуги стоят немало. Но Виолетта, которая нашла ее и все устроила, сказала, что это благотворительная программа и Софи консультирует меня бесплатно. Я же была так наивна, счастлива и воодушевлена терапией, что поверила этому.
Только осенью, закончив курс, я узнала, что Софи консультировала меня вовсе не по благотворительной программе. Ей заплатили по полной стоимости.Виолетта отдала все свои сбережения, чтобы оплатить этот курс. Чувствовала ответственность за меня и пыталась помочь хотя бы так, раз уж не смогла никак иначе.
И еще я узнала, что она успешно сдала экзамены в медицинский, но в итоге так и не была туда зачислена, потому что не внесла оплату за обучение.
* * *
У мистера О'Коннелла участливое, приятное лицо, но холодные, пристальные глаза. Он не из тех, кого легко разжалобить или впечатлить. Он – ректор Королевского Хирургического колледжа, куда Виолетта поступала летом.
Я только что выложила ему всю правду о том, почему Виолетта не смогла внести оплату за первый семестр, и теперь готова умолять его принять Виолетту обратно. Семестр уже начался, но мне удалось добиться аудиенции с ректором только сейчас, в октябре, до того он был занят.
– Мисс Дементьева, – отвечает тот, ласково улыбаясь и разглядывая мою визитку. – Я впечатлен вашим рассказом и я правда хотел бы помочь, но дело в том, что ее место уже занято. Ничего нельзя поделать. Не забирать же место у другого человека? А квота на их количество ограничена жесткими правилами. Все, что я могу сделать, – это пожелать удачи мисс Малышенко на экзаменах в следующем году. Она блестяще сдала их в первый раз, а значит, сдаст и во второй. Не отчаивайтесь. И я желаю вам скорейшего прогресса с лечением вашего посттравматического синдрома.
Если бы ректор просто выставил меня за дверь без объяснений, то я бы со скандалом кинулась в бой, требуя вернуть Виолетте ее место. Но, к сожалению, он страшно вежлив. И только что доходчиво объяснил мне, почему места не будет. И сражаться в этой ситуации или умолять или падать на колени, совершенно бессмысленно.
– Спасибо большое, мистер О'Коннелл, – отвечаю я, чувствуя, как жар разочарования заливает лицо и комок подкатывает к горлу. – Спасибо, что хотя бы выслушали меня. Я действительно ценю это.
Я прощаюсь, и только на пороге меня настигает мысль, что я могу предложить ему что-то взамен. Написать о нем большую хвалебную статью или предложить ему любую юридическую помощь в фирме отца. Но я вовремя включаю мозги. Один потерянный год не стоит того, чтобы предлагать взятку. Да еще и бросать тень на имя Виолетты подобными предложениями – просто верх безрассудства.