глава 37
– До свидания, мистер О'Коннелл, – говорю я напоследок, затягивая шарф и вынимая из кармана перчатки. – Простите, если отвлекла вас от важных дел. Я должна была попытаться, потому что Виолетта так часто спасала мне жизнь, что я сбилась со счета. Она будет восхитительным врачом в один прекрасный день, я уверена в этом, а также в том, что университет только выиграет, приняв такого студента. Правда. Вот, пожалуй, теперь я сказала все, мистер О'Коннелл.
На выходе из университета я останавливаюсь, перевожу дыхание и смотрю на небо – синтетически голубое, будто выкроенное из полиэстра. Шум и суета города будоражат, люди спешат по своим делам, кутаясь в плащи и сжимая в руках кофейные стаканчики. Разочарование лежит на сердце и бессилие валится горой на плечи. На парковке у машины меня уже дожидается моя команда поддержки. Я говорю им, что миссия провалена. Диана сует мне кофе в руки, Вика готова обматерить всех О'Коннелов, Даша приказывает не раскисать. Им только не хватает чирлидерских помпонов и плаката с надписью «Мелисса, вперед!».
– Ничего, зато ты боролась, – говорят они, разглядывая мое кислое лицо.
– Без результата.
– В карму все равно зачтется, – вещает Дарья. – Небо все записывает в свой голубой блокнотик.
* * *
Шесть месяцев и четыре дня.
Мне кажется, я начинаю забывать, как она выглядит, смеется, держит сигарету, целуется...
Вчера я едва не разревелась, когда увидела «Унесенных ветром» в книжном магазине. Ее имя преследует меня повсюду. Многие вещи вызывают такие сильные, болезненные ассоциации, что приходится избегать их. Я почти не заказываю корейскую еду, стараюсь не ездить в Таллу или в те места, где мы бывали вдвоем, и давно удалила из своего плейлиста все песни Мика Фланнери – мы с Виолеттой слишком часто слушали их, пока были вместе.
«На самом деле это хорошее время, чтобы встать на ноги, осмыслить пережитое, понять, что тебе вообще нужно от отношений с кем бы то ни было, и самое главное – залечить свою травму, – однажды сказала Софи. – Не залечив ее, не стоит начинать встречаться даже с самым прекрасным парнем. Самолет с неисправным шасси будет раз за разом терпеть катастрофу, как бы хорошо он ни летал...»
Теперь, постфактум, я понимаю это. Слишком много забот и переживаний можно подкинуть другому человеку, если не исцелить то, что у тебя болит.
Но также я осознаю, что другие люди могут быть важной частью твоего исцеления. Нужно только найти баланс. Когда я встретила Виолетта, мне нужны были поддержка, защита и новая модель отношений, которую я могла бы примерить на себя. Все равно что носить военный комбинезон целый год, а потом вдруг увидеть роскошное платье в витрине – любая не устояла бы. Мне нужно было поверить, что я создана не только для грязи, траншей и перебежек под пулями, но и для бала, танца с галантным партнером, прогулки на карете под звездным небом.
И Виолетта легко убедила меня, что да, для бала и кареты я создана тоже. Вернись я вдруг в прошлое, я бы начала встречаться с ней снова. Без сомнений. Чего бы это ни стоило. Я бы швырнула себя навстречу ее любви, как парашютисты швыряют себя навстречу небу. Я хотела выжить после отравления, а она была антидотом, который мне сама судьба протянула на блюдце. Она была самым драгоценным подарком из всех, что получала. Без пафоса и преувеличения именно так. И пусть я потеряла этот подарок раньше, чем успела до конца развернуть оберточную бумагу, я не жалею о том, что обладала ею – пусть даже так недолго.
Это были целительные и очень добрые отношения. Мы не проецировали друг на друга свои травмы, не впали в нездоровую созависимость и ничего не требовали друг от друга, кроме человечности и адекватности. И даже то, что Виолетта не преследовала меня после расставания, не названивала, не давила, а уважала мое решение, – стало еще одним подтверждением, что эти отношения были прекрасны.
Возможно, однажды я наберусь смелости начать с кем-то роман. Виолетта к тому времени наверняка тоже кого-то встретит – женщины не настолько слепы, чтобы не увидеть бриллиант среди гравийной крошки. Не знаю, пересекутся ли наши дороги снова, но, как бы то ни было, я не смогу забыть чувство защищенности, покоя и полной расслабленности, которое испытывала рядом с ней, и всегда буду искать в отношениях нечто похожее.
В конце концов, в моем багаже есть не только мрак, боль и стыд, Виолетта оставила в нем множество драгоценных вещей: доброту, нежность, готовность стоять со мной на одной ступеньке – не выше и не ниже, и глубокую уверенность в том, что я сексуальна и достойна любви. Я буду хранить все эти драгоценности, доставать время от времени, пристально разглядывать, перебирать и помнить.
Чтобы однажды не пропустить в ком-то другом.
Я снова слышу песню «Trouble», пока еду от психолога домой. Ее слишком часто крутят по 104FM, пора бы запомнить и держаться от этой радиостанции подальше. Воспоминания накатывают взрывной волной. Лицо начинает гореть, будто я стою у костра. Под эту песню мы с Виолеттой однажды танцевали на балконе. На мне был ее пиджак, а под ней – ничего. Я так бесстыдно жалась к ней, что она завелась и шепнула мне, что мы сейчас – просто бесплатное порно для всей улицы. «Наконец-то мир дождался этичного порно», – объявила я, и она рассмеялась.
Какой же нескончаемой эйфорией были те дни, я с утра до ночи чувствовала себя пьяной без алкоголя...
Ну вот я снова думаю о ней.
Больно, глаза на мокром месте. Я ищу бумажные салфетки в бардачке и внезапно нахожу ту самую зажигалку. «Если хочешь секса со мной, то улыбнись, когда отдашь ее обратно».
«Пожалуйста, хватит!» – обращаюсь я ко вселенной, захлопываю бардачок и в этот момент вижу, как меня обгоняет курьер – какой-то незнакомый парень, но у него такая же куртка со светоотражающими полосами, как у Виолетты, и это просто разрыв сердца.
Практически все – разрыв сердца вот уже шесть месяцев. Все напоминает о ней, включая сегодняшний вечер – он ужасно похож на тот, когда мы с Виолеттой впервые встретились: снова льет дождь как из ведра, вода смешивается с воздухом, огни габаритных огней так ярко отражаются от мокрого асфальта, что кажется, дорога сделана из стекла.
Чувство дежавю внутри сильнее порывов ветра и шума дождя. Кажется, что я перенеслась в прошлое и сегодня – тот самый день, когда мы с Виолеттой впервые встретились.
Я даже вижу впереди силуэт велосипедиста и тайно желаю, чтобы я в этот миг действительно оказалась в прошлом. Пусть велосипедист потеряет управление, пусть проезжающий мимо курьер остановится, пусть я выбегу из машины и снова увижу ее – мою судьбу с глазами, зелеными , как кроны деревьев...
Но на этот раз велосипедист не падает. Он уверенно мчит вперед, пока не растворяется в ночи.
* * *
Я люблю позднюю осень. Промозглые туманные утра и ранние вечера, запах дыма из каминных труб и низкое небо. Затяжные дожди, окна в бриллиантах мелких капель, красные ягоды и желтые листья. А еще увядшие розы и ветер, поющий в каминной трубе.
И разливающаяся в воздухе тоска по чему-то, чего ты никогда не знала и никогда не имела.
Наверное, осень – это перманентное состояние моей души. Время остановиться, оглянуться, сжечь мосты, построить новые. Отпустить то, что тревожит. Исцелить то, что болит. Забыть все, что должно быть забыто. Ну или хотя бы попытаться.
Я снова на вечеринке – на этот раз празднуем Хэллоуин в гостях у Дианы. Дом весь в бумажных скелетах, пластиковых черепах и войлочных воронах. Я весь день вырезала Джокера из тыквы и пекла ореховое печенье вместе с Машей, дочерью Дианы. Вечером приехали Вика и Даша на машине, украшенной акриловой паутиной. Осталось раздать конфеты соседским детям, разлить по кружкам глинтвейн и включить ужастик, который будет больше смахивать на комедию. После всего, что я пережила, кино больше не в силах меня испугать.
Я не фанат Хэллоуина: не люблю видеть кровь или синяки, даже нарисованные. Радуюсь, когда время близится к глубокой ночи, и поток ряженых детишек резко иссякает. Последние посетители приходят ровно в девять. Дверной звонок хохочет ведьмовским смехом. Я вытираю руки о передник, распахиваю дверь и несколько долгих секунд не могу прийти в себя от изумления.
– Мелисса, открой! – командует Диана из кухни. – Там не дети, а доставка! Я заказала еду.
Я и сама уже вижу, что это не дети.
Сердце бьется как сумасшедшее. Перед глазами будто взорвался воздушный шар с конфетти: все мелькает, кружится и блестит. Руки дрожат так сильно, что я прячу их в задние карманы брюк.
Виолетта стоит у нижней ступеньки крыльца: в одной руке бумажный пакет, в другой – черный глянцевый шлем – очевидно, пересела с велосипеда на мотоцикл. Капли дождя блестят на кожаной куртке. Волосы стали чуть длиннее, только виски, как обычно, выбриты под ноль. Я разглядываю ее, жадно поедаю глазами. Меня словно парализовало, я не могу сделать ни шагу, стою как статуя на пороге и не шевелюсь. Внутри – боль страшной силы и такая же эйфория.
Виолетта разводит руки в стороны, раскрывая объятия, и я срываюсь с места. Сбегаю по ступенькам и оказываюсь в ее руках. Она обнимает меня, прижимает к груди. Золотая пыль плывет перед глазами, как перед обмороком. Я обвиваю руками ее шею, она пахнет дождем и духами, аромат которого я мгновенно узнаю: я столько раз засыпала, дыша им. Ощущение узнавания и близости такое сильное, что я чувствую себя пьяной. Пьяной, обкуренной, наевшейся экстази.
– Лисса? Это правда ты? – говорит она, взяв мое лицо в ладони. – Как ты?
– Хорошо. Вроде бы. А ты? – спрашиваю я.
– В полном шоке. Не ожидала увидеть тебя здесь.
– Я тоже, – говорю я, вцепившись в ее плечи. – Но сейчас шок пройдет и, клянусь, я врежу тебе за то, что ты сделала.
– Что я сделала? – вскидывает бровь она и закусывает губу, пряча улыбку.
– Пожертвовала обучением ради меня. Выложила все, что у тебя было, за самого титулованного психолога, у которой запись на три года вперед и которая написала книгу о посттравматическом синдроме! Ты в своем уме? Ты хоть понимаешь, что ты натворила?
– Я в своем уме, – улыбается Виолетта, поглаживая мою щеку. – И я ничего не потеряла. Серьезно. Год – это ничто. Смотри, уже октябрь, до нового года рукой подать, а там всего ничего и снова вступительные экзамены.
– А вдруг тебе не повезет с ними во второй раз?
– Это не вопрос везения, – отвечает Виолетта, по-ребячески задорно. – Это вопрос моей гениальной памяти, а ее мне, надеюсь, не отшибет до следующих экзаменов.
– Уж я надеюсь, что не отшибет!
– Лучше скажи, как терапия? Тебе легче?
– Легче! – рявкаю я, тыча пальцем ей в грудь. – Но не меняй тему! Если вдруг снова захочешь распродать ради меня последнее, то поинтересуйся моим мнением! Мне приятна твоя забота, но не ценой твоего будущего, ясно?!
– Тебе нужна была помощь, и срочно. Все остальное могло подождать. А теперь я хочу, чтобы ты прекратила переживать обо мне, прямо сейчас, а не то я приму жесткие меры, – говорит она с улыбкой.
– Жесткие меры? Это какие же?
– Не знаю, увезу тебя в кофейню и буду поить кофе, пока не лопнешь.
– Запредельная жестокость.
– Вот именно. Или в парк аттракционов, где посажу на «вертолетики». Будет страшно, очень, но ты не сможешь убежать, пока вертолетик не остановится.
– Боюсь, твой злодейский план не сработает. Ты же знаешь, что это мой любимый аттракцион?
– Знаю, – сознается Виолетта.
– Мучитель из тебя не очень. Просто беда.
– Вот черт. Надеюсь, с этим можно как-то жить.
Я снова смеюсь, и она тоже. Боже, как же хорошо с ней рядом. Как спокойно и легко. Все в ней обволакивает меня, как шелковый кокон, как сахарная вата, как теплый плед. И мысль, что я сглупила, когда отказалась от нее, вдруг пронзает меня как копье. Она смогла бы исцелить меня, если бы я дала ей достаточно времени. Конечно, она смогла бы...
Есть люди, за которых нужно держаться. Они являются к нам в самое мрачное время жизни, и там, где они идут, расступается тьма, разбегаются монстры и всходят цветы сквозь толщу пепла и битого стекла. Эти люди не будут безупречны, всесильны и порой сами будут нуждаться в заботе, но в их отношении к тебе, нежности и доброте можно найти исцеление даже от смертельного яда.
Я убираю руки с ее плеч, утираю лоб. Я не хочу прощаться, но не держать же ее здесь до утра, вцепившись в ее куртку. Смотрю Виолетте в глаза, переминаюсь с ноги на ногу, как потерявшийся ребенок, и не знаю, как отпустить ее, не потеряв лицо и не разревевшись у нее на глазах.
Виолетта протягивает мне пакет с едой, который я машинально беру. Она не торопится прощаться. Ее глаза блуждают по моему лицу, будто стараются запомнить перед очередной долгой разлукой. Я тоже не знаю, когда мы увидимся снова и увидимся ли вообще, и эта неопределенность внезапно пугает меня до дрожи. Как приставленный к боку нож.
Выдыхаю. Заставляю себя улыбнуться, хотя все плывет от непролитых слез. Пора прощаться. Я убью Диану за такие шутки, вот что. Могла бы предупредить! К таким встречам нужно морально готовиться за полгода! А потом наверно пойду поплачу в туалете, подальше от чужих глаз, как делаю это каждый день последние полгода.
– Как я и думала, там жуть, что творилось, – вдруг говорит Виолетта. – Прости, что не меня было так долго. Но теперь я тут и готова услышать ответ на свой вопрос.
– Какой вопрос? – переспрашиваю я, вообще не улавливая, о чем она.
– Ты по-прежнему хочешь расстаться? – с улыбкой спрашивает она.
И тогда до меня доходит.
Она предлагает мне вообразить, что мы не расставались вовсе. Предлагает сделать вид, что не было никакой разлуки. Она просто вышла за едой, как и обещала мне в палате больницы, а теперь наконец вернулась с тремя коробками горячей «Маргариты»...
Я качаю головой и всхлипываю так громко, что за моей спиной отворяется дверь. Полоса яркого света падает на крыльцо. Мы с Виолеттой стоим, как преступники в луче прожектора. Ну или как звезды Бродвея на засыпанной листьями сцене.
– Мелисса, все хорошо? – шепотом спрашивает кто-то из подруг у меня за спиной. Не могу разобрать, кто именно, душат слезы. Я только киваю в ответ. Жду, когда дверь снова закроется, и шагаю Виолетте в объятия. Она обнимает меня, зарывается лицом в мои волосы и выдыхает – будто некий бесконечный, выматывающий марафон наконец окончен.
Теперь все точно будет хорошо.
Октябрьский холод лезет под свитер, руки заледенели, но я чувствую такое блаженство и такую легкость, как будто гравитации больше нет и меня унесло в небо. Я пробиваю головой облака, несусь сквозь звездную пыль, нагреваюсь так сильно, что начинаю светиться.
Люди превозносят любовь, словно это некое абсолютное благо, стопроцентный рецепт счастья, золотой слиток. Но любовь может быть опасна, токсична и разрушительна, если в ней нет доброты.
Будь у меня минута на трибуне, я бы хотела рассказать всему миру, что любовь, как стихия, может быть разной. Как облака, может принимать любые формы. Как небеса, может быть и сказкой в неоновых оттенках, и угольным мраком. Ты можешь нарваться на такую любовь, из-под которой будешь выползать полуживой, как из-под бетонной плиты. Любовь – не всегда солнечные зайчики и хрустальные снежинки. Иногда это катастрофа: радиация, вулканический пепел и кислотные дожди...
А доброта – это теплая куртка. Это крепкие стены. Это крыша, свет, камин, кружка какао и запах горячего пирога. С добротой ты точно выживешь. С ней ты никогда не окажешься по горло в грязи в ледяной канаве. С добротой ты можешь отдаться чувствам без риска погибнуть. Что бы ни творилось под небесами – затмения или торнадо, дожди или снегопады, зима или зной – все будет прекрасным рядом с тем, кто к тебе добр.