глава 33
– Я люблю тебя, – повторяла Виолетта. – Очень люблю. Хоть ты и слегка неумела.
– Что?
– Но мне нравится твоя неумелость, – продолжала она, – и холодность. Ты как бревно, обтянутое кожей. Снаружи прекрасна, но внутри – дерево. Мертвец. Мне нравится, что ты всегда такая сухая, как песок в пустыне. Нравится, что тебе больно. Потому что только боль и отличает тебя от мертвечины.
Я глянула через плечо, чтобы убедиться, что Виолетта просто шутит, грубо и мерзко шутит, но Виолетты больше не было. Рядом со мной на кровати сидел Андрей. Его член выскользнул из меня и теперь колыхался на воздухе. Как раскаленный железный прут, светился в темноте. Руки со вздутыми венами снова потянулись ко мне. Я завизжала, оттолкнула его и упала с кровати. Свалилась на задницу и поползла прочь.
Андрей поднялся с кровати и стал наступать. Его член раскачивался перед ним, как третья конечность, и шевелился, как щупальце осьминога. Я завизжала, вскочила на ноги и бросилась к двери.
Я бежала по коридорам гостиницы в чем мать родила, не обращая внимания на персонал и других постояльцев, пока не увидела огромную стеклянную дверь, ведущую на террасу. У меня не было времени дожидаться лифта, а на террасе наверняка есть пожарная лестница. Андрей был уже близко, следовал за мной по пятам, размахивая руками – такими огромными, что могли бы переломить меня пополам, как спичку. Я уже слышала его шаги и его звериный крик.
Дверь на террасу оказалась заперта. Я толкнула ее плечом, но она не поддалась. Стекло было толстым, но в ту минуту я была готова сразиться даже с пуленепробиваемым триплексом. Мне нужно было вырваться отсюда, убежать и спрятаться, иначе ад, иначе смерть.
Я сорвала со стены картину в тяжелой раме и ударила по стеклянной двери. Вложила в удар всю силу, которой внезапно у меня стало хоть отбавляй. Я могла бы снести стену, если бы захотела.
Стекло брызнуло во все стороны, водопадом хлынуло вниз. Мои ноги обожгла волна осколков, и я упала прямо на ковер из раскрошенного стекла. Я не думала, что его будет так много. Оно было повсюду: стеклянное море, океан. Я не могла встать, как ни пыталась...
– Мелисса! – услышала я позади, и в эту секунду еще один огромный кусок стекла выпал из дверной рамы и с грохотом разлетелся. Веер осколков обжег мои ноги, бедра, грудь.
– Не двигайся! – снова и снова повторял Андрей, склонившись надо мной и протягивая ко мне свои огромные, страшные руки. – Только не двигайся!
Вокруг начал нарастать гул голосов, крики, топот.
– Да пошел ты! – выдохнула я. – Я буду двигаться! Я больше никогда не буду удобной, молчаливой вещью, которой ты можешь пользоваться!
– Лисса! Не шевелись! Ты делаешь себе хуже!
Я моргнула: Андрея больше не было. Надо мной склонилась Виолетта, бледная как смерть. Я протянула руку, чтобы коснуться ее лица, и увидела, что она вся в крови. Голова закружилось, все вокруг поплыло.
Виолетта подняла меня с пола, подхватила на руки, прижимая меня к себе. Кусочки стекла падали на пол со звоном, будто она вынула меня из ванны, наполненной стеклянной крошкой.
Странное спокойствие наконец разлилось внутри: мне больше не было страшно. В голове было пусто и тихо. Только Виолетта без остановки кричала кому-то:
– Ремень? Галстук? Что угодно!
Она пыталась спасти меня, пыталась остановить кровь, которая хлестала из моих порезов, пропитывая столетние ковры «Шелбурна».
– Не нужно, – пробормотала я. – Я все равно не смогу жить после всего, что он сделал со мной. Остановись. Пусть все закончится здесь.
– Шарф подойдет тоже! – крикнула она кому-то, потом склонилась ко мне и прошептала, хрипло и прерывисто:
– Не закончится, Лисс. Я не отдам тебя этой тьме.
Я хотела, чтобы следующий день не настал. Мечтала, чтобы мне больше не пришлось открывать глаза. Но он наступил, ввалился в комнату, серый, безжалостный, невыносимый. Проник под мою одежду, под ногти, под веки и заставил вспомнить обо всем, что случилось вчера. У тех, кого подвергают пыткам, обычно не спрашивают, хотят они этого или нет. Их просто пытают.
Я отошла от снотворного и увидела родителей у моей постели. Мама плакала. Отец сжал голову руками, будто хотел раздавить.
– Как ты? – в один голос спросили они.
– Виолетта не виновата, понятно? – тут же сказала я, как только поняла, где нахожусь. – Она ни при чем вообще. У меня случился нервный срыв, Виолетта спасла меня, даже не думайте хоть слово ей сказать.
– Тихо, тихо, – зашептала мама, аккуратно убирая волосы с моего лица. – Мы и не думали ни в чем обвинять ее.
– Хорошо, – кивнула я, внезапно снова чувствуя кошмарную усталость. – Где она?
– Говорит с врачом, скоро вернется.
– Хорошо, – беззвучно повторила я, исчерпав весь запас сил.
– Мы обратились в полицию, Андрей арестован, – сказал отец. – Тебе нужно будет только поговорить со следователем, дать показания и написать формальное заявление. Не обязательно прямо сейчас, пусть тебе станет лучше. Я подготовлю все документы, все улики...
– Дима, – остановила его мать, – это подождет.
– Знаю, что подождет, – ответил он. – Просто хочу, чтобы ты знала, дочка, – он снова повернулся ко мне, – что тебе не о чем переживать. Мы обо всем позаботимся, а ты поправляйся, ладно?
Я кивнула, не поднимая глаз. Обе мои руки были перебинтованы до локтя. Бандаж чувствовался на ногах тоже. Я приподняла край одеяла и увидела, что меня всю перетянули бинтами, даже живот и таз. Кое-где сквозь ткань проступили багровые пятна.
Я знала, что на этот раз не отделаюсь легко. Это уже не просто синяки или ссадины, которые сходили без следа. На этот раз шрамов будет столько, что я больше никогда не смогу надеть платье. Никогда не почувствую себя красивой. Никогда не отважусь раздеться перед кем-то. Да и не придется раздеваться. Моя последняя ночь была вчера.
И больше не повторится.
– Вы же ничего не сказали ей? – спросила я. – О том, что сделал Андрей. Я не хочу, чтобы Виолетта знала.
– Не сказали. Но будет суд, Мелисс, на котором тебе нужно будет присутствовать. Ты не сможешь скрывать все. Если вы встречаетесь, то она узнает рано или поздно.
– Она не узнает. Судебный процесс пройдет в закрытом режиме, я имею право на конфиденциальность. Не нужно впутывать Виолетту во все это.
– Она смогла бы поддержать тебя, если бы ты рассказала ей.
Нет. Ни в одном языке мира не было подходящих слов, чтобы рассказать ей, что со мной случилось.
* * *
Виолетта вошла в палату, и мои родители быстро распрощались. Я ждала от них враждебности, подвоха, косых взглядов, но зря. Отец хлопнул Виолетту по плечу, мать поцеловала на прощанье.
– Кажется, твоих родителей подменили, – улыбнулась она, опускаясь на колени рядом с моей кроватью. – Как ты?
Она вела себя как ни в чем не бывало. Будто вчера ничего не произошло. И вообще будто мы сейчас не в больнице, а на курорте, и единственная наша беда – это плохая кухня и односпальная кровать. Она храбрилась, шутила, но я видела ее лицо, серое и уставшее, круги под глазами, искусанные губы, ссадину на щеке, разбитые кулаки. Когда она бежала за мной по коридорам «Шелбурна», голой и визжащей, ее пытались остановить другие постояльцы, решив, что она угроза. Ей пришлось драться, чтобы продолжить путь и догнать меня раньше, чем случится непоправимое.
Вместо ночи любви я снова заставила эту девушку пройти через мыслимое и немыслимое унижение. Втянула ее в сомнительную авантюру под названием «Мелисса Дементьева и ее дерьмо». Господи, я настолько неадекватна, что даже галлюцинирую без наркотиков! А что же будет завтра? Я прыгну с балкона, а на нее укажут пальцем? Я наглотаюсь таблеток, а ее назовут дилером? Я буду разжигать костер, а ей придется танцевать на углях?
Отношения – это не только веселье. Отношения – это не просто блажь. Это еще и ответственность. Способность позаботиться о другом человеке, когда он нуждается в помощи. Взять все в свои руки, когда он не в состоянии. Это способность подарить ему лучшую жизнь из всех возможных.
– Я бросаю тебя. Все кончено, – сказала я, когда Виолетта взяла меня за руку.
Слезам я не позволила пролиться, так что они потекли в горло. Я хрипло закашлялась.
– Кончено, – повторила я, едва веря тому, что говорю.
– Окей, – ответила Виолетта так просто, как будто речь шла не о наших отношениях, а о какой-нибудь футболке, которую я больше не желала носить.
– Почему ты не воспринимаешь меня всерьез? – проговорила я. – Я не шучу. Я больше не хочу быть с тобой. Ты можешь начать нормальные отношения с кем-то другим.
– Я знаю, что ты не шутишь, Лисса, – ответила она, хмурясь. – Просто не хочу обсуждать это сейчас, когда ты только-только отошла от снотворных.
– Мое решение не изменится, даже когда я отойду полностью. Ты не будешь с такой, как я.
Виолетта с минуту молчала, поглаживая мои руки. Я избегала смотреть ей в глаза. За окном стоял серый сумрак, мельчайшие капли дождя заволокли стекло вуалью. Хотелось плакать, громко, навзрыд.
– С какой «такой»? – спросила она.
– С... ненормальной.
– Послушай, – сказала она. – А что такое эта пресловутая нормальность? Кто ее определяет? И почему мы так ее превозносим? Мы не идеальны. Нас не создают по чертежам или безошибочным схемам. Мы рождаемся несовершенными, живем несовершенными и умираем несовершенными. Ты травмирована, но почему думаешь, что для меня это будет проблемой? Тебе больно, но почему я не могу разделить с тобой эту боль? Ты проходишь через сложный период в своей жизни – но почему ты решила, что это делает тебя хуже тех, у кого нет никаких проблем? Меня не напрягает, что мы год не будем заниматься сексом. Или два. Или столько, сколько нужно. Не напрягает помогать тебе справиться с этим. И меня совсем не пугает этот период в нашей жизни. Это период, Лисса, это не навсегда. Я не сторонник теории «все пропало». Ничего не пропало, пока солнце светит.
Я перевела взгляд на окно. Солнце, словно подыгрывая Виолетте, вышло из-за туч и теперь освещало застывшие на стекле капли. Но оно было тусклым и меланхоличным, как улыбка суицидника.
Я ничего не ответила. Не знала, что тут можно ответить.
– Давай сделаем так, – предложила Виолетта, коснувшись моего лица. – Я съезжу в город за едой, раздобуду тебе что-то вкусное. Займет полчаса-час, там жуть, что творится. А когда вернусь, ты окончательно придешь в себя и скажешь, что ты решила.
– Я скажу сейчас...
– А я не приму твой ответ сейчас, – сказала она спокойно.
Она на удивление хорошо держалась. Или просто начала понимать, что я говорю резонные вещи. К черту эмоции. Это было лучшее, что я могла ей предложить.
– Боюсь, у тебя нет выбора, – сказала я. – Прощай, Виолетт.
Прощай, лучшее, что со мной случалось.
* * *
Виолетта поцеловала меня в лоб, сказала, что не будет прощаться, и ушла. И внезапно в комнате стало пусто. В моем сердце стало пусто. Моя жизнь стала пустой. Черный, невыносимый вакуум заполнил все. Я выбралась из постели и подошла к окну, едва шевеля туго перебинтованными ногами. Я пыталась осмыслить все, что произошло. Я пыталась осмыслить, что между ней и мной все кончено.
В комнате остался едва уловимый запах ее духов. На моем лбу тлело прикосновение ее губ. В сердце засели ее слова – все до единого, которые она сказала, пытаясь изменить мое решение. Но ее самой здесь больше не было.
Матерь божья, все правда кончено.
Я вцепилась пальцами в подоконник, сглатывая слезы. Воспоминания пролетели вихрем перед моим мысленным взором, и какими же яркими они были. Это было лучшее кино на свете. Вот мы с Виолеттой впервые заговорили, стоя под козырьком дома, идет дождь, ее волосы промокли, и еще она смотрит на меня так, будто внезапно узнала во мне знакомого человека... Вот мы с ней впервые оказываемся в одной машине. Снаружи ночь, зато в салоне тепло и тихо, и меня сводит с ума запах ее духов... Вот мы впервые поцеловались, и мне и жутко, и хорошо одновременно: ее близость пьянит, как вино... А вот я впервые оказываюсь у нее дома, мне больше некуда идти, немного некомфортно, потому что по большому счету мы едва знакомы, но сердце шепчет, что все будет хорошо. Здесь со мной точно все будет хорошо... А вот Виолетта впервые читает мою статью, сидя на балконе с ноутбуком и тонкой сигаретой: у нее закончились свои и она попросила у меня. Она выглядит до того гламурно в эту минуту, что мне хочется смеяться...
А потом – плакать, когда я возвращаюсь в настоящее и вспоминаю, что произошло. Мое лицо, лоб, рот – все перекосила судорога. Я вижу свое отражение в стекле – жуткое, пугающее, застывшее в беззвучном рыдании.
Что если, отказавшись от нее, я перерезала тот последний трос, который удерживал меня над пропастью, и сама обрекла себя на погибель?
* * *
Из больницы я вернулась в родительский дом. Моя комната была заставлена коробками. Виолетта по моей просьбе вернула мои вещи, пока меня не было. Я не сразу взялась за эти коробки. Два дня они стояли нетронутыми, как памятники моей прошлой жизни. Картонные гробы, в которых я похоронила наши отношения.
На третий день я открыла одну из них, достала стопку аккуратно сложенной одежды. Я представила, как Виолетта собирает все в коробки, в комнате хаос и страшная тишина, как среди руин города, в котором все погибли. На столе – бутылка виски. Она соберет все вещи, а потом напьется.
Я представила, как она выходит на балкон и зажигает первую за полгода сигарету. Она бросила курить, но плохие привычки никогда не уходят полностью, они просто подкарауливают нас там, где мы упадем.
«Прекрати, – сказала я себе. – Она не будет напиваться или курить. Она справится, она сильная».
Джон позвонил мне однажды, спросил, что стряслось. Виолетта взяла отгул на несколько дней и совсем не отвечала на его звонки. Я призналась, что мы расстались. Джон долго молчал. Наконец вымолвил, что уж лучше б коронавирус его подкосил, чем эти новости. Спросил, как я и не нужно ли чего.
– Присмотри за ней, ладно? – попросила я.
– Это само собой, – ответил он.
– Я надеюсь, она будет в порядке, – сказала я.
– Есть такая корейская поговорка, Мелисса: если даже небо рухнет, отверстие, чтобы вылезти, найдется, – ответил Джон.
Я начала посещать психолога после того, как вышла из госпиталя. Ее нашла для меня Виолетта. Написала мне письмо и попросила связаться с ней. Два раза в неделю я приезжала к Софи в клинику на терапию. Это были долгие и непростые разговоры, после которых я чувствовала себя окрыленной и опустошенной одновременно.
Было не просто рассказать о моих отношениях с Андреем и об их последствиях. О моих панических атаках и о том, что произошло со мной в гостинице. Иногда я очень сильно плакала. Иногда злилась. Иногда просто не могла взять себя в руки от отчаяния. Но постепенно эти реакции стали смягчаться, словно, облекая чувства в слова и переживая их заново, я начинала по-другому реагировать на воспоминания.
Осколки стекла, которые я так долго носила за пазухой, начали превращаться в ожерелье из стеклянных бусин. Я по-прежнему была обречена носить их до конца жизни, но хотя бы их края больше не резали кожу.
В целом мне становилось лучше день ото дня. Черная полоса понемногу перетекала в серую – чернила размывались водой. Раны на руках и ногах заживали. Виолетта часто снилась мне, и я чувствовала себя рожденной заново каждое утро: она словно незримо обнимала меня ночами...
Только одно известие выбило у меня почву из-под ног. Я узнала, что Андрей вышел под залог и до самого суда будет на свободе.
– Это обычная практика, но не волнуйся, по распоряжению суда он не имеет права приближаться к тебе или как-либо связываться с тобой, – сказал мне отец.
Я ничего не ответила, но чувство было такое, как будто только что посмотрела экстренный выпуск новостей, в котором сообщили, что тигр-людоед сбежал из зоопарка и бродит по городу.