глава 31
– Вот это преданность, старина. Береги ее, – услышала я слова второго полицейского, Максима. – Боюсь, даже моя жена не прикрыла бы меня так, как твоя девушка, а мы с Оксаной уже двадцать лет вместе!
– Мелисса забыла, что я дома. Я собиралась уйти на работу, – пояснила Виолетта. – Мы добропорядочные граждане. Просто святые. Ну, вы и сами в курсе.
– Да никаких сомнений, подруга, мы ни на что не намекаем, – заговорили те, хихикая.
– Да в задницу идите, – рассмеялась Виолетта.
Она пришла ко мне в ванную и обняла.
– Лисс, ты в порядке? – спросила она, с улыбкой разглядывая мое лицо.
– Боже, я так испугалась, Виолетт. И мне так стыдно, что я подумала, что ты могла снова нарваться на проблемы с полицией. Я не знаю, почему я соврала им. Это был просто... неконтролируемый порыв защитить тебя, клянусь, я не считаю, что ты до сих пор делаешь что-то противозаконное!
– Тихо, тихо, – сказала она, обхватив мое лицо ладонями. – Ты не сделала ничего, что могло бы меня уязвить. Наоборот! Господи, моя девушка готова врать полиции ради меня! Да я просто на седьмом небе от счастья.
– Правда? – буркнула я, пряча лицо у нее на груди.
– Да. Идем я представлю им тебя. Они слышали о тебе уже не раз, осталось познакомить.
– Теперь они будут думать бог весть что обо мне!
– Или завидовать мне! – рассмеялась она. – И уж поверь, если они смогли записать в друзья бывшую наркокурьершу, то твой нимб их просто ослепит.
– Нимб, конечно, – закатила глаза я. – Значит, они в курсе, что у тебя был срок?
– Да. Но их больше волнует мое умение забивать мяч в ворота, чем мое прошлое. Парни скорее отмажут меня перед законом, чем лишатся игрока в команде.
– Шутишь...
– Шучу. Идем. Возможно, они будут подкалывать тебя на эту тему, но это невинные шутки.
– О, господи, надеюсь не будут.
Мы с Виолеттой вышли из ванной, и я тут же услышала:
– Полиция, вы арестованы!
Все смеялись так громко, что я снова покраснела. Лёша протянул мне руку и сказал, что рад знакомству. Я пожала его ладонь, нервно улыбаясь.
– Если бы можно было умирать от смущения, то я бы уже давно лежала вот тут посреди гостиной, остывшая, – сказала я.
– О нет, мисс, спасибо, но нам такого добра и так хватает, – оглушительно рассмеялся Леша.
Мы долго гоняли кофе и говорили – в основном о регби и чемпионате среди непрофессионалов, в котором их клуб тоже решил поучаствовать. Мне понравилось, что у Виолетты есть друзья среди полицейских. Что она не записала Гарду в список личных врагов и не пыталась убедить всех вокруг, что она – ангел небесный, когда-то несправедливо брошенный за решетку, а полиция – подонки, испортившие ей жизнь.
В Виолетте было качество, которое мне безумно нравилось: ответственность за себя, свою жизнь и свои поступки. Здоровое, критическое отношение к себе и полное отсутствие самовлюбленности. В ней вообще не было нарциссизма или самолюбования. Она ни разу не выделывалась передо мной, не рассказывала, как она крута, не пыталась казаться кем-то, кем она не была. Не самоутверждалась, принижая других. Не старалась возвыситься, доказывая, что все вокруг – мусор, а вот она – золотой соверен.
Я так привыкла к тому, как вел себя Андрей, что Виолетта просто сводила меня с ума своей адекватностью. Я таяла от восторга, когда вместо того, чтобы жаловаться на правительство, или судьбу, или соседей, или налоги, или полицию, или обвинять кого-то в своих бедах, она просто говорила, что жизнь не сахар – но это не повод расстраиваться. В ней был огромный резерв силы и веры в лучшее, к которому хотелось подсоединиться и больше никогда не терять.
* * *
В пятницу я взяла выходной и решила посвятить весь день приятным хлопотам: купила красивое нижнее белье, сходила в салон и, чтобы снять нервозность, успела помедитировать, сидя на коврике посреди гостиной в квадратике полуденного солнца.
В планах осталось только навестить отца, которому стало настолько лучше, что его выписали домой.
Родители позвали меня в гости тоже именно в пятницу, и я решила не отказываться, хотя встречу трудно было впихнуть в график. Я предупредила их, что времени у меня будет немного и заглянуть я смогу всего на часик в районе шести. Виолетта уже забронировала столик в ресторане на восемь вечера, а после ужина мы планировали отправиться сразу в гостиницу. Все мои мысли были уже там – под балдахином нашей супер-кинг кровати, где она окончательно излечит мою душу.
С родителями мы встретились в шесть. Мама нервничала, без конца предлагала всем чай и перекладывала столовые приборы с места на место. Ее платье мелькало по всей кухне, не задерживаясь нигде ни на секунду. Отец тоже был странно суетлив. Слишком часто потирал лицо. Бродил по гостиной, словно ему вдруг в голову пришла некая математическая задача. Когда мы наконец уселись за стол, мама налила всем чая. Я заметила, что ее руки трясутся так сильно, будто она стоит босиком на льду.
Мы пили чай всего минут пять. Едва мне показалось, что разговор начал завязываться, как отец снова поднялся и сказал:
– Милая, я хочу показать тебе кое-что в саду.
– Что именно? – спросила я.
– Есть один... фрукт, который я хочу... посадить.
Отец ненавидел садоводство, поэтому все это прозвучало так нелепо, что я рассмеялась. Да еще эти паузы, которые он делал после каждого слова, – я испугалась, уж не нарушилась ли у него речь после приступа.
Он протянул мне руку и кивнул на сад. По дороге он захватил свой ноутбук, и мы вышли на веранду, уже овеянную вечерней прохладой. Сели за столик, и он принялся рассказывать мне о саде, растениях и о том, как это хорошо – начать наконец отличать полезное растение от бурьяна. Что они все могут быть ужасно похожи, и что только опытный глаз сможет отличить одно от другого.
Отец вывел меня сюда, чтобы наконец рассказать, что за проблемы у нашей семьи, и я ждала, когда он наконец соберется с мыслями. Я надеялась, что это не будет что-то действительно дерьмовое, потому что в тот вечер я хотела сбежать от любых проблем. В тот вечер я хотела быть абсолютно, стопроцентно счастливой.
Виолетта глядела на меня в окно, кивая тому, что говорила моя мать. Она улыбнулась мне, и я помахала ей.
– Так что за фрукт ты хотел посадить? – спросила я.
– Это страшная дрянь, – ответил отец, нашел мою руку и сжал.
– Тогда зачем сажать? – спросила я, все еще не понимая, к чему он клонит.
– Чтобы он сгнил в тюрьме. Это человек, Мелисса. Я хочу посадить человека. Пожизненно.
Целую минуту я сидела молча, пытаясь привести в порядок дыхание. У меня проскользнула мысль, что он накопал что-то на Виолетту и сейчас выложит мне целую тонну компромата. Вывалит ее на меня, и я останусь погребена под ней. Смертельно. Навсегда.
– И что это за человек? – спросила я, теряя голос.
Отец встал. Достал из кармана сигару, раскурил ее и принялся так нервно втягивать дым, что казалось, вместе с дымом сейчас втянет в себя весь воздух в саду.
– Это Андрей. Я хочу посадить Андрея. И посажу. Вопрос только в том, на сколько.
Я испытала что-то вроде облегчения. Боже! Это не Виолетта! Но облегчение тут же утонуло в лавине тревоги. Отец обожал Андрея, был просто без ума от него. Если его так резко перемкнуло с плюса на минус, то значит случилось что-то действительно страшное.
– Что произошло? – спросила я, сцепив под столом руки – так крепко, что заболели пальцы.
– Он... Он... – отец попытался начать говорить, но вдруг его горло словно судорогой свело. Ему пришлось умолкнуть, чтобы успокоиться.
– Папа, все хорошо, – ласково сказала я. – Мы все живы, здоровы, остальное наладится.
– Все наладится, это точно. Когда я посажу эту тварь, тогда все и наладится.
– Что он сделал? Это из-за него ты тогда оказался в больнице? – озарило меня.
Отец не ответил, потер лицо, будто пытаясь привести себя в чувство. Но я поняла, что мои догадки верны. Это из-за Андрея он так переволновался, что чуть не умер!
– Дело в том, что после твоей передозировки и возвращения из больницы мы страшно боялись, что ты можешь сделать что-то неадекватное, – начал он. – Сбежать или навредить себе, или еще что-то...
– Папа, я была под такими сильными препаратами, что не помню те дни.
– Знаю, знаю. Мы пытались подстраховаться. Даже слишком.
– И?
– Мы с мамой заранее установили камеру в твоей комнате. Нам нужно было знать, что ты в порядке. Нам было очень страшно после того, что с тобой случилось. После той передозировки я узнал, что такое настоящий страх за ребенка, поэтому держать тебя дома на успокоительных, пока эта Виолетта не отвяжется, или ты от нее, – казалось наилучшим решением. Тогда мы с мамой были уверены, что вся проблема в ней. Что она – корень всех твоих бед...
– П-продолжай, – сказала я, вдруг начав заикаться.
– В общем, мы установили камеру. Спрятали в светильнике так, что ее даже детектив не нашел бы. После того, как Виолетта забрала тебя, мы вытащили все файлы с домашнего сервера, на который шла запись. С ними нужно было что-то сделать, либо сохранить, либо стереть...
Отец склонился над столом и закрыл лицо руками.
– Я... Я должен сказать тебе еще кое-что. Прежде, чем продолжу. И умоляю тебя попытаться понять и простить меня. Андрей приезжал проведать нас, когда узнал, что с тобой приключилось.
– Андрей?!
– Да. И он был очень расстроен. Плакал. Хотел тебя увидеть. Он был так плох, что я позволил ему подняться в твою комнату. Мамы не было дома. Она бы не позволила тревожить тебя. А я... сделал это.
– Ты позволил Андрею пойти проведать меня? – нервно рассмеялась я. – После всего, что он делал?
– Он плакал. Он умолял.
– Боже, да цирк это все! И причем тут это? Я вообще не помню, чтобы Андрей приходил. Я не видела его.
– Ты была под сильным снотворным и не запомнила, что...
Отец снова сжал мою руку и посмотрел на меня с такой болью во взгляде, будто кто-то втыкал в него иголки одну за другой, в самые болезненные места.
– Что не запомнила? – переспросила я.
– На камере... На видео...
Отца трясло так, что я испугалась, что ему сейчас снова станет плохо. Он смертельно побледнел и был не в состоянии вымолвить то, что хотел сказать.
– Покажи мне видео, – ровным тоном сказала я. – Просто включи. Ты ведь для этого взял сюда с собой ноут? Что он сделал?
Я думала, что отец откажет и мне придется уговаривать его, но он сдался и сразу же открыл ноутбук, будто знал, что все равно не сможет пересказать увиденное. Он развернул его ко мне, включил видео и отошел, снова схватившись за сигару.
– Я не знал, доченька, я не знал. Не думал, что подобное может случиться, – он снова и снова повторял эти слова, пока, сгорбившись, не ушел от стола аж на другую сторону сада.
Я уставилась на экран с раскрытым на полную видео. Это была моя комната и я, спящая в кровати. Первые несколько секунд ничего не происходило, казалось, что я смотрю на статичную картинку. Затем в комнату вошел Андрей. Он сел на край моей кровати, пару минут что-то говорил – камера не записала звук, только изображение. Потом...
Мне показалось, что меня сейчас стошнит. Перед глазами вдруг поплыла мелкая пыльца, как перед обмороком. Я потерла лицо, оно горело.
Андрей положил руку на мои ноги, прикрытые одеялом, и погладил ту, что была ближе к нему. Водил рукой вверх и вниз и что-то бормотал. Потом наклонился и рукой похлопал по моему лицу. Я спала и не реагировала на него. Он снова похлопал меня по щекам, желая убедиться, что я в полной отключке. А когда убедился, то сдвинул одеяло в сторону, обнажая мои ноги и нижнюю часть тела.
Я окаменела. Я просто превратилась в гранитную крошку, едва веря глазам. Андрей расстегнул ширинку...
Я нажала на паузу, подняла глаза и глянула в окно, за которым Виолетта разговаривала с моей матерью. Она заметил, что я смотрю на нее, и помахала рукой. Я вымученно улыбнулась, стараясь показать ей, что все хорошо.
Абсолютно все хорошо.
Все хорошо.
Лицевые мышцы чуть не подвели меня – едва не стали двигаться сами собой. Едва не превратили мое лицо в гримасу ужаса. Слезы жгли глаза, крик застыл в горле, но Виолетта смотрела на меня в окно. А я не хотела, чтобы она поняла, что мне плохо.
Потому что мне нужно было досмотреть проклятое видео до конца.
Я снова запустила его и уставилась на экран. Андрей притянул меня за ноги к краю кровати. Я пошевелилась во сне, вяло протестуя, но видимо мне дали просто животную дозу снотворного. Он развел в стороны мои ноги и сдвинул в сторону ткань моего нижнего белья. Его пальцы копались в моей промежности, жестко, безжалостно. Мяли мою плоть. Потом он склонился надо мной, сунул в меня член и принялся насиловать мое безжизненное тело. Он что-то говорил, пока делал это. Выплевывал какие-то слова в мое спящее лицо, вовсю двигая бедрами. Как машина. Как бездушный механизм, созданный для того, чтобы уничтожать.
По моим щекам потекли слезы и закапали на клавиатуру. Я быстро стерла их и нажала на стрелку «Вправо», чтобы ускорить видео. Андрей вышел из меня и бросил мое тело так же резко, как и начал. Взял мою голову за волосы и притянул к краю кровати. Он открыл пальцами мой рот, не обращая внимания на то, что я вяло шевелюсь и даже не полностью нахожусь в отключке, – и сунул свой член мне в рот.
Я подумала, что мне не нужно смотреть дальше. Внутренний голос вопил, что я увидела достаточно, что продолжать – это просто жестоко травмировать себя. Но другой голос сказал, что я должна знать все, что случилось. От и до. И даже если увиденное уничтожит меня, я все равно должна знать.
Андрей натягивал мою голову на свой паршивый член, схватив обеими руками мои волосы. Наконец судороги прострелили все его тело, и он кончил. Его сперма начала вытекать из моего рта прямо на подушку, когда он отстранился. Он схватил пачку салфеток и попытался все вытереть, но следы все равно остались на подушке и на простыне. Я уже знала, что он скажет потом моим родителям.
Что меня стошнило во сне.
Странно, но я уже знала все, что он говорил в тот момент. Думаю, какая-то часть моего сознания, которая не полностью спала в ту минуту, все запомнила. Тот сон, в котором Андрей насиловал мое безжизненное тело, – не был сном, он был реальностью.
Андрей быстро вернул моему телу исходное положение: укрыл одеялом и пригладил волосы. Спрятал все салфетки в карманы, вышел из комнаты и закрыл дверь.
Я опустила крышку ноутбука и снова подняла глаза. Виолетты в окне больше не было, но на меня смотрела мама. Она знала, что отец только что показал мне. И на ее сером, зареванном, измотанном лице отразилась такая нечеловеческая боль, что невыносимо было видеть.
Отец снова сел за стол и, не глядя на меня, сказал:
– Я не оставлю этого, Мелисса. Не оставлю. Я знаю, что это тяжело, но, пожалуйста, держись. С такими уликами, как эта, у него нет ни единого шанса. Он сядет. Сгниет в тюрьме. Я позабочусь об этом. Я был слеп. Я был глуп. Он делал это и раньше, так? В ту ночь, когда ты прибежала домой, он тоже изнасиловал тебя, так?
– Остановись, папа. Просто остановись.
Я медленно встала, и он тоже поднялся следом, опираясь на стол.
– Будь сильной, – сказал он, утирая глаза. – Прошу тебя, будь сильной. Нам нужно засадить его туда, где он больше не сможет творить все это. Ни с кем.
– Я больше не могу... Говорить об этом. Мне нужно время, чтобы прийти в себя. Я не могу сейчас, – сказала я, хватая ртом воздух.
Папа прижал меня к себе, обхватил руками, и моя выдержка дала трещину. Я начала рыдать так сильно, что едва могла стоять на ногах. И отец заплакал со мной, беззвучно, но его плечи вовсю тряслись. У меня кружилась голова и чувство было такое, будто это конец: я приняла смертельную дозу яда, после которой редко выживают. Он уже растекся по моему телу, проник в каждую клетку.
– Твоя подруга идет сюда, – шепнул мне отец, не выпуская меня из объятий. – Наверно, я не имею права давать тебе советы после всего, что случилось. Я дискредитировал себя как отец и как тот, на кого ты можешь положиться. Но все же я очень прошу тебя не говорить ничего Виолетте до поры до времени. Скажешь потом, когда Андрей будет за решеткой. Боль и злость могут сыграть с людьми плохую шутку. Это я говорю как адвокат, который видел людей в состоянии аффекта и разгребал проблемы, к которым оно привело...