глава 28
– Это очередная уловка, – вымолвила я и хладнокровно продолжила прихорашиваться перед зеркалом, но внутри уже вовсю набирало обороты дурное предчувствие.
В конце концов я отложила косметику и закрыла лицо руками. Виолетта обняла меня и сказала:
– Я понимаю твой страх, но думаю, стоит поехать. Ты будешь жалеть, если... – Она не стала договаривать, но я поняла, что она имеет в виду.
– Да ложь это все, – прошептала я, не в силах отделаться от чувства, что семья снова взяла меня на крючок. – Виолетт, они держали меня на препаратах, лишь бы я не ушла! Обращались как с собственностью! Я поеду туда, а меня там ждет конвой, нанятый отцом...
– Я пойду с тобой. Пока я рядом, никто не посмеет тронуть тебя, – сказала она.
– У моей семьи нет страха ни перед чем. Ни перед людьми, ни перед богом, ни перед совестью.
– Есть кое-что, чего боятся все, – усмехнулась Виолетта. – Например, сломанный нос. Но, кажется, твоему отцу и так не сладко.
Я невольно улыбнулась и крепко обняла ее. Только она и могла смягчить мое неизбежное столкновение с реальностью, навстречу которой я неслась с сумасшедшей скоростью.
* * *
Я страшно нервничала всю дорогу, жалела о своем решении и цеплялась за локоть Виолетты, будто нас собирались навеки разлучить. Но как только мы прибыли в госпиталь и как только мама сжала меня в объятиях, вся нервозность тут же ушла.
– Ты прекрасно выглядишь, – прошептала она, пристально разглядывая нас с Виолеттой.
Пожалуй, мы были слишком принаряжены для больницы: на мне было легкое вечернее платье и слишком много бижутерии, а на Виолетте – одна из ее роскошных рубашек и черный пиджак.
– Прости, что мы одеты совершенно не к месту. Мы собирались на ужин к друзьям, когда ты позвонила. Не было времени переодеваться, – пояснила я, поначалу решив, что мама шокирована нашим внешним видом: на ней-то был скромный кардиган и длинная серая юбка. Волосы собраны в пучок, на лице ни следа косметики.
Но скоро до меня дошло, что удивило ее совсем другое: Виолетта. Мама так долго разглядывала ее, словно вообще не узнавала или не могла поверить, что она может выглядеть, как адвокат из ее конторы. А потом – я глазам своим не поверила – протянула Виолетте руку. Наверно, выпила столько валерьянки, что опьянела, – другого объяснения я просто не находила.
– Здравствуй, Виолетта, – сказала она и сжала ее ладонь. – Спасибо, что уговорила Мелиссу. Я знаю, что если б не ты, она бы вряд ли приехала.
Это была правда, и я не стала ее переубеждать. Виолетта только холодно кивнула в ответ. Мы оба слишком хорошо помнили, при каких обстоятельствах виделись с моими родителями в последний раз.
– Где папа? – спросила я. – Как он?
– Очень плох. Ты можешь поговорить с ним?
– Для этого и приехала, – сказала я, мысленно собираясь с силами.
Мать подвела меня к двери палаты, постучала и нажала на ручку. Я заметила, что ее рука трясется. Сама она решила подождать снаружи и Виолетту попросила остаться с ней. В палату я вошла одна.
Медсестра, которая хлопотала у кровати отца, попросила меня не задерживаться, так как ему очень – просто очень! – нужен покой.
– Мне не нужен покой, – резко возразил тот, перебив медсестру и едва рукой на нее не махая, как на назойливую муху. – Мне нужна моя дочь. Оставьте нас.
– Конечно, мистер Дементьев, – ослепительно улыбнулась медсестра, но я уже знала, что она принесет ему ужин позднее всех пациентов и следующий укол всадит в задницу так, что ему мало не покажется.
Я подошла к постели отца и села рядом. Чувства, которые, казалось, совсем умерли – вдруг налетели на меня, оглушили и заполнили всю душу. Отец выглядел так беспомощно и слабо, что защемило сердце. Я б наверно вообще расплакалась, если бы не помнила, что отец ненавидит проявление слабости. Он всегда был крепким орешком и, глядя на «нюни», только сильнее раздражался.
Но сегодня мир вдруг перевернулся с ног на голову, нарушились все его законы, и все пошло не так: отец глянул на меня, вытянул руки и вдруг расплакался сам. Так душераздирающе, что я испугалась.
– Твое сердце, твое сердце! Прекрати, – зашептала я. – Тебе нужно беречь свое сердце! Что же ты делаешь...
– Да к чертям собачьим мое сердце, – выругался он, прижимая меня к себе. – И меня всего к чертям тоже.
– Что ты говоришь, не надо.
– Милая... Как же так... Ты же мое дитя...
Он принялся бормотать что-то бессвязное, снова расплакался, потом снова выругался. Я подумала, что он под лекарствами, и заглянула в его глаза, но они были ясными. Ясными, пронзительными и гневными. Он злился на кого-то. Возможно, на свое сердце, или на судьбу, или на время, которое рано или поздно превращает тебя, короля жизни, в беспомощного старика.
– Ты в порядке? – спросила я, сжимая его руку. – Не переживай так, все будет хорошо. Твое сердце все выдержит.
– Да чтоб его! Как же так, матерь божья, – и он снова стал плакать и бормотать.
– Не волнуйся, ты выкарабкаешься. Ты всегда был крут, папа.
– Да я не о себе переживаю, – ответил он, сжимая челюсти так, что заходили желваки. – Не о себе. А о тебе.
– Обо мне? У меня все хорошо.
Отец заглянул мне в глаза и вдруг спросил, утерев мокрое лицо широкой ладонью:
– Эта девчонка – она добра к тебе?
Я ожидала какого угодно вопроса, но не такого. Доброта для отца всегда была чем-то бессмысленным и не стоящим внимания, как старые башмаки или просроченный кефир. И тут вдруг, лежа на больничной кройке, весь опутанный датчиками, с кислородной трубкой в носу, он поинтересовался, добра ли Виолетта.
– Думаю, она любит меня.
– Я не спрашивал, любит ли, – перебил меня отец, впрочем, беззлобно. – Мне интересно, добра ли она. Любовь – вещь грязная, непостижимая, переменчивая, как оборотень, как холодная морская тварь. Но доброта – это другое дело. Доброта есть доброта. Она проста и понятна, как золото или хлеб. Только доброму человеку и можно доверить свою дочь. Не умной, не богатой, не знатной, а доброй. Добра ли к тебе она?
– Да, она добра, – ответила я, нисколько не сомневаясь в ответе.
Отец удовлетворенно кивнул, задумался. Нашел мою ладонь и вновь крепко сжал обеими руками.
– А теперь скажи мне вот что. Если бы ты могла поступить по совести, но при этом должна была бы вдребезги разбить сердце любимого человека, что бы ты выбрала? – спросил он.
– Что ты имеешь в виду?
– Просто скажи стоит ли справедливость одного вдребезги разбитого сердца?
Отец так крепко сжал мою ладонь, что мне стало больно. Что-то грызло его изнутри, не давало ему успокоиться, мучало и тяготило, и, желая ободрить его, я сказала:
– Если справедливость означает счастье многих сердец, а разбитым будет только одно, то я выбираю справедливость.
Он снова заплакал, горько и тяжело. Потом кое-как взял себя в руки и ответил:
– Что ж, тогда я сделаю все, чтобы выйти отсюда на своих двоих. И не успокоюсь, пока не сделаю то, что надо сделать. Видит бог.
– Может, расскажешь, что случилось? – спросила я, вконец разволновавшись.
– Скоро, – ответил он. – Совсем скоро. А теперь ступай, милая. Я совсем без сил, а мне еще понадобится мое проклятое сердце. И пусть эта твоя Виолетта будет к тебе добра.
– Ты больше не злишься на нее? Она не виновата в том, что я оказалась в больнице. Это были мои таблетки, и я пила их, чтобы предотвратить паническую атаку. Это не передозировка, а Виолетта– не дилер. Я говорила об этом неоднократно, но хочу повторить еще раз. Это она вызвал скорую, и это ему я обязана жизнью. И в отличие от Андрея – да, он добр ко мне.
Отец молча выслушал меня. На имени Андрея у него вдруг дернулась половина лица, словно я напомнила ему о главной причине наших разногласий.
– До тех пор, пока она добр к тебе, пусть будет хоть дилером, хоть шулером, хоть блогером, – вымолвил мой отец и откинулся на подушку, прикрывая глаза. – Ступай, милая. Мы скоро увидимся снова.
– Обещаешь?
– Обещаю. Смерть не возьмет меня, пока я не довел дело до конца.
* * *
Я вышла из палаты. Виолетта ждала меня, меряя шагами коридор, и, как мне показалось, выдохнул с облегчением, когда увидела, что я спокойна. Не плачу, не испугана и даже в состоянии улыбнуться ей.
Моя мать сидела на стуле у противоположной стены и смотрела на меня глазами, полными слез. Я обняла Виолетта, шепнула ей, что все в порядке. Потом села рядом с матерью и сказала, что отец вовсе не так плох, как кажется, что все будет хорошо.
– Не сомневаюсь в этом, – кивнула она, касаясь пряди моих волос.
– Тогда почему плачешь? – спросила я.
Мама не ответила. Заправила мою прядь за ухо и поцеловала в лоб.
– Нас всех ждут нелегкие времена, – наконец сказала она, потуже запахивая кардиган на груди. – Но я хочу, чтобы ты помнила, что мы с папой всегда будем твоей опорой. Что бы ни стряслось, сколько бы недоразумений ни случилось в прошлом, какой бы тяжелой ни казалась ситуация, мы всегда будем твоей крепостью, а ты – нашей маленькой девочкой.
– О чем ты? Какие нелегкие времена? – спросила я, в который раз за вечер чуя неладное. – У отца что-то диагностировали?
– Все будет хорошо, – сказала мама без всяких эмоций. И я вдруг подумала, что наверно с таким же спокойствием говорит робот на терпящих бедствие судах. Люди бегают, орут, падают за борт, гибнут, а электроника ласково и задушевно повторяет: «У нас вышли из строя все двигатели, дно пробито, и мы затонем через пять минут. Я была рада служить вам все это время».
Когда мы с Виолеттой вышли на крыльцо, мне стало так не по себе, что холодок пополз по спине.
– Они что-то скрывают, – сказала я. – Что-то стряслось, пока меня не было дома. Я не могу отделаться от мысли, что проблема вовсе не в сердечной недостаточности отца, это скорее следствие.
– Давай будем решать проблемы по мере поступления, – предложила Виолетта, взяв меня за руку и укладывая мою ладонь на сгиб своего локтя. – Мы все равно не можем исправить то, чего не знаем.
– Наверно, у отца проблемы с фирмой. Или мама решила бросить его и тоже найти себе молодого курьера.
Виолетта рассмеялась и приобняла меня за плечи.
– Молодой курьер – это серьезно.
– Очень, – улыбнулась я.
– Скоро все узнаем. Ты голодна? Давай все-таки поужинаем где-то, раз уж мы при параде.
– Пожалуй, голодна. А ты?
– С удовольствием съела бы сейчас что-то горячее и сочное, но раз уж нельзя тебя, то давай поищем стейк-хаус.
* * *
После того, как Виолетта увезла меня из дома родителей, я чувствовала себя лучше некуда. Ничто не тревожило меня и ничто не напоминало о моих прошлых отношениях. Виолетте словно удалось откачать меня после смертельной дозы цианида; разгрести тонну пепла и стекла, которыми были засыпаны мои чувства, – и они, как цветы, потянулись вверх.
Нам всем нужен такой человек в жизни. Тот, кто откопает нас из-под завала, залечит раны, завернет в одеяло своей любви и покажет другую сторону жизни: светлую. Весь порох, пепел, боль и разрушение останутся позади. Умчатся грозовые облака, и вселенная пошлет тебе океан теплоты, молочный свет, сахарную нежность, сливочный вкус поцелуев.
Нам всем нужен человек-опора, человек-тепло, человек-надежда. И если бог посылает нам такого, то первое, что нужно сделать, – держаться за него. А второе: отблагодарить.
Каждый раз, когда я видела пристальный взгляд Виолетты, скользящий по моему лицу и телу, внутри разливалось тепло, предвкушение и огромное желание сделать ее счастливым. И еще уверенность, что наша первая ночь будет с первой до последней минуты волшебной.
После госпиталя мы поужинали в городе. К полуночи вернулись домой и долго сидели у огня. В камине потрескивали поленья, оранжевые блики рассыпались по полу, во мне плескался такой необъятный океан счастья, что, казалось, хватит, чтобы весь мир сделать счастливым. Разом бы прекратились все войны, забылись все распри, все люди взялись бы за руки и дружно запели. Вот как много счастья было у меня внутри: океан и еще ведерко.
– Мне ужасно хочется тебя поцеловать, – сказала я. – Можно?
– Нужно, – ответила Виолетта, притягивая меня к себе.
Я коснулась губами ее губ, провела кончиком языка по нижней. Голова немного кружилась после бокала вина. Кровь пела в венах, и мое сердце вместе с ней. Я сунула обе руки Виолетте под рубашку, скользнула по груди, тронула пирсинг в ее соске.
– Осторожно, – хрипло шепнула Виолетта. – А не то пятница случится у нас прямо сейчас.
– Может, и пусть? – прошептала я.
– Потерпи,Мелиссочка, – улыбнулась она, – Оно того стоит. Нас уже ждет номер в «Шелбурне» и роскошная постель, потом нам принесут ужин, бутылку Дом Периньона, и мы встретим восход в шелковых халатах, объедаясь тигровыми креветками... Надеюсь, не слишком пошло?
– Ужасно пошло, – сказала я. – Но мне нравится.
– Правда?
– Да. Вот только я против таких космических трат. Это совсем не обязательно. Я настаиваю на отеле попроще и шампанское подешевле тоже подойдет.
– Каких еще космических трат? – спросила она. – Я просто продам одну из своих рубашек.
Сегодня вечером, когда мы ужинали в дорогом стейк-хаусе, Виолетта смотрелась как рыба в своей стихии. Она умела выглядеть как принцесса, и пусть корона была невидимой, но манеры у нее были королевские. И она оставила там ужасно щедрые чаевые. Не потому, что хотела пустить пыль в глаза. Просто, думаю, когда-то привыкла так делать.
– Ты не скучаешь по богатству? – спросила я у Виолетты, вытянув ноги и шевеля пальцами перед камином.
– Бывает, – ответила она. – Особенно когда случаются паршивые дни или смертельная усталость. Но потом я вспоминаю, что у всего есть изнанка. Что за красивую жизнь придется слишком дорого заплатить, а раз так, то не пошла бы она к черту... И потом, смотря что считать богатством. Можно просыпаться в самом дорогом пентхаусе города, начинать утро с бутылки «Кристалла» и жить с постоянным чувством в подкорке, что ты можешь потерять все в любой момент. Тебя или арестуют, или прихлопнут – и это только вопрос времени. Либо же ты можешь просыпаться в месте попроще, «Кристалл» будешь пить, скажем, раз в полгода, и чтобы заработать на жизнь, тебе придется хорошенько попотеть. Но спать ты будешь спокойно, и совесть твоя будет чиста. У меня была возможность сравнить первый вариант со вторым, и я однозначно выбираю второй... Ну а ты? Скучаешь по богатству? – спросила она.
– Смотря что считать богатством, – повторила я ее фразу. – Иногда мне хочется крабов. Большую тарелку. В сливочном соусе. И еще спустить зарплату на драгоценности. Или купить какой-то немыслимо дорогой плащ от Берберри. Но обладание чем-либо – это самообман. Крабы не поднимут твою самооценку. Бриллианты не докажут, что ты заслуживаешь любви. А плащ не утрет слезы. В итоге выходит, что самое важное – это отношения с теми, кто нас любит и кого любим мы. Это и есть богатство.
– Глубокомысленно, – сказала Виолетта. – Но, черт, теперь мне тоже захотелось крабов в сливочном соусе.
– А мне «Кристалла», – сказала я.
– Думаю, пока у нас есть мой шкаф с одеждой, мы не пропадем.
Я рассмеялась, пихнула ее локтем в бок.
– Почему ты до сих пор все не распродала? Любовь к хорошим шмоткам? – подначила ее я.
– Вообще-то уже распродала большую часть, – ответила Виолетта. – Это скромные остатки, которые не занимают много места. Ну и приятно знать, что если мне вдруг приспичит выпить «Кристалла», то я знаю, что делать.
– Расскажи еще что-нибудь. У тебя были дорогие машины?
– О да, и не только машины. Дома, антиквариат, предметы искусства, яхта...
– Правда? У моих родителей тоже есть яхта. Может мы даже однажды проплывали мимо друг друга жарким деньком где-нибудь в районе Дан-Лири?
– Надеюсь, что нет, потому я бы тебе вряд ли понравилась.
– Это почему? Дай угадаю, ты вечно была пьяна в хлам, нос в коксе, и десять девчонок висели на тебе как пиявки?
Виолетта рассмеялась, сверкая в полумраке улыбкой.
– Почти фотографическая точность. Кроме кокаина. Я никогда не употребляла тяжелые наркотики.
– Что останавливало?
– Видела, чем это обычно заканчивается. А ты? Пробовала?
– Как-то раз, еще в университете, покурила марихуану. Организм не простил: рвало и было так плохо, что казалось, все, конец.
– Значит косяк был слишком крепким. Если на сленге, то ты «поймала бледного».
– Я предпочитаю выражение «felix culpa», – усмехнулась я. – Потому что именно в ту ночь поняла: к черту наркотики. Как отрезало.
– И прекрасно. Я представляю тебя под наркотиками где-нибудь на студенческой пьянке, и, честно, меня бросает в холодный пот, – сказала Виолетта. – Девушки под наркотиками – слишком легкая добыча.