глава 27
Однако все это была исключительно приятная рассеянность. Мне нравилось это состояние невесомости, потерянности во времени, розовый фильтр везде, куда бы я ни посмотрела. И ни крах отношений с родителями, ни воспоминания о моей прошлой жизни с Андреем, ни извечно кислые взгляды моей коллеги Дарьи, которые она на меня бросала, – не могли вытеснить из меня счастье. У меня его было больше, чем я могла усвоить, больше, чем обычный человек вообще способен осознать.
Но видимо жизнь устроена так, что все хорошее так или иначе будет уравновешено вещами не столь приятными. Случилось то, что иногда случается с другими, но мы не думали, что может случиться с нами: Диана перепутала файлы, и в печать ушел ее шуточный гороскоп, который мы с ней, хихикая, написали накануне сдачи номера в типографию. Анастасия материлась, рвала и метала, стажеры старались не поднимать головы, воздух искрил от пропитавшего ее электричества.
– «Рыбы в феврале наконец дождутся безболезненных месячных и в кои-то веки нормального секса. Научатся носить береты и отбивать подонкам яйца! – цитировала Анастасия сквозь зубы, потрясая свежим номером и смертельно бледнея. – Все шлюхи мира, независимо от зодиакальных знаков, будут счастливы. У Близнецов никогда не закончатся сигареты, как, впрочем, и у остальных знаков зодиака, а если и закончатся, то бог пошлет им щедрое утешение: марихуану, коньяк и анимированное порно. Не повезет только одному знаку зодиака: Скорпионам, которых в этом месяце ждет интоксикация от их собственной высокомерности и странная сыпь на половых органах. А также, вероятно, геморрой. От геморроя помогают фиалки и музыка Шопена, но это не точно...» А теперь я хочу знать, кого уволить за это и прямо сейчас! – закончила Анастася, швыряя журнал на пол.
Диана выбежала из кабинета, и я нескоро нашла ее в подсобке, где хранили пакеты с кофе, упаковки чая и сухие овсяные завтраки.
– Это конец, – прошептала она, когда увидела меня.
– Успокойся, Анастасия уже отошла, весь офис в эйфории, а читатели «Зумера» наконец-то дождались оригинального гороскопа.
– Какое унижение... Я, наверно, пойду свои вещи паковать, – простонала Диана.
– Анастасия остыла, говорю тебе. Выпила валерьянку, послушала Моцарта и уже прекратила плакать. Я бы на твоем месте больше переживала о Дарьи, которая объявила нам войну, потому что ее гороскопы после твоего никто даже вспомнить не может.
– Д-а-а-рья! – протянула Диана, возводя глаза к небу. – Теперь у меня точно есть смертельный враг.
– Успокойся, правда, – сказала я и помогла ей подняться на ноги. – Если тебя уволят за гороскоп, я этого так не оставлю, дойду до Гаагского суда.
Диана рассмеялась, и мы с ней побрели обратно в офис, где каждый второй тихонько хлопал ее по плечу.
Дарья и правда восприняла все случившееся как персональный выпад. Будто бы я и Диана – две противные мошенницы и циркачки, которые вместо того, чтобы уважить ее вынужденное отсутствие и подготовить достойный материал, решили устроить балаган в ее астрологическом храме. Она даже смотреть на нас не могла. А когда я попыталась поговорить с ней и объяснить, что гороскоп попал в номер по ошибке, – едва кофе на голову мне не вылила.
– Нам не о чем говорить, Дементьева. Все, что я подозревала, оказалось правдой, которая охарактеризовала вас всех весьма красноречиво.
– Что оказалось правдой? – спросила я, чувствуя себя так, будто разговариваю с обидчивым ребенком.
Дарья поджала губы, пригладила белокурые волосы и ответила:
– Ты презираешь меня, мою работу и мой знак зодиака. Но знаешь что, меня это не парит вообще, потому что у меня все прекрасно. Так прекрасно, что ты обомлеешь, когда узнаешь. – И она пошла прочь со вздернутым носом, победно улыбаясь.
Я хотела побежать за ней, чтобы все-таки помириться, но Вика, которая наблюдала за нами из дальнего угла офисной кофейни, окликнула меня и остановила.
– Оставь свою энергию для кого-то другого. Для своей девушки. Или меня. Или вон того кактуса на окошке, который скорее превратится в сакуру, чем Дарья простит тебя. Дохлый номер.
– Но мы с Дианой правда не хотели ее подставить, – сказала я, усаживаясь с ней рядом. – Этот гороскоп и в номер-то не должен был попасть.
– Даже не пытайся оправдаться, мы все знаем, что ты зло во плоти и сделала это специально, – рассмеялась Вика, отбрасывая волосы за спину. – И не только нашептала Диане этот гороскоп, но и собственноручно отпечатала весь тираж в типографии, злобно хихикая в полумраке своей ведьмовской пещеры.
Я расхохоталась, но все равно чувствовала себя виноватой. Понимала, что это глупо и нелепо, но что-то грызло меня. И еще победный вид Дарьи, с которым она закончила наш разговор, не давал мне покоя. Что она имела в виду, бросив мне «обомлеешь, когда узнаешь»?
* * *
Ответ на свой вопрос я получила ровно через два дня, и Дарья оказалась права: я действительно обомлела.
В среду вечером после работы я вышла на крыльцо и набрала Виолетту. Она обычно забирала меня: не хотела, чтобы Андрей снова подловил меня у офиса.
Виолетта сказала, что будет через пять минут, так что я просто стояла на крыльце, смотрела на черное небо и придумывала, что бы нам вдвоем приготовить на ужин.
Вечерний полумрак прорезали фары и на парковку заехал... нет, не Виолетта. Черный «мустанг», от одного вида которого меня бросило в холодный пот. Андрей снова был здесь. Снова посмел явиться сюда.
Я панически отступила назад и наткнулась спиной на кого-то. Резко оглянулась и увидела Дарью, которая бросила парочку ругательств мне прямо в лицо.
– Твою мать! Смотри, куда пятишься, Дементьева! – Она обошла меня и зашагала вниз по ступенькам.
Прямо к машине Андрея.
Когда она открыла дверцу, меня просто к земле пригвоздило. А когда склонилась и поцеловала его, я подумала, что мне точно не помешал бы стул, чтобы присесть. Секундой позже машина выехала с парковки и растворилась в плотном вечернем трафике.
Когда приехала Виолетта, я едва слова могла складывать в предложения.
– Ты бледная. Все окей?
– Я только что увидела, как аллигатор утащил антилопу на дно. Прямо посреди Петербурга.
* * *
Я места не находила себе весь вечер и всю ночь. Дарья была своенравной, капризной, завистливой девчонкой, с которой у меня не получалось найти общий язык. Но я никогда не желала ей зла, ни разу у меня не промелькнула мысль, что она заслуживает страданий или ужасных отношений. Их не заслуживает ни одна женщина независимо от того, нравится она мне или нет.
На следующий день, едва переступив порог офиса, я тут же пошла разыскивать Дарью. Та сидела на своем обычном месте, говорила по телефону и поливала свой лимон, который по слухам сама вырастила из семечки.
– Дарья, мы можем поговорить? – спросила я.
Она закатила глаза, шепнула в трубку «Пока, милый, и я тебя» и повернулась ко мне, изображая на лице фальшивую улыбку.
– Судя по твоему кислому лицу, ты уже в курсе, Дементьева.
Я взяла стул и села напротив.
– Ты не представляешь, во что ввязываешься, – сказала ей тихо я.
– И во что же? – усмехнулась она.
– Андрей может быть жестоким. Очень. У него проблемы с самоконтролем и своеобразное понимание того, что есть страсть. Иногда он может делать вещи, которые...
– Хватит, – сказала Дарья, поднялась из-за стола и громко добавила: – Спасибо за заботу о моем лимоне, Дементьева, но теперь я буду поливать его сама.
– Дарья, я встречалась с Андреем почти год. Он может причинять боль. И любит это делать.
– Боль? – рассмеялась она. Наклонилась, положила руки на стол и, глядя мне прямо в глаза, сказала: – Если ты была слишком труслива для сильных чувств и настоящей страсти, то почему думаешь, что все такие?
– Это он тебе сказал? – выдохнула я.
– Это и еще многое. И даже о том, что ты придешь и будешь нести невесть что, он тоже предупредил. Так что зря стараешься, Дементьева. Я не поверю ни единому твоему слову.
– И что же за причины у тебя больше верить ему, чем мне, Дарья? Ты знаешь о нем ровным счетом ничего. А я столько дерьма выгребла из наших с ним отношений, что...
– Успокойся, Дементьева! Поздно! Он мой, и у тебя нет ни единого шанса отвоевать его обратно.
– Дарья, – широко улыбаясь, сказала я. – Да я бы даже за все деньги мира не вернулась к нему. Я хочу просто предупредить тебя.
– Извини, но это больше похоже на банальную ревность брошенки.
– Не он меня бросил, Дарья. Это я ушла. Потому что боялась за свою жизнь.
Дарья сделала вид, что не услышала. Открыла ноутбук и принялась работать. Я приказала себе взять себя в руки, склонилась над ней и сказала то, что обязана была сказать:
– Я в счастливых отношениях с девушкой, которая любит и ценит меня. И единственная причина, по которой я сейчас говорю с тобой, – это женская солидарность и абсолютная уверенность в том, что никто не заслуживает физического или психологического террора. Мне нет дела до твоей личной жизни, и я больше не буду подходить к тебе с подобными разговорами. Возможно, ты даже будешь счастлива первое время. Но, Дарья, если случится что-то, что испугает тебя, или просто захочется с кем-то поговорить, то ты всегда можешь прийти ко мне. Я чувствую ответственность за тебя, не понимаю почему. Наверно, ее чувствовал бы каждый, кто уже побывал у аллигатора в пасти и выжил.
Дарья снова рассмеялась, но уже тише, и глаза на этот раз не закатывала. Я развернулась и пошла к своему рабочему столу. Боже, пусть эта пташка окажется не слишком интересной добычей для кота, и он бросит ее прежде, чем искалечит.
* * *
«Женщины не слишком любят женщин. Эту антипатию передали нам первые доисторические самки, для которых заполучить самца означало обрести защиту, пищу, теплую пещеру и выживание. А все конкурентки, следовательно, пророчили судьбу прямо противоположную: одиночество, уязвимость, отсутствие защиты и гибель. Борьба за самца как за некий ресурс велась испокон веков. Прошли тысячи лет, мужчины перестали быть ресурсом, женщины теперь сами и добытчицы, и защитницы, и обладательницы надежных пещер, но наша антипатия друг к другу по-прежнему глубока.
Когда мужчина изменяет или покидает семью – виновата она, другая, бессовестная разлучница, но не наш мужчина.
Когда он, наоборот, уходит из чужой семьи к нам – снова виновата она, его бывшая, истеричка и клуша, которую милый никак не мог выносить.
Когда у нее не складывается, мы злорадствуем.
Когда она на вершине, объясняем ее успех просто: она шлюха, карьеристка, или просто подфартило.
Когда наш возлюбленный говорит нам «ты не такая, как все», мы воспринимаем это как комплимент, по-детски радуясь и молча соглашаясь с тем, что все остальные женщины в мире никуда не годятся.
Мы, женщины, гордимся тем, что вхожи в мужскую компанию, и не стесняемся говорить, что нам легче дружить с парнями, чем с женщинами. Мы же такие компанейские и клевые – не то, что все остальные бабенки, не достойные такой привилегии.
Мы, женщины, смеемся над теми женщинами, которые плохо водят, насмехаемся над теми, кто стремится освоить «мужскую» профессию, сами отпускаем сексистские шутки и используем фразы «дерется, как девчонка», «ноет, как баба», «бабские разговоры», «женская логика», «девичья память», с удовольствием используя слово «женский» в значении «второсортный».
Мы отрицаем талант других женщин (да ей просто повезло), красоту других женщин (да она просто легла под нож), ум других женщин (какой еще ум?), трудолюбие других женщин (да ее просто продвинули).
Мы с удовольствием навешиваем ярлыки: тупая, подлая, страшная, неразборчивая, злая.
Мы всегда найдем что-то, во что можно ткнуть пальцем:
вот эта одиночка и брошенка – а у этой опять новый мужик;
она такая невзрачная и серая – а у той сплошь и рядом показуха и хайп;
вон та работу никак не найдет – а эта карьеристка проклятая;
сделала бы что-то со своим носом, грудью, морщинами – а у этой, поглядите, уже ринопластика, силикон и ботокс;
у нее целлюлит, аж в глаза лезет – а у той почему нет целлюлита? Ах, да это же фотошоп!
Эта все никак не родит! – а та родила, да лучше б не рожала.
У любого бриллианта будет найден изъян. В объяснении любого успеха будет упомянута древнейшая профессия. А список причин, почему та или иная женщина заслуживает негатива и презрения, будет таким долгим, что позавидует любой преступник.
Ненависть женщин друг к другу не знает границ. Голос пещерной самки, которая не успокоилась, пока не уничтожила всех других самок вокруг своей пещеры, шепчет нам, что нужно хватать копье – настоящее или словесное – и всаживать его прямо в сердце. Он говорит нам, что за счет уничтожения других женщин можно возвыситься. Что полив всех грязью, можно выглядеть прекраснее. Что ты будешь на вершине горы, если станешь безжалостной и жестокой.
И десятки тысяч лет тому назад этот голос был прав.
Но сейчас он невозможно отстал от реальности и закапывает нас всех в одну большую братскую – вернее, сестринскую – могилу. Пока мы, женщины, воюем друг с другом и заняты взаимным уничтожением, мы не начнем спасать друг друга. Нам это просто в голову не придет.
Пока мы наслаждаемся тем, что другая женщина оказалась в грязи, мы не начнем искать того, кто ее в эту грязь столкнул.
Пока нам нравится, что она истекает кровью, нас не заботит, кто пустил ей кровь.
Пока нас радуют ее слезы – разве начнем мы искать того, кто стал их причиной?
Следуя своему древнему внутреннему голосу, мы бросим другую женщину там, где она споткнулась, тонет, погибает, – и даже не поймем, что тут не так.
Но есть хорошая новость: можно не слушать этот голос. Можно протянуть руку, а не пройти мимо. Подсказать, как справиться с проблемой, а не заявить, что проблема – это она сама. Предупредить ее, что насилие – это ненормально, а не говорить, что она сама его спровоцировала. Поверить ей, а не тысяче умных всезнающих экспертов, которые хором уже поставили ей кучу диагнозов. Похвалить ее за смелость, ум, успех, красоту, силу. Увидеть ее слабую сторону и промолчать. Увидеть ее сильные качества – и восхититься ими.
Чтобы бороться с любой проблемой, будь то дискриминация, насилие, нетерпимость или миллион других, нам нужно научиться симпатизировать жертве. А чтобы симпатизировать ей, нам нужно перестать ненавидеть ее. А чтобы перестать ненавидеть ее, нам нужно прекратить слушать голос пещерной самки, готовой уничтожать других женщин только за то, что они существуют.
Нам нужно прекратить слушать этот голос раз и навсегда».
Виолетта отложила ноут с наброском моей статьи. Я сидела рядом, нервно покусывая ногти, в ожидании вердикта.
– Надеюсь я не слишком уподобилась религиозному фанатику, который только и умеет повторять: «Давайте же любить друг друга! Давайте же возьмемся за руки и восславим Иисуса!»
– Ха-ха. Вовсе нет. Это было сильно вообще-то.
– Люди и правда могли бы быть добрее друг к другу, и особенно женщины к женщинам. Но почему-то в нас слишком много яда.
– Думаю, как ты и сказала, все дело во внутривидовой конкуренции. Мы давно вышли из пещеры и стали носить портфели и очки, но наша гормональная система до сих пор один в один подобна гормональной системе древней обезьяны. А той гормоны шептали, что конкурентки – это угроза.
– А хорошие новости будут? – вздохнула я.
– Да. Ты находишь потрясающие темы для размышлений прямо из воздуха.
– Ох, ну спасибо, – рассмеялась я. – Отправлю-ка благодарственную открытку Дарьи. Все это махом пронеслось в моей голове, когда она отвергла мои чистосердечные попытки предупредить ее. Может, стоит попытаться еще раз?
– Ты уже сделала достаточно. Меня только беспокоит, что эта тварь продолжает виться кругами вокруг твоего офиса. Не выходи одна вечером, пока не убедишься, что я приехала и жду тебя на парковке.
– Окей. Но боюсь, рано или поздно Андрей проберется туда. Например, заявится вместе с Дарьей на корпоратив.
– Буду рада увидеться с ним на корпоративе, – сказала Виолетта, лениво подбрасывая яблоко на ладони. – А вот он, скорей всего, – не очень.
Мы собрались поужинать сегодня в «Кей-Тауне». Я уже успела накраситься, принарядиться и даже надеть одну туфлю, как вдруг телефон Виолетта зазвонил. Она глянула на экран и показала его мне: звонила моя мать.
После того, как Виолетта увезла меня из родительского дома, прошло ровно три недели. Мой телефон остался у родителей, и я не собиралась за ним возвращаться. Купила себе новый. Родители все это время писали мне на почту, умоляя встретиться и поговорить, но я категорически отказалась приближаться к ним. Тогда мать принялась выпрашивать у меня номер Виолетты на экстренный случай, как она выразилась. Я не собиралась давать его, но Виолетта сказала, что не прочь быть моим «агентом». По крайней мере, это и мне нервы сбережет, и у родителей будет со мной какая-никакая связь. Я сдалась и отправила матери ее номер, намекнув, что они могут звонить ей только в самом экстренном случае.
Видимо, этот экстренный случай только что произошел.
Виолетта вопросительно глянула на меня, мол, хочу ли я поговорить со своей матерью, но я только головой помотала.
– Нет, она не хочет говорить, миссис Дементьева. Ей что-то передать?
Я слышала голос матери, но не разбирала слов. Да и плевать мне было, что ей надо. Пусть будет благодарна за то, что я в полицию не пошла после всего, что они со мной делали.
– Я передам ей, – сказала Виолетта, когда выслушала. – И она решит, хочет ли приехать.
– Сразу говорю, не приеду, – пробормотала я, докрашивая ресницы. – Даже под дулом пистолета.
Виолетта распрощалась с моей матерью, подошла ко мне, погладила мое плечо и сказала:
– Твой отец в больнице. Он на аппаратах и совсем плох.