глава 26
Мой отец стоял у выхода с таким видом, будто стал свидетелем самого нелепого шоу на свете:
– Ты не заберешь ее отсюда, не посмеешь, – сказал он, безумно сверкая глазами. – Я отправлю тебя за решетку, уничтожу!
Виолетта прижала меня к груди и низким предупреждающим тоном ответила:
– Попробуй остановить меня.
– Ты погубишь ее.
– А что же ее спасет? Нейролептики? – усмехнулась Виолетта. – С дороги.
Плохо помню, что было потом. Силы оставили меня. Запомнились только вопли родителей. И смутно, урывками, что Виолетта таки врезала моему отцу. Потом она унесла меня в свою машину, не обращая на них внимания, как акула не обращает внимание на планктон. Мы не успели отъехать: во двор влетела полицейская машина, из нее высыпали люди в форме и велели всем оставаться на местах.
Им пяти минут хватило, чтобы понять, что закон на моей стороне. Что взрослый человек, не признанный недееспособным, имеет право находиться где пожелает и с кем пожелает. Не знаю, на что они надеялись, вызвав полицию. Наверно мечтали, что Виолетта сбежит в ужасе, заслышав сирену.
Черта с два.
Она все же увезла меня оттуда. Я свернулась калачиком на пассажирском сиденье, и она сжимала мою ледяную ладонь, когда не переключала передачи. В горле стоял комок, глаза жгло, в голове разлился сумрак. Наперебой лезли ужасные мысли.
– Я хочу умереть, Ви, – помню, сказала я. – Не могу больше, я так устала, что нет сил даже просто... жить.
Она конвульсивно сжала мои пальцы, бросив сцепление, и машина резко дернулась.
– Давай я расскажу тебе, где я вижу нас совсем скоро? – сказала она хрипло. – Мы отправимся вместе в Барселону. Уже летом. Ты же хотела в Барселону, правда? Снимем номер с уютным балкончиком и видом на Саграда Фамилию. Будем пить сангрию, есть хамон и гулять по Las Ramblas. Будем дурачиться и делать селфи на фоне каждой вывески на испанском. Каждую ночь ты будешь спать в моих объятиях и знать, что ты в безопасности. Страх и боль станут просто призраками. Ты будешь счастлива, вот увидишь, и, возвращаясь мысленно в этот момент, с трудом сможешь поверить, что могла думать о смерти. Ты будешь сидеть на пляже с большой тарелкой медовых чуррос, в панамке с фламинго, смотреть на меня в нелепых шортах с арбузиками, хохотать и думать: «Я правда хотела умереть? Я серьезно на секунду подумала, что это выход?..»
Я слушала ее, прикрыв глаза и втянув голову в плечи. Почти рассмеялась на «панамке с фламинго» и «шортах с арбузиками». Мне казалось, что меня лечит один ее голос.
– Жизнь может быть иной. Легкой и простой, – сказала Виолетта, отбрасывая волосы с моего плеча и поглаживая мою щеку. – Пообещай, что дашь мне время доказать это.
– Обещаю, – кивнула я.
– Клянешься мизинцем?– спросила она и выставила мизинец, уже готовый для торжественной «присяги».
– Хитро, Малышенко. Признайся, ты знала, что «клятву мизинца» я точно никогда не нарушу.
* * *
Я окончательно пришла в себя в ее доме, в ее постели, объятая тишиной. За окном уже стемнело, я не знала, сколько спала. Я села на кровати. Голова впервые не казалась пустой и тяжелой одновременно. Мысли были кристально ясными, зрение – четким, и еще я внезапно ощутила голод. Впервые за много дней. Я завернулась в одеяло и вышла из комнаты.
Виолетта стояла на балконе, опершись плечом о дверной косяк. Не курила, не пила кофе, просто стояла и смотрела вдаль, сунув руки в карманы. Я позвала ее, и она оглянулась. Подошла ко мне и притянула к себе, беспорядочно целуя мое лицо. Я обняла ее за шею, вдыхая ее запах, впитывая ее нежность.
– Прости, – повторяла она, – прости, что не сделала этого раньше... Твои родители четыре дня твердили, что ты не дома, а в некой частной клинике, и я повелась...
– Как ты поняла, где я?
– Интуиция... Ты ни разу не попыталась связаться со мной, твой телефон был вне зоны. Будь ты в обычной больнице, тебе бы обязательно позволили оставить его при себе. И тогда я решила, что все это слишком похоже на домашний арест...
– Домашнюю камеру пыток, если точнее... Я бы погибла там, Виолетт. До сих пор не могу избавиться от жуткого ощущения, что это был не мой родной дом, а портал в ад. Вкус то ли пепла на языке, то ли серы. И наверно сам дьявол ходил ночью пить с моими родителями на брудершафт...
Виолетта только головой покачала и прижала меня к себе крепче. Я закрыла глаза от блаженства и сказала:
– Мы так и не поговорили с тобой нормально с тех пор, как все выяснилось, и я не знаю, что с нашими отношениями, но... Мы можем отмотать все обратно? Мне плевать на твое прошлое, оно больше не пугает меня. Гораздо страшнее быть далеко от тебя... Я хочу быть с тобой. Можно все вернуть?
– Можно, – ответила он, не раздумывая. – Тебе все можно.
До сих пор я не верила, что в отношениях все может быть просто. Что помириться после ссоры так легко. Что для примирения хватит обычных слов и не нужно будет унижаться перед кем бл, вымаливать прощение, подносить свое тело в качестве жертвенного ягненка. Я не думала, что можно просто обнять человека и попросить его о чем-то – и он тут же ответит тебе взаимностью.
Все эти чувства были настолько сильными, что из меня вышибло дыхание.
– Оказывается, любить адекватного человека так просто и легко. И совсем не страшно, – прошептала я в ее губы.
– И я люблю тебя, – ответила она, тая под моими прикосновениями и глядя на меня одурманенными, пьяными от счастья глазами.
Только сейчас я наконец в деталях разглядела, каким изможденным стало ее лицо. Глубокие тени залегли под глазами. По нему словно отряды солдат шагали все это время, пока меня не было рядом. А Виолетта жадно разглядывала меня, скользила взглядом по моему лицу, будто проверял, на месте ли каждая черточка.
Я коснулась ее лица, положила руки на ее щеки и поцеловала в губы, умирая от тоски по ней. Все эти дни были сплошной беспросветной черной рекой, в которой я беспомощно тонула, но сегодня у меня вдруг получилось спастись и увидеть свет. И светом этим была Виолетта. Дурея от близости к ней, я принялась ласкать ее губы своими, обвила руками ее шею, придвинулась к ней так близко, что моя грудь уперлась в ее. Она ответила мне, жадно втянула мою нижнюю губу, но так же быстро выпустил, будто повинуясь внутренней команде.
– Не сегодня. Ты едва на ноги встала. Я не хочу пользоваться тобой...
– Зато я ужасно хочу воспользоваться тобой, – прошептала я, и Виолетта рассмеялась. Но снова вернуться к тому, на чем мы прервались, так и не позволила.
Мы провели остаток вечера в постели. Я не могла оторваться от ее губ. Ее руки обвились вокруг моего тела, и мне даже шевелиться не хотелось, чтобы она не вздумал менять позу. Ее волосы пахли дождем, кожа – мятным гелем для душа, и еще мы совсем не курили в ту ночь, ни разу, поэтому, когда целовались, я чувствовала только ее собственный вкус. Пожалуй, стоило совсем бросить.
– Прости, что я совершенно не способна решать свои собственные проблемы, и это приходится делать тебе, – проговорила я, утирая глаза. – Это то, что я ненавижу в себе больше всего.
– Боюсь, мало кто в состоянии решать свои проблемы, оказавшись один на один со стаей бешеных собак. Понимаешь, о чем я? – спросила Виолетта. – К сожалению, большинство твоих проблем требует грубой физической силы, Лисса. Будь она у тебя – не было бы и проблем. Ни отец, ни тот чокнутый, с которым ты встречалась, не посмели бы пальцем тебя тронуть... Так что проблема не в тебе, а в тех, кто злоупотребляет своей силой.
– Я жалею, что у меня нет горы мышц.
– А я нет, – улыбнулась Виолетта, лаская мои плечи, которые в ее ладонях казались совсем крохотными.
– Я хочу научиться убивать голыми руками.
– Тебе не придется. Я буду делать это для тебя, – сказала она, и я рассмеялась. Мне понравилось, что она сказала это абсолютно серьезно.
– Думаю, утром родители заявятся сюда. Если Андрей накопал на тебя целое досье, то боюсь, они с отцом уже и адрес твой знают.
– Пускай заявятся, – сказала Виолетта так спокойно, словно у нее была тесак наготове и парочка огнестрелов.
– Ты не представляешь, на что они способны, когда выходят из себя.
– А они не представляют, на что способна я, – усмехнулась Виолетта, лаская мою щеку костяшками пальцев. – Не думай о них вообще. Я никому не позволю добраться до тебя.
* * *
Родители не явились за мной на следующий день. И на день после – тоже. Я была так рада этому, что едва по воздуху не летала.
Я понемногу приходила в себя. Начала с аппетитом есть, наводить порядок в доме, расставлять баночки в ванной ровными рядками. Лежала в ванне и пела песни, пекла печенье, наряжалась в дорогущие пиджаки Виолетты и устраивала для неё представления, изображая наркодилера. Она смеялась и говорила, что еще чуть-чуть – и меня можно выпускать на улицу вовлекать малолетних в наркобизнес.
Я вернулась к работе, созвонилась с коллегами и Анастасия, которая сразу же сообщила мне, что недомогания недомоганиями, но пора бы положить на стол парочку новых статей, на которые у читателей «Зумера» большой спрос. Я тут же взялась за дело. Все мои вещи, включая ноутбук, по-прежнему были здесь, у Виолетты, что меня несказанно обрадовало.
По вечерам мы с Виолеттой гуляли по городу, пили американо, кормили оленей в Феникс-парке. Мне казалось, что я еще никогда в жизни не была так счастлива. Улыбка не сходила с моего лица, мир преобразился: стал ярким, пронзительно-красивым, как неоновый пейзаж, воссозданный в компьютерной графике. Все казалось преисполненным особенного смысла: даже слоганы на билбордах, даже обрывки песен, которые доносились до меня в торговых центрах, даже рекламные буклеты, которые бросали в наш почтовый ящик.
Мы часто называли друг друга «моя девушка», наслаждаясь тем, как это звучало.
«Чем моя девушка сегодня собирается заняться?»
«Что моя девушка хочет на завтрак?»
«У моей девушки шикарная задница».
«Моя девушка просто булочка с корицей».
И так далее, и тому подобное. Я таяла от ее комплиментов и даже начала верить им. Виолетта говорила, что у меня самый восхитительный в мире смех, что ее заводят мои прикосновения, даже самые невинные, что мои губы – это запрещенное оружие, и меня следовало бы арестовать за них. Возможно, для кого-то это звучало слишком ванильно, но мне – той, которой всю жизнь заталкивали в глотку кайенский перец с табаско, – казалось, что лучше ванили нет ничего на свете, что нежность – куда прекраснее, чем страсть и неистовство, а доброта – невероятно сексуальна.
Именно так: меня возбуждала доброта. Гораздо больше, чем то, что в наше время принято считать сексуальным: пошлость, порочность, бесстыдство, маскулинность, власть.
Мы засыпали вместе каждую ночь. Я растворялась в ее ласке. Она питала меня, как вода питает сорванный цветок. Я становилась сильнее, я раскрывала лепестки, я пускала корни. Виолетта сдувала с меня пепел и стеклянную крошку. Я наконец-то жила.
Желание отблагодарить ее стало почти навязчивым. Я без конца думала о сексе с ней. Мечтала о том моменте, когда выброшу из головы все, что мешает мне любить ее. Мои панические атаки не посмеют все испортить. Призраки прошлого и воспоминания о том, как обращался со мной Андрей, исчезнут, как дым. Во мне и вокруг меня останется только любовь – концентрированная, как мед, как сахарный сироп, в котором погибнет все гнилостное и плохое.
После того, как я отказалась от права наследования и денег родителей, мне пришлось пересмотреть свои траты, забыть о дорогих ресторанах и отдыхе за границей. Пришлось чаще обращать внимание на ценник в магазине и найти более дешевую медицинскую страховку. Мы ютились в небольшом таунхаусе в Талле, на многом экономили, редко могли позволить себе устриц или мраморную говядину, но все же, вопреки прогнозам отца, я была счастлива. Каждая, кто однажды навзрыд плакала в «Мерседесе» или лежала на полу роскошной спальни с разбитым лицом, точно знает, что счастье не в деньгах. Счастье – в стабильной психике и в отношениях, в которых тебя уважают. Счастье – это когда любую проблему можно решить спокойным разговором. Это когда ты никогда не боишься. Это просыпаться утром и знать, что все будет хорошо.
Прекрасно понимая, что работа – наш единственный тыл, мы с Виолеттой погрузились в нее с головой. Она готовилась к поступлению днем, а вечерами развозила заказы. Я не поднимая головы писала статьи. Днем мы почти не видели друг друга, сражаясь за благополучие нашего маленького мира, но зато ночью, когда она возвращалась домой, а я откладывала ноутбук, – рай опускался с небес прямо в наш дом. Мы говорили, пили вино, запекали наггетсы в духовке. Слушали музыку, завернувшись в одно одеяло. Целовались так много, будто, кроме сегодняшнего дня, у нас больше не было иных. Мы засыпали в одной постели, обычно заласкав друг друга до изнеможения. Ее нежность и тепло исцелили меня. Я утопала в лучах ее любви, которые она источала так щедро, будто была полуденным солнцем. А воспоминания о том, что Андрей творил со мной, становились все мельче, как мошкара.
Однажды я проснулась и поняла, что он больше не имеет надо мной власти. Никакой.
– Как насчет следующей пятницы? – спросила я у Виолетты, забравшись на нее сверху, пока она лежала в постели.
– С радостью, – ответила она.
– Ты даже не знаешь, что я хочу предложить, – рассмеялась я.
– Я готова на все, что угодно, если там будешь ты.
– И даже к нашей первой ночи? – спросила я невозмутимо, для пущего эффекта сделав совершенно серьезное лицо.
Виолетта , блаженно жмурившийся все это время, так широко раскрыла глаза, что я подумала: вот сейчас провалюсь в них, как в колодцы. Она медленно убрала прядь волос с моего лица и сказала:
– И даже к нашей первой ночи, моя любовь, если ты чувствуешь, что пора.
– Пора, – сказала я. – Я хочу, чтобы ты повела меня дальше, чем эта граница, на которой мы стоим. Гораздо дальше...
– Ну раз мисс Дементьева хочет дальше, значит будет дальше, – прошептала она.
– И глубже, – сказала я, с удовольствием изображая бесстыдную бойкую девчонку, для которой непристойности – родной язык.
– О, с этим проблем не будет, – ответила она и притянула меня к себе.
Ее тело напряглось подо мной, она положила руки на мои бедра и легко сжала их, поглаживая и касаясь пальцами резинки моего белья.
– Мы можем поужинать где-то. Мисс Дементьева наденет то белое платье, которое следует носить без лифчика и которое вызывает непрекращающуюся возбудимость.
– Да ты, оказывается, в деталях запомнил его, – рассмеялась я.
– Оно навеки отпечаталось в моей памяти, – улыбнулась Виолетта. – Давай вырвемся из этих стен? Я забронирую номер в отеле с видом на весь город. И еще можно будет... Нет, пожалуй, оставлю кое-что в качестве сюрприза.
– Звучит, как сказка, – промурлыкала я.
– Я не знаю, как доживу до пятницы, – прошептала она.
– Я бы сказала тебе. Но вот беда, не знаю тоже.
* * *
Когда я встречалась с Андреем, то всегда приходила в офис раньше всех. Мне нужно было успокоиться, собраться, сосредоточиться, успеть покрыть синяки тональным кремом, пока в офисе не стало слишком много народу. Перестать быть той девушкой, которую бесцеремонно хватают за руки и осыпают грубостями, и снова стать той, которая пишет серьезные статьи, рассуждает о проблемах социума и мечтает подбросить пищу для ума целому поколению.
Но с Виолеттой я стала безбожно опаздывать каждый день. Каждая минута нашего совместного утра была сокровищем. Я хотела нежиться с ней в постели, вместе пить кофе, оттягивать расставание до самого последнего момента. Приводила себя в порядок я уже в машине, пока стояла на светофорах: красилась, расчесывалась и застегивала пуговицы на манжетах.
Я часто прибегала такая взъерошенная, что Диана с Викой смеялись. У нас даже появилось что-то вроде маленького утреннего ритуала: мне помогали уложить волосы, проверяли, правильно ли застегнуты пуговицы на моей рубашке и одинаковая ли обувь на моих ногах. Однажды я пришла в разных кроссовках и заметила только к обеду, когда Вика сказала мне об этом.