глава 25
Я закрыла дверь и обвела взглядом пустую темную спальню. Сняла платье, такое нелепое и кокетливое, бросила его на пол и несколько минут разглядывала свое отражение в лакированной поверхности дверцы шкафа.
Мне никогда не нравилось мое тело. Оно было каким-то подростково-неказистым. Я часто сутулилась – привычка из детства: в тринадцать лет я слишком быстро вытянулась и, чтобы не казаться выше ровесников, опускала плечи и старалась выглядеть ниже. Я никогда не восхищалась собой, не любовалась – наоборот, прятала свою худобу в бесформенные свитера, объемные пальто и оверсайз-платья.
Но что-то причудливое и волшебное случилось, пока я жила у Виолетты. Я чувствовала себя иначе, я ощущала себя другой Мелиссой Дементьевой – сексуальной, соблазнительной, желанной. Даже мое тело будто изменилось за это время: бедра стали круглее, грудь – полнее, губы – чувственнее. Я часто чувствовала себя возбужденной, смешливой, раскрепощенной. Мне хотелось наряжаться в сексуальное белье, краситься, завивать кудри. Хотелось носить кружева, покупать духи, смотреть непристойные фильмы – анимацию конечно же. Засыпать с рукой в трусах, удовлетворив себя раз или даже несколько, целоваться с Виолеттой на балконе, дразнить ее, одеваясь к завтраку так, чтобы одежда ничего не скрывала.
Все ощущалось так, будто мой гормональный фон, который раньше напоминал пустыню, вдруг расцвел и превратился во влажный тропический лес. Мое тело отозвалось на зов Виолетты. На ее ласку, ее нежность и ее прикосновения. Как выжженная степь реагирует на дожди, так и мое тело реагировало на нее. Моя сексуальность раскрылась, как бутон, и самоощущение тоже изменилось: созрело, налилось.
И вот теперь, когда это случилось, мне предстояло снова повернуть кран, перекрыть ее любовь и приготовиться к тому, что цветок начнет увядать. Я вернусь в родной дом, снова начну прятаться в свитера, заброшу косметику, променяю кружева на толстые флисовые пижамы. Перестану любить себя и буду скрывать ото всех свое тело, как монархи скрывают незаконнорожденных детей.
Но зато ты насладишься своей правильностью, порядочностью и стремлением к порядку, не так ли, Мелисса? Эта преступница больше не будет касаться тебя. Больше не испортит твою снежно-чистую ауру своим темным прошлым. Ты останешься чистенькой и миленькой, как булочка с корицей, сливочный пломбир, чашка молока. Родители будут довольны. Твое эго будет удовлетворено. А Виолетта не достойна даже воздухом одним дышать с тобой. Не так ли, несравненная Дементьева Мелисса Дмитриевна?
И плевать, что это только благодаря ей ты жива. Только благодаря ей еще не сошла с ума. И плевать, что она отдала тебе все, что у нее было, и ничего взамен не попросила. И к черту тот факт, что она – самый надёжный и достойный человек из всех, что ты встречала.
Я села на пол и меня словно ударил невидимый прибой – швырнул об камни, накрыл с головой и перекрыл мне кислород. Как я могла так поступить с ней? Вышвырнуть из своей жизни сразу же, как только узнала о ее прошлом. Потребовать объяснений и, получив их, хладнокровно уйти в другую комнату. Усомниться в том, что она действительно покончила со всем. Отвергнуть ее.
В этот момент до моего уха долетел звук рингтона, и Виолетта ответила:
– Все в порядке, старина. Домчали за пять минут. На торт не остались, потому что... Да просто поддались порыву и решили поехать домой. Ты не в обиде? Спасибо, Джон. Ты знаешь, что ты лучше всех, старина... Слушай, ты слишком пьян, иди спать. Знаю, знаю, что мы должны повторить... Обещаю, что останемся на торт в следующий раз... Да, моя девушка самая красивая, все это теперь знают. Ты перестанешь теперь называть меня неудачницей? – И Виолетта рассмеялась, тихо и натянуто. – Иди спать, Джон. Я приеду после обеда. Круто оторвались... Пока.
Виолетта закончила разговор, и я услышала скрип диванных пружин. Она легла и погасила свет. А я стояла у двери, прижавшись к ней лбом и тихо шмыгая носом.
Этот маленький разговор, который я услышала, был моментом такой сильной и искренней симпатии и поддержки, что вся моя любовь к Виолетте тут же показалась мне просто горсткой лицемерия.
Джон вытащил Виолетту со дна, подставил плечо и помог встать на ноги. Джон был несокрушимой опорой и абсолютным добром. Вот на каких людях держится мир и человечество. Вот такой человек никогда не будет упрекать тебя за твое прошлое или считать, что ты не достоин его дружбы.
А я... Я же просто сбежала, подхватив свою корону и сморщив нос. Никчемная пустышка, испугавшаяся скелетов в шкафу. Готовая принимать любовь, но не готовая прощать ошибки.
В ту минуту я так ненавидела себя, что смогла бы врезать самой себе. И сделала это. Ударила себя по щеке так сильно, что осела на пол. Казалось, что этот вечер – это крах меня, как человека и партнера.
Андрей так сильно сжал меня в своем кулаке, сломал и раздавил, что я перестала чувствовать глубокую симпатию к людям. Я научилась бросать неудобных, отказываться от сомнительных, сбегать от тех, кто не оправдал моих высоких надежд. Я стала расчетливой и злой. Мое сердце окаменело, и душа моя стала черной, как чернила осьминога. Все видят во мне душку Лисса с оленьими глазами и обаянием котенка, но на самом деле я способна быть жестокой и могу вышвырнуть из своей жизни даже ту, кто проливала за меня кровь.
«Иди к ней, пожалуйста, иди», – молил внутренний голос.
«У тебя не хватит духу остаться с ней, потому что ты маленькая, надменная, высокомерная трусиха, поэтому просто оставь ее в покое», – говорил другой.
«Люби ее, как будто прошлого не было».
«Ты не способна любить так, будто прошлого не было».
Последнюю фразу в моей голове озвучил голос Андрей. Он часто говорил мне о том, на что я способна и на что не способна. Особенно любил делать это после того, как бросал меня на кровати с разорванным бельем и синяками по всему телу. «Ты не способна любить безусловно. Не способна отключать мозги. Ты пугаешься всего, что выходит за рамки. Ты слишком правильная. Не умеешь принимать людей со всеми их недостатками. Почему ты любишь только светлое и белое? Почему ты думаешь, что ты лучше всех?! Как мне выбить из тебя твое высокомерие? Как мне доказать тебе, что ты такая же, как и все?»
Голос Андрея в моей голове становился все громче и громче. Он словно сам целиком забрался ко мне в голову и принялся поучать и насмехаться. Я затрясла головой, как будто он был насекомым, залетевшим в мое ухо.
Испытывая удушающую панику, я подбежала к комоду и принялась искать таблетки. Нашла, вскрыла блистер и выпила сразу две штуки. Мне нужно было успокоиться, взять себя в руки, пока не случился очередной приступ. Я не хотела, чтобы Виолетта увидела, что у меня снова паническая атака. Не сейчас, не в этот раз...
Таблетки не подействовали. Меня по-прежнему трясло, и глаза жгло от соли. Я достала из блистера еще одну. А потом еще одну. Я была готова выпить всю пачку, лишь бы Виолетта ничего не заподозрила. Я не могла обидеть ее еще сильнее, чем обидела уже.
Я не помню, сколько таблеток приняла. Должно быть, много, потому что потолок стал внезапно закручиваться в спираль и медленно опускаться на меня. Стало трудно дышать. Язык вдруг стал неповоротливым и будто занял весь рот. Я встала с кровати и тут же рухнула на пол, полностью теряясь в пространстве. Случайно зацепила выдвинутый ящик комода, он пошатнулся, и все, что стояло сверху, посыпалось вниз: стакан с водой, зеркало, телефон, моя бижутерия, фен и расчески. Зеркало разбилось, осколки полетели во все стороны.
Виолетта постучала и спросила, все ли в порядке. Я не смогла ответить, и тогда она просто вошла. Влетела, как торнадо, включила свет. Увидела меня на полу среди осколков, подхватила на руки, спросила, не порезалась ли я. Я не ответила, она развернула мое лицо к свету, и, когда увидела мои глаза, испугалась.
– Что ты принимала? Опять те таблетки? – спросила она. – Мелисса, ты можешь говорить? Ты можешь сказать хоть что-то?
Я не смогла ответить. Все рассыпалось на куски мозаики, и лицо Виолетты тоже. Мои пальцы тряслись все сильнее, я нашла руку Виолетты и сжала ее, хотя не была уверена, что это рука, а не ножка стула, например.
Виолетта уложила меня на кровать и ушла. И больше не вернулась. Я ждала ее всю ночь, но ее и след простыл. Ждала год, сто лет, целую вечность. Успела погибнуть Земля, а за ней и вся галактика. Все звезды стали красными карликами и взорвались. Все исчезло кроме моей кровати и меня – ожидающей Виолетту.
По крайней мере так это все запомнилось.
На самом деле Виолетта выскочила всего на секунду, чтобы вызвать скорую, и сразу же вернулась. Распахнула окно, положила мне подушку под голову и укрыла пледом.
«Виолетта, я не хотела. Не думала, что будет такой эффект. Наоборот, показалось, что я привыкла к ним и они не действуют. А мне очень нужно было успокоиться. Я не хотела, чтобы ты увидела еще одну паническую атаку и подумала, что стала причиной. Я не хотела обижать тебя снова. Я думала, что справлюсь с ней сама», – вот это все я хотела объяснить ему, но получилось сказать только самое первое слово:
– Виолетта...
– Все будет хорошо. Врачи уже едут, – ответила она, целуя меня в лоб и сжимая мои ладони. – Я люблю тебя.
* * *
Я провела два дня в больнице под капельницами.
К чувству вины за то, что я струсила и отреклась от Виолетты, прибавилось еще и самоуничижение: я чуть не отправила ее за решетку. О, думаю, полиция была бы только рада взяться за нее снова, обнаружив мертвую девушку в ее спальне. Я могла задохнуться прямо в кровати, если бы оказалась в доме одна...
Но все это было только началом моих бед.
Обо всем, что случилось позже, я узнала не сразу. Виолетта сообщила моим родителям, что я в больнице. Те приехали и заклеймили ее проклятым дилером и причиной всех моих бед. Обвинили ее в том, что она подсадила меня на наркотики. Она пыталась оправдаться и спорить с ними, но Дементьевых не переспорит даже черт. Виолетта уехала, чтобы дать им остыть, а когда приехала следующим утром, не нашла меня в палате. Отец позаботился, чтобы меня перевели в другую больницу, а потом и вовсе забрал домой – туда, где до меня не добрался бы даже спецназ, что уж говорить о простой смертной.
Я открыла глаза, а Виолетты рядом не было. Родители солгали мне, что вообще ее не видели. Я требовала, чтобы меня отвезли к моей девушке, но отец только рассмеялся в ответ и сказал, что если придется использовать силу, чтобы удержать меня от бредовых поступков, то он использует ее.
До того дня я не подозревала, что с двадцатиодналетней девушке могут обращаться как с ребенком. Могут запереть в спальне, отобрать телефон, добавлять успокоительное в еду, заговаривать зубы так умело, что она и не поймет, что находится под стражей.
Родители даже отвечали на сообщения от моего имени, которые приходили на мой телефон. Я бы не поверила, если бы Вика не показала мне переписку с якобы мной. Они пытались скрыть то, что я была в больнице. Никто не должен был узнать, что дела у Мелиссы Дементьевой настолько плохи, что она перебрала таблеток.
Вике написали от моего имени: «Я приболела». Анастасии сказали то же и выпросили неделю отпуска за свой счет. А Виолетту просто заблокировали. Я об этом тоже узнала не сразу.
Мне было так плохо, что я не могла встать с постели. Спала целыми днями, чувствовала страшную слабость. Аппетит исчез: еда казалось несъедобной, как камни или древесная стружка. Голова не соображала: от нее было не больше толку, чем от резинового мяча. Я списала все на последствия передозировки, но дело было вовсе не в ней. Родители решили подержать меня на очень сильных препаратах, лишь бы я не кинулась обратно к «проклятому дилеру». И не придумали ничего лучше, чем превратить меня в овощ.
То ли на третий, то ли на пятый день после моего возвращения из госпиталя мама объявила, что нам стоит съездить на отдых, и выложила передо мной два билета в Италию. К тому моменту я уже заподозрила неладное. На мой вопрос о Виолетте родители ответили, что та ни разу не позвонила, а это было просто невозможно. Виолетта так сильно переживала о моем возвращении домой, что непременно наведалась бы.
– А что в Италии ловить зимой? – спросила я, разглядывая мамино лицо. Она накрасилась сильнее, чем обычно. Выглядела почти кукольно, пытаясь скрыть косметикой бледность и изможденность.
– Прогулки по Риму, Пантеон и Римский форум, кофе на балкончике с видом на Колизей, боже, там так красиво сейчас. И мне очень хочется, чтобы ты немного отдохнула после... – она не стала продолжать, только дернула плечом, будто пыталась отделаться от гадкого насекомого.
– После чего? – спросила я, сдвинув брови.
– Ты запуталась, милая. Ты пошла не по тому пути.
– Ты так говоришь, как будто я стала героиновой наркоманкой, хотя эти таблетки мне, между прочим, врач прописал! Это была случайная передозировка!
– Случайности не случайны, – спокойно сказала мама, снова придвигая ко мне билеты.
– Намекаешь, что я таки наркоманка?!
– Я принесу тебе воды.
– А я не хочу воды! И в Италию не хочу! Я хочу свой телефон, и немедленно!
Мама медленно встала, расправила юбку и сказала:
– Я все-таки принесу тебе воды, а потом поговорим.
Через пять минут в моих руках оказался стакан с водой, у которой был едва заметный химический запах и немного – совсем немного – горьковатый привкус. Я выпила несколько глотков и снова стала проваливаться в болезненную дрему.
– Подумай над Италией, хорошо? – шепнула мама, поправляя подушку. – Билеты все равно уже не вернуть. Тебе понравится там. Ты такая бледная и такая худенькая. Просто смотреть больно. Поспи, а вечером я принесу тебе покушать.
Заключенной. Вот кем я стала в доме собственных родителей. Заложницей без своего мнения, без права обсуждать что-либо, без надежды на освобождение.
Дни проходили в полусне. Похожие друг на друга, как таблетки из одного блистера. Неразличимые, бесцветные и безвкусные. Я не вставала с постели, не было сил. Только однажды случилось нечто из ряда вон: я услышала голос Виолетты. Он доносился откуда-то издалека, из сумеречной серости, которая уже заволокла окна.
Я сделала нечеловеческое усилие и приподнялась на руках. Потом еще одно усилие – и села на кровати. Голос продолжал звучать. Виолетта была где-то рядом, только вот я никак не могла понять где. Я поставила ноги на пол и, держась за стены, пошла на ее голос, как заплутавшие в подземелье идут на свет. Открыла дверь и вышла в коридор, пошатываясь. Добрела до родительской спальни и подошла к окну. Окно было прямо над крыльцом, а на крыльце стояла Виолетта.
– Я не уйду, пока не поговорю с ней, – сказала она. Я не сдержала слез, как только поняла, как она близко.
– Проваливай, не то будешь иметь дело с полицией. Они с удовольствием займутся тобой, – ответил мой отец.
Я попыталась открыть окно, но оно было наглухо закрыто. Я тянула ручку, но так и не смогла справиться с ним.
– А полиция с удовольствием займется вами, мистер Дементьев. Как только узнает, что вы держите совершеннолетнего человека под замком.
– Валяй, попробуй, – усмехнулся мой отец.
Я положила ладони на стекло и позвала Виолетту, но мой голос был так слаб, что я сама едва слышала его.
– Мелиссы здесь нет, – солгал отец и попытался закрыть дверь.
– Виолетта, – повторила я беззвучно, молясь, чтобы она услышала меня. Кое-как я собрала все силы и ударила ладонями по стеклу. Даже мотылек ударил бы сильнее, но я надеялась на чудо. Снова и снова я лупила ладонями по стеклу, пока не перестала их чувствовать.
Виолетта отступила от двери и, словно повинуясь предчувствию, подняла голову. Наши глаза встретились и...
Она просто смела моего отца с пути и рванула в дом.
– Мелисса! – ее голос заполнил все пространство коридоров. – ЛИССА!
Мама вбежала в комнату первой и заперла дверь на ключ. Выхватила телефон и нажала три кнопки. Всего три кнопки – значит, позвонила в полицию.
– Не делай этого, мама, – сказала я. – Мы обе знаем, кто здесь настоящий злодей. И это не Виолетта.
– А кто тогда? Я? Да как ты смеешь?! – выпалила она и добавила, уже в трубку: – Офицер, в нашем доме неизвестная, наш адрес...
– Мама, я уйду отсюда в любом случае. Либо сейчас живой, либо завтра утром меня вынесут мертвую. Выбирай.
Она подняла на меня полные ужаса глаза, но тут же взяла себя в руки:
– Не вздумай говорить так, Мелисса!
В дверь ударили кулаки.
– Лисса! Ты там?!
– Убирайся! – выпалила моя мать в сторону запертой двери. – Ты слышишь? Убирайся! Я не отдам тебе свою дочь!
– Лучше отойди от двери, мам, – сказала я.
Виолетта снесла дверь с петель. Она не говорила, не вступала в перепалку с моей матерью и не стала терять время попусту. Заглянула мне в глаза, положила ладони на щеки и спросила:
– Ты хочешь уйти отсюда?
– Да, – кивнула я, мертвой хваткой вцепившись в ее куртку.
Мои ноги не держали меня, пот выступил на лбу, любая попытка сделать что-то или сказать казалась последним, на что я способна. Виолетта подхватила меня на руки и понесла к двери.