Непосвященная

Тьма.
Она была густой, как смола, липкой и всепоглощающей. Я даже не мог сказать, открыты у меня глаза или нет. Только холод каменного пола под босыми ногами и тупая боль в запястьях от цепей напоминали мне, что я ещё жив.
Как долго?
Сколько дней или недель, прошло с тех пор, как Миада приказала бросить меня в эту тюрьму? Время здесь текло иначе. В начале  ко мне приходили на допросы о дворах и правителях, а потом просто оставили гнить. Но хуже всего было не это.
Магии не было.
Её словно вырвали из меня, как выковыривают ножом занозу — медленно и с наслаждением. Ошейник с черным камнем, впивающимся в горло, глушил любую попытку вызвать хотя бы искру. Я впервые за долгие годы чувствовал себя... пустым.

Я прислонился к сырой стене, ощущая, как холод проникает сквозь тонкую рубаху. Цепи на запястьях звякнули, но я уже почти не замечал их веса. Гораздо хуже было другое — ощущение, что моя магия, моё я, заперто где-то вне досягаемости.
Но мысли... мои мысли никто не мог забрать.
Я до сих пор не могу выбросить из головы ту ночь. Как же мы были наивны, Карион ведь предупреждал нас...
Мы пробрались в комнату Миады по отвесной стене, затаив дыхание. Темнота сгущалась вокруг, словно живая, а лунный свет, пробивавшийся сквозь шторы, рисовал на стенах жутковатые узоры. Миада спала — казалось бы, безмятежно, её грудь размеренно поднималась в такт тихому дыханию. На секунду я позволил себе расслабиться. "Всё получится..."
И это была роковая ошибка.
Её глаза распахнулись внезапно — два тёмных бездонных омута, полных холодного расчёта. Ещё до того, как я успел среагировать, её рука взметнулась вверх, и облако сонной пыли окутало нас мерцающей дымкой. Последнее, что я увидел перед тем, как тьма поглотила сознание — её ухмылку. Не улыбку — нет. Это был оскал хищницы, торжествующей и безумной.
А потом... пустота.
Но самое страшное ждало меня наутро.
Я очнулся с ощущением, будто кто-то выскоблил мой череп изнутри раскалённой ложкой. Всё тело горело — не болью, а чем-то хуже: онемением, будто плоть уже начала забывать, что она живая. Голова раскалывалась, пульсируя в такт чёрному, липкому мраку за веками.
И вдруг — шаги.
Тяжёлые. Размеренные. Знакомые.
Сердце рванулось вперёд, ударившись о рёбра, как пойманная птица. Дорок.
— Он выбрался...
Мысль пронеслась, ослепительная, как молния. Он жив. Он пришёл за мной. Сейчас распахнёт дверь, сорвёт эти проклятые цепи, и мы...
Но когда силуэт возник за решёткой, что-то внутри сжалось в ледяной комок.
Он подошёл ближе.
И я увидел его глаза.
Мутные. Пустые. Бездонные, как озёра мёртвой воды. В них не осталось ни искры того Дорока, который дрался со мной на деревянных мечах в детстве, который смеялся, запрокинув голову, который...
Его не было.
Пальцы судорожно впились в прутья, белые от напряжения. А на губах — ухмылка. Не его. Чуждая, чужая, растянутая, как шрам на лице куклы.
— Дорок?..
Мой голос прозвучал хрипло, будто я годами не произносил ни слова.
Он не ответил. Только ухмылка стала шире. Слишком шире.
Дни превратились в слипшуюся массу. Неделя? Месяц? Год?
Темница дышала.
Стены нависали, шевелясь в полумраке, как бока какого-то чудовищного зверя. Они сжимались, давили, заползали в уши, в ноздри, под веки. Я щипал себя за руки, бил кулаками в камни — боль была острой, яркой, настоящей. Но она не будила.
А что, если я уже сошёл с ума?
Может, никаких цепей нет. Может, я давно лежу где-то в забытом склепе, а мой разум медленно пожирает сам себя, как змея, кусающая собственный хвост.
Но хуже всего...
Тишина.
Она заползала под кожу. Липла к нёбу, как прогорклый мёд. Шуршала в углах, будто тысячи насекомых точили мои кости.
Я начал шептать. Сначала слова. Потом просто звуки. Потом кричал, пока горло не рвалось в клочья — лишь бы не слышать, как эта тишина смеётся надо мной.
Иногда... мне чудилось дыхание за спиной.
Я оборачивался.
Никого.
Только тьма.
Только я
И вот он пришел, как тень.
Тихий, бесшумный, неосязаемый. Стоял там, где сейчас растекается лужа от протекшего ведра, и смотрел сквозь меня — будто я был всего лишь пятном на стене, случайной трещиной в камне.
Я сжал кулаки до хруста костяшек, вспоминая тот разговор.
— Присоединись к нам. Миада освободит.
Голос Дорока звучал чужим — плоским, безжизненным, словно кто-то натянул кожу на механизм и пытался имитировать речь.
Его глаза...
Они были мутными. Словно не от магии, не от чар — хуже. Как будто кто-то взял скребок и вычистил изнутри всё, что делало его Дороком. Оставил только оболочку. Куклу.
— Ты уже мёртв, — прошептал я тогда.
Он улыбнулся.
Слишком широко. Слишком неправильно.
— Здесь мы все будем жить вечно. Ты просто ещё не понял.
Я плюнул ему под ноги. Отвернулся.
Но в груди клокотало.
Ведьма.
Мысль о ней оставляла во рту горький привкус, она ведь его истинная пара.
— Надеюсь, ты уже далеко отсюда. Надеюсь, ты не настолько дура, чтобы лезть в эту ловушку.
Но я знал её. Знал её упрямство.
Знал, как она стискивает зубы и хмурится, когда кто-то говорит ей «нельзя».
— Если придёшь — прибью тебя сам, — лгал я пустой темнице.

Леама...Маленькая ненке.
Сидит сейчас где-то, наверное, кусает губы, чтобы не расплакаться. Или уже ревёт, не стесняясь, скучая по мне. Прости маленькая, но я всё еще здесь.
Карион. Хмурый идиот.
Губы дрогнули в подобии улыбки.
— Чёрт, как же я хочу увидеть твоё вечно недовольное лицо прямо сейчас.
Он бы уже орал. Клялся, что оставит меня гнить здесь. Проклинал на чём свет стоит, что так легко попался и послушал Дорока...а потом пришёл бы и помог.
— Только не вздумай тащить с собой ведьму. И не геройствуй. Просто... будь уже здесь.
Я не просил о помощи в слух.
Но если бы просил, твердил бы одно:
— Пусть они не придут за мной. Пусть будут в безопасности.
Тьма молчала.
А в глубине души, в самом тёмном уголке, где прячется самое страшное, самое слабое, я надеялся:
...пусть придут.
Пожалуйста...
Но тьма не отвечала, а горячие слёзы медленно стекали по щеке, оставляя мои мольбы в стенах этой темницы...
***
-Опять не спишь?
Хриплый шёпот справа. Я не повернул голову — узнал эти шаги. Лёгкие, но с характерным бряцанием кирасы о ножны. Карст.
Молодой стражник. Слишком молодой для этого места. Его лицо ещё не успело покрыться той привычной коркой жестокости, что бывает у тюремных псов со стажем. Иногда мне кажется, что только благодаря ему, я ещё не сошел с ума, он стал приходить ко мне каждый раз, когда его ставили на караул и обменивался со мной парой нелепых фраз, я боялся признаться самому себе, насколько ценными они были для меня...
— Если бы спал, твой топот разбудил бы меня, — пробормотал я, но без злости.
Карст фыркнул и опустился на корточки рядом. В руке — черствый хлебный паёк и кружка мутной воды, в которой плавало что-то тёмное.
— Ешь. Пока другие не заступили в караул.
Я взял еду, стараясь скрыть дрожь в пальцах. Голод был ещё одним инструментом в их арсенале. Но Карст... Карст был слабым звеном в этой цепи.
— Зачем? — Я специально сделал глоток медленнее, чтобы рука дрогнула. — Тебя же посадят на моё место, если поймают.
— Меня никто не ловит, — буркнул он, но в глазах — чёрт возьми, я увидел — мелькнуло что-то. Страх, сомнение?
— Миада ловит всех, — я опустил голову, изображая покорность. — Она уже догадывается, что кто-то мне помогает.
Карст напрягся.
— Ты врёшь.
— Проверь. Посчитай, как часто меняют караулы в твоей смене.
Я знал, что попаду в цель. Страх — лучший союзник. Карст начал оглядываться, и в этот момент я увидел — ключ на его поясе.
Не сегодня. Но скоро.
Недавно я видел своими глазами тварей отдаленно напоминающих эльфов, они прошли мимо камеры, лишь один раз взглянув в мою сторону, но этого было достаточно, чтобы понять, Миада создаёт темное войско...Нужно выведать у Карста, что происходит ...
Когда шаги затихли, я позволил себе ухмылку.
Они правда думают, что сломали меня?
Где-то там, в глубине, под слоями боли, под гнётом ошейника — она была. Магия. Тлеющий уголёк под грудой пепла.
Оставалось только дождаться, когда ветер раздует пламя.

Я дремал, прислонившись к холодной стене, когда скрип двери врезался в полусон. Не стал открывать глаза сразу, узнал тихие торопливые шаги.
Карст.
— Ты спишь?
Его шёпот резанул по нервам — сдавленный, нервный. Я медленно приподнял веки. В тусклом свете факела за решёткой увидел его лицо — бледное, с широко раскрытыми глазами, в которых плавал настоящий, животный страх. Губы подрагивали, как у ребёнка, который пытается не заплакать.
— Видишь, как и я, сны наяву? — хрипло пробормотал я, ощущая, как пересохшее горло скрипит от каждого слова. — Или просто решил проверить, не сдох ли я окончательно?
Карст проигнорировал колкость. Оглянулся через плечо, потом резко присел на корточки, так близко к решётке, что я почувствовал его запах  — смесь пряностей , с дрожью страха.
— Они выпустили их... — прошептал он, и в голосе его что-то надломилось. — Во двор Неба.
Я нахмурился, чувствуя, как по спине пробегают мурашки.
— Кого?
— Крылатых. — Карст сглотнул так громко, будто в горле у него застрял камень. — Тех... тех, что раньше были эльфами. Теперь они... — он замолчал, и я увидел в его глазах отражение того ужаса. — Они просто смотрят. Без мыслей. Без слов. Только эти... клокочущие звуки...
Мои пальцы сами собой сжались в кулаки. Я знал, о чём он говорил. Тварей. Искажённых, перекрученных тёмной магией, с кожей, покрытой чёрными жилами, с крыльями, больше похожими на скелетные перепонки летучей мыши. С глазами — пустыми, как у дохлой рыбы.
— Миада экспериментирует с Книгой, — прошипел я, чувствуя, как ненависть поднимается по горлу, как жгучая волна. — Скоро и тебя переделают.
Карст дёрнулся, будто я ударил его ножом между рёбер.
— Я... я не хочу.
— А кто-то спрашивает?
Стражник сжал кулаки так, что костяшки побелели.
— Ты думаешь, я не видел? Они уже забрали Гаррина из моего отряда. Через день он... вернулся. С их глазами. Даже имени своего не помнил, а ведь он не хотел, но Миада сказала, что его тело подходит.
Я молчал. Видел таких. "Исправленных". Они больше не сопротивлялись. А некоторые сами просились к ней, молили о новой силе, о новом теле...
— Почему ты не сбежишь? — наконец выдохнул я.
Карст замер.
— Я... не знаю как.
Голос его дрогнул — не от страха. От бессилия.
Я усмехнулся, ощущая, как трескаются сухие губы.
— Вот и я тоже.
Тишина повисла между нами, густая, как смрад тюрьмы. Где-то далеко, за стенами, раздался протяжный вой — нечеловеческий, словно его издало что-то, что уже забыло, как быть живым. Карст вздрогнул, и я увидел, как по его спине пробежала крупная дрожь.
— Они скоро начнут искать тех, кто слаб, — прошептал он, и в голосе его была пустота. — Кто не... не подходит.
— Значит, у тебя есть выбор, — я наклонился вперёд, цепи звякнули, впиваясь в запястья. — Или ждать, пока из тебя сделают очередного монстра...
— Или что?
— Или стать моим слабым звеном.
Карст замер, будто я ударил его.
— Ты... хочешь, чтобы я помог тебе бежать?
— Нет, — я оскалился в ухмылке, чувствуя, как трещит по швам моё притворное спокойствие. — Я хочу, чтобы ты сам бежал. А заодно и меня прихватил.
Стражник смотрел на меня так, будто видел впервые.
— Это безумие.
— Ну, а превращение в крылатую тварь — очень разумная альтернатива, — я кивнул в сторону воя, который снова пронзил тьму.
Карст закрыл глаза. Дышал неровно. Потом медленно выдохнул:
— ...Как?
Я придвинулся ближе, так, чтобы губы почти касались ржавых прутьев.
— Для начала... принеси мне кинжал.
***
Тьма в камере густеет, но мои глаза давно приспособились. Вижу каждую трещину в камнях, каждую ржавую заусеницу на решётке. Вижу... и анализирую.
Карст.
Этот стражник — мой единственный контакт с внешним миром. И это раздражает больше, чем эта зловонная клетка.
Почему он помогает?
Я мысленно перебираю варианты...
Страх перед Миадой?
Он видел, что она делает с "неугодными". Видел пустые глаза Гаррина, слышал нечеловеческие вопли этих существ. Но в его страхе есть нюанс — он не просто боится за себя. Он боится стать одним из них.
Полезно. Страх можно использовать.
А может разочарование в правителе?
Я узнаю этот взгляд — видел его у стражников, понявших, что служат не справедливости, а чудовищу. Возможно, он начинал как идеалист, веривший в закон. Теперь видит истинное лицо Зораха и Миады.
Или личная месть?
Слишком часто его губы подрагивают при упоминании Миады. Слишком резко сжимаются кулаки. Кто-то из его близких уже стал жертвой? Сестра? Возлюбленная?Может мать?
Человечность?
Самый опасный мотив. Если он помогает из простого сострадания — он глупец. И... возможно, единственный по-настоящему достойный человек в этом аду.
Я прикрываю глаза, слыша знакомые шаги в коридоре.
Он идёт.
С этим странным светом в глазах, который не гаснет даже здесь.
Я должен использовать эту возможность. Должен.
Но когда он просовывает через решётку руку, наши пальцы случайно соприкасаются — и я чувствую дрожь, а затем холодный металл.
Интересно.
Значит, у нас появилось нечто общее.
Я ловлю его взгляд и медленно, намеренно улыбаюсь:
— Открой камеру Карст.
Не просьба. Не приказ.
Если он действительно ненавидит Миаду так же, как я...
Если в нём ещё жив дух того, кто может бороться за жизнь, возможно...
Возможно, я не единственный, кто противостоит злу в этой тьме.
Карст приблизился к тяжелому замку...ключ провернулся со скрипом...
Пора действовать...