День, когда Даниэлла - умерла
❗Данная глава содержит описание насильственных действий при помощи морального давления, жертвой которого является ребёнок. Спасибо за внимание и приятного прочтения.
Камера.
Не комната и не помещение. Камера, в прямом смысле этого слова. София? Нет. Даниэлла. Сидела? Нет, не сидела. Она просто существовала внутри этой камеры. Гладкие стены, лишенные шероховатости, поглощали любой свет и звук. Ничего не было видно: ни потолка, ни пола, ни стен – только всепоглощающая чернота. И тишина, которая давила на барабанные перепонки, заставляя слышать бешеный стук собственного сердца, свист крови в ушах и предательски громкий звук глотания. Воздух был никаким. Ни холодным, ни теплым. Он даже не пах.
Время? Не было тут никакого времени. Оно потеряло весь смысл. Мерой были только приступы голода, заставлявшие сосущие спазмы в животе вызывать холодные струйки питательной смеси, вводимой через трубку в руке. Пища предназначенная лишь для функциональности организма, но не для жизни.
Сколько прошло? Час? Два? Сутки? Да черт его знает.
Когда Даниэлла начала думать, что постепенно сходит с ума: пришел голос. Он возник из ничего, заполнив тишину. Он был таким нежный и таким теплым, что девочка вздрогнула. Женский и теплый, невозможно знакомый. Голос, который должен был принадлежать... Маме?
– Даниэлла... милая моя Дани... Ты слышишь меня?
Слезы хлынули мгновенно. Они замерзали на щеках в ледяном воздухе камеры. Девочка приподнялась на локтях. Все-таки лежала.
– Мама? – тихо прошептала она, горло сжалось ужасным спазмом. Хотелось разреветься. Это был голос из ее до. Из мира света, смеха, запаха свежеиспеченного печенья и мягких объятий. Мира, который ПОРОК украл, оставив лишь зыбкие обрывки.
– Помнишь мои сказки, Дани? Про королевства и принцесс?
Размытые картинки детства вспыхнули в мозгу: тепло костра, мамины нежные обьятия, ее лаковый голос, сладкий привкус чая из ягод. Боль от этих воспоминаний была острой и ужасной. От нее стягивало грудь. Это была боль от тоски и потери. Боль осознания, что это прошлое, а настоящее – вот оно. Эта черная коробка.
– Держись, моя девочка... Даниэлла... Моя Дани...
Может быть они передумали? Может, это спасение? Она открыла рот, чтобы ответить, и в этот момент пришла боль. Это был не физический удар. Это было издевательство над сознанием. И оно состояло из этапов.
Звук. Ультразвуковой вой, который выворачивал мозг наизнанку. Он впивался в уши, сотрясал череп, заставлял зубы скрежетать от напряжения. Даниэлла скривила лицо, прижимая свои ладошки к ушам, но это и вовсе не помогало. Ни капельки.
Свет. Это был белый шквал стробоскопа, разрывающий черноту. Слепящие, невыносимо яркие импульсы, бившие прямо в сетчатку, вызывали физическую боль в глазах и голове. Мир превратился в хаотичный, мечущийся кошмар белого огня. Девочка крепко зажмурила глаза, а ее голова закружилась.
Жжение. Спазмы скрутили живот, заставив согнуться пополам. Кашель вырвал из горла остатки воздуха. Каждый нерв взвыл в агонии. Даниэлла попыталась вырвать иголку с трубкой, через которую шла непонятная жидкость, но она была прицеплена слишком крепко.
Сквозь вой, свет и жгучую агонию, прорезался другой голос. Голос самой Системы:
– Имя неверно. Корректно: София. Обьект Б-0.
Потом снова тишина и дрожь, сотрясавшая тело, подгоняя тошноту к горлу. Это продолжалось циклом. Бесконечным и бесчеловечным циклом.
Надежда – Боль – Холодный Голос – Жалкая Передышка. Снова и снова. Каждый раз, когда она поддавалась зову «Даниэллы», когда шептала «Дани» в темноту, ожидая спасения ее настигал карающий молот ПОРОКа.
Боже, как она боролась, пытаясь остановить этот ад! Она царапала гладкие стены до крови ногтей, кричала свое имя, пока голос не срывался в хрип, проклинала их. Потом молилась и умоляла. Она пыталась игнорировать голос «Мамы», сжиматься в комок и молчать. Но он звучал так похоже. Он знал такие детали. Он будил ту часть ее, которая отчаянно хотела верить, что где-то есть спасение. Что жалкое «до» еще существует.
ПОРОК был терпелив. Он был алгоритмом. Он был машиной по перемалыванию душ. И с каждым циклом связь между именем «Даниэлла», теплыми воспоминаниями и невыносимой, всесокрушающей болью становилась прочнее. Невыносимее. Ее собственное имя – больше не было спасением. Оно были предвестником ада. Триггером ужаса, от которого сводило желудок еще до того, как включались пытки.
Разум начал отключаться. Наступала диссоциация.
– Дани... Моя девочка...
Нет!
Мысль пронеслась, раньше сознания. Паника и ужас. Ужас, который сжимал горло, заставляя сердце бешено колотиться, выжимая ледяной пот. Нет, нет, нет, только не это снова! Только не боль!
Инстинкт выживания перехлестнул все. Сломанный разум нашел единственный выход. Прежде чем голос «Мамы» смог договорить, прежде чем Система успела запустить карающий механизм, тело согнулось в судороге предвосхищения. Руки впились в голову, пытаясь защитить уши от грядущего воя. Голос сорвался с губ, полный отчаяния и мольбы визг, адресованный невидимым палачам:
– Нет! Я не Даниэлла! Я София! Обьект Б-0! Слышите!? Я София!!!
Она кричала это снова и снова, захлебываясь слезами и слюной, брызгая в темноту своей преданностью новому имени, своей готовностью быть номером, кем угодно, только бы боль не вернулась. Она умоляла их поверить. Умоляла Систему признать ее сдачу. И… ничего. Ни воя. Ни вспышек. Ни жжения в венах. Только тяжелое, прерывистое дыхание в тишине и гул в собственных ушах.
Тишина снова поглотила камеру. Даниэлла перестала бороться и перестала существовать. Осталось только пустое место. Дрожащее, больное, залитое слезами тело.
Потом – щелчок и мягкий, ненавязчивый зеленый свет залил камеру. София лежала, уставившись в вечную тьму над тусклым светом. Слезы высохли, но дрожь не утихала. Где-то на руке, у вены, ныло место крепления трубки: там позже останется шрам. Первая физическая метка рабства, но не самая страшная.
Самый страшный шрам был внутри.
Имя «Даниэлла» было похоронено здесь, в этой черной могиле. Осталась только София, а Даниэлла… умерла.
В этой черной коробке, под вой сирен и вспышки стробоскопов, под пыткой, превратившей имя матери в кошмар. Она умерла не от руки палача, а от рук самой себя, от этого визгливого, предательского крика.
София сильнее сжалась на холодном полу камеры, обхватив колени. Зеленый свет мягко лизал ее щеку, где когда-то замерзали слезы по имени «Даниэлла». Теперь слез не было.
Была только пустота.