Тьме нравится лилии (Shadowlily)

Некогда спокойная, приторно-нежная атмосфера содрогнулась. Даже солнце, заливавшее коридор мягким светом, спряталось за плывущую мимо тучу, словно испугавшись того, что должно произойти. Коридор, ведущий в зал, потускнел, потерял жизнь. Всё вокруг стало настолько гнетущим, что хотелось бежать — туда, где ещё есть свет, где можно забыться и не думать о том, что приближается. Воздух стал вязким, неприятным, что усиливало желание побега.

Шедоу Милк стоял неподвижно, как скала. В нём не осталось и тени того зла, которое когда-то проклинали. Он больше не выглядел чудовищем… На миг он показался героем — истинным, почти светлым. Или, возможно, всё это было лишь обманом, иллюзией, рождённой страхом и болью момента, которое Лилия пока не увидела.

Чистая Ваниль, оцепенев, прожигал взглядом того, кому когда-то протянул руку дружбы — только чтобы затем оттолкнуть собственную доброту.
«Доброта тебя погубит, вот увидишь…» — эхом звучали слова, когда-то сказанные ему. И, возможно, так и случилось.
Нет — именно так всё и было. Эта самая доброта породила в нём заботу о Лилии, мягкую, почти святую — пока не превратилась в зависимость, ловко маскирующуюся под «заботу». Он перестал замечать её чувства, ослеплённый манией защитить от зла, что витало вокруг.
Вот только теперь защищать нужно было саму Лилию — от её Ванили. Ведь именно он стал тем самым злом, от которого клялся уберечь.

Он был сломлен. И в тот миг Шедоу показалось, будто в гетерохромных глазах Ванили промелькнула ясность — призрак того, кем он когда-то был. Но потом где-то затерялся.

— И теперь ты скажешь, что твоя одержимость — это забота? — голос Шедоу прозвучал холодно, почти безжизненно, как сталь, соприкасающаяся с кожей.

Вопрос не требовал ответа. Риторический вопрос. Шедоу знал, что услышит. Что сейчас вырваться с ус этого "героя". Он знал это заранее — и всё же хотел услышать ложь из его уст.

Ваниль замешкался. На миг его губы дрогнули, будто слова застряли где-то в горле. Но всё же он заговорил — тихо, почти шепотом:

— Я… лишь хочу защитить её, — едва различимо произнёс он. — Я боюсь, что что-то может погубить её… или кто-то.

На слове «кто-то» он сделал ударение, и в этом не было ни капли сомнения, кого именно он имел в виду. Конечно, Шедоу.

Но действительно ли Шедоу хотел разрушить? Или это был лишь страх Ванили, рожденный в сердце, где любовь уже давно превратилась в тень безумия и собственничества?

Белая Лилия стояла безмолвная, словно застывшая в вязком сне, так и не понимая, что на самом деле происходило в третью неделю в Ванильном Королевстве. Всё вокруг казалось размытым, словно выцветшим от слёз. Непривычным. И… липким. Будто густая патока затянула её мысли и сердце, не позволяя вдохнуть полной грудью.
Она помнила, как иногда дыхание предательски сбивалось, стоило лишь Ванили отлучиться. Помнила, как сердце начинало колотиться в груди — бешено, неровно, будто пытаясь вырваться из невидимых оков. И то странное чувство, будто что-то или кто-то (возможно, внутренний голос) внутри — всю неделю отчаянно пыталось достучаться до неё сквозь этот сладкий морок.

— Ты применил приворот, — голос Шедоу прозвучал холодно, почти как приговор. — И не какой-нибудь — самый сильный. Так не поступают влюблённые… Так поступают одержимые.

Ваниль вдруг рассмеялся. Горько. Громко. Слишком громко — так, что от этого смеха хотелось вывернуться наизнанку. Смех звенел, как треснувшее стекло, и каждый его осколок впивался в воздух. Хотелось закрыть уши, лишь бы не слышать. Смех заполнял коридор и тот зал. Возможно, даже весь замок.

— А что мне оставалось делать? — произнёс он, и в голосе дрогнул надлом, будто за каждым словом прятался крик. — Она - моё всё... Мой бог... Моя вселенная... Я не могу… — он выдохнул, словно выдирая из себя последние остатки разума, — я не могу позволить чему-то грязному коснуться этой чистоты.

Он замолчал. И в этом молчании было страшнее, чем в любой угрозе.

— Ты пытался заключить её в золотую клетку, Ваниль… — рявкнул Шедоу. — В мире, где всё якобы идеально. Но идеала не было и не будет.

— Я не хотел её запереть! Я хотел спасти её от того, что внутри… от Тьмы! — Ваниль не выдержал; голос его рвался, в нём слышалось такое отчаяние, что казалось, сама земля дрогнула под ногами владельца замка. — А ты всего лишь зверь! Зверь! Ты — то зло, которое я вначале решился искоренить! Я хотел спасти её от ТЕБЯ!!!
В зале повисла пауза, тяжёлая и едкая, словно дым. Шедоу стоял неподвижно, и в его глазах отразилась искра — не сожаление и не страх, а нечто холодное и острое, что-то, что было острее любого острого предмета в мире.
Он сделал шаг вперёд, и тишина словно согнулась, уступая место новым, ещё более страшным словам, которые никто пока не осмеливался произнести.

— А кто спасёт её от тебя, Ваниль?! — сорвался на крик Шедоу. Его голос эхом прокатился по залу, словно раскалывая воздух. — Ты навязывал себя ей! Создал свой идеал и заставил её жить в нём! Ты лишил её права быть собой!

— Да кто ты вообще такой, чтобы мне это всё высказывать?! — взорвался Ваниль. Вены на его висках вздулись, а в глазах металась смесь боли и ярости. — Ты ничего не понимаешь!

Воздух задрожал — будто сам замок ощутил, как их слова рассекают пространство на осколки.

И вдруг, словно гром посреди этой бури:

— ХВАТИТ!!!

Крик Лилии сотряс стены. Эхо металось по залу, отскакивая от камня к камню, пока не затихло в гробовой тишине. Но тишина оказалась громче любого крика.
Лилия шагнула вперёд, встав между ними. Её кулаки дрожали — едва заметно, но от этой дрожи веяло яростью и отчаянием. В глазах стояли слёзы — прозрачные, ослепительно живые, от одного их взгляда сердце готово было разорваться.
Она чувствовала себя преданной. Нет. Не просто обманутой и преданной — изломанной.

— Я не могу поверить... — голос Лилии дрожал, будто на грани слёз. — Ваниль, ты... ты приворожил меня.

Она сделала шаг назад, глядя на него так, словно впервые видела.

— Ты хотел переделать меня? Превратить в свой идеал… в ту, которую придумал? — слова звучали тихо, но в них было больше силы, чем в крике. — Это правда, Ваниль? Ты серьёзно?..

— Лилия, прошу... пойми! — выдохнул он.

В следующее мгновение король Ванильного Королевства рухнул на колени. Перед ней. Перед своей любовью — и своей ошибкой.
Он трясся, сжимая кулаки, словно пытался удержать на ладонях собственное рассыпавшееся сердце.
Одержимость, что прежде грела его, теперь жгла изнутри. Отчаяние вязло в груди, как расплавленный воск. Где-то, на самом краю сознания, он понял — всё кончено. Он зашёл слишком далеко. И больше уже не мог назвать это любовью, хотя раньше мог произнести такое.

— А что я должна понять? — шептала Белая Лилия, голос дрожал, словно лёд трескается под ногой. — Ты… предал меня. Поступил так грязно… И теперь я чувствую себя грязной из-за того, что сделал мне ты.

Слёзы хлынули из её бордовых глаз, катясь по щекам и падая на сиреневую дорожку. Каждая капля будто разрывала пространство между ними, сжимая сердца двух мужчин ещё сильнее. Воздух казался окаменевшим, таким тяжёлым, что можно было бы резать его ножом. Всё вокруг наполнялось невыносимой напряжённостью.

Что же ей на самом деле нужно понять?

Её друг, опора и поддержка, пытается закрыть её от всего мира — лишь бы "тьма" не коснулась её. Или, быть может, он хочет, чтобы она была безупречна? Безупречна для него… для идеала, который он сам выстроил, забыв о том, что человек не может быть лишь отражением чужих желаний.

______________________________________
Никто не может быть безупречным. Не существует идеала. Идеала добра и зла. Никто не должен быть как бесчувственный робот играющий определенную роль.
______________________________________

— Лилия, прошу… прости меня, — тихо умолял Ваниль, задыхаясь, его голос ломался под тяжестью слёз. — Я был дураком… слепым дураком. Умоляю, не покидай меня…

— …Я подумаю над этим, — шептала она, пока слёзы стекали по её нежной коже, оставляя блестящие следы на щеках. — Встань…

Ванилю не понадобилось повторять дважды. Он поднялся, но глаза его не поднимались — стыд сковывал взгляд, а сердце грызла вина. Она была перед ним, а он даже не знал, как измерить величину того чувства, что сжигало изнутри. Он понимал одно: поступил мерзко. И, возможно, именно сейчас, в тишине и слезах, к нему впервые приходило настоящее осознание.

— Я тут, кажись, лишний, да? — послышался тихий, чуть хриплый голос Шедоу, пока он стоял позади Лилии, смотря ей в спину.

Лилия не сразу обернулась. Прошло пять секунд… семь. Когда она наконец повернулась, новая волна слёз нахлынула, и плечи дрожали, словно под тяжестью всего мира. Она пыталась стоять твёрдо, но внутри всё рвалось: хотелось броситься к нему, закрыть глаза и почувствовать тепло его рук, его объятий. Его губы…

Но она остановилась. Не сделала ни шагу. Не позволила себе разрушить этот хрупкий порядок, сдержав и боль, и желание.

______________________________________

Шедоу стоял, охваченный двоякими чувствами. С одной стороны, видеть слёзы Ванили казалось… приятным. Чувствовать своё превосходство над этим дураком, над тем, кто раньше казался непобедимым. Но с другой стороны… действительно ли он был выше? Он тоже поступил плохо. Использовал ту, в которую влюбился, предал доверие. Простит ли она его? Тяжесть нависла на сердце и душе, будто камень. Он ждал её слов, словно приговора, и понимал: сейчас решится всё.
Он смотрел на неё, и сердце рвалось. Он хотел прижать её к себе, вдохнуть знакомый запах её волос, который так отчётливо помнил. Почувствовать её нежные руки, услышать мягкий голос, тот голос, что заставлял его открыться в вечер, когда он жаждал рассказать всё — почему так произошло, что сломало его, что сломало их обоих… Раскрыться перед кем-то, кто действительно выслушает и не почувствовать стыда и слабости.

Его рука дернулась, и всё же он нерешительно поднял её, желая смахнуть слёзы, сказать, что кошмар позади, что он рядом и хочет утешить её.
Лилия не отступила. Он сделал несколько шагов к ней и осторожно, своими тонкими, длинными пальцами, вытер слёзы с её щёк.

— Моя Лилия… — вырвалось у него, прежде чем он успел подумать.

Возможно, эти слова станут гвоздём в крышку их гроба… гроба их истории.

— А ты… — начала Лилия, но голос оборвался, как будто тяжесть слов была невыносима. — Ты… обманул меня. Хотел использовать…

— Но я действительно люблю тебя… — с ноткой отчаяния прошептал Зверь Лжи.

— И как я должна поверить в это…? — тихо ответила она, голос дрожал от боли и сомнений.

— Тебе не обязательно верить прямо сейчас… — тихо, почти молитвенно сказал он. — Я буду ждать. Ждать столько, сколько потребуется. Ждать того дня, когда ты скажешь, что веришь.

Шедоу взял её руку и нежно сжал её в своей. Смесь чувств бушевала в его гнилом сердце, где любовь переплеталась с отчаянием и виной. Он поднёс её пальцы к губам, целуя каждую костяшку.
Лилия слегка вздрогнула и едва заметно дернула рукой, но не отстранилась. Она будто разрывалась между желанием вырваться из его рук и желанием остаться, чтобы насладиться мягкостью прикосновения, которого тайно ждала.

— Я сделаю всё, что угодно для тебя… — шептал Шедоу, снова осторожно вытирая слёзы, которые вновь наворачивались в уголках глаз Героини Свободы. — Только не молчи. Только не плачь.

— Тогда… давай притворимся, что ничего не было? — её слова прозвучали тихо, почти как вызов.

Но для Шедоу это было словно острый нож в спину. Сердце задрожало, и на мгновение он забыл, как дышать. Сам того не осознав, он затаил дыхание, чувствуя боль, пронизывающую изнутри.
И потом, с горечью, он понял: может, им действительно нужно так поступить. Они уже стоят здесь, вместе, и с чего это всё началось? С него. Всё это привело к этому моменту.
Возможно… это и есть выход. А может быть и нет. Если бы было другое решение, они нашли б. Но не сейчас.

— Давай притворимся, что ничего не было, — тихо, почти безэмоционально прошептал он ей в ответ. Но под этой тишиной бушевала буря эмоций, срывающаяся внутри, не давая покоя.

В обычной ситуации он бы устроил скандал. Драматизировал, кричал бы, терял контроль. Как всегда. Но не с ней. Рядом с Лилией он желал только одного — чтобы ей стало легче. Даже если им суждено будет идти разными путями. Даже если больно.

Возможно, время действительно лечит. Все так говорят… время лечит.

______________________________________

Прошло немало времени.
Лилия не стала медлить с возвращением в Королевство Фей. Когда народ узнал, что слухи оказались правдой, страна будто раскололась надвое. Одни кричали, что подобное — неслыханно, недопустимо, что честь королевства запятнана. Другие пытались оправдать случившееся, найти объяснение, логическую причину, чтобы удержать веру в порядок и свет.
И лишь малая часть оставалась посередине — те, кто не осуждал и не защищал, просто наблюдал, не решаясь выбрать сторону.

А как же отреагировали Древние?
Они были в замешательстве и шоке — если выразиться мягко.
Даже Чистая Ваниль склонил голову перед ними, произнося извинения… за ложь.
Его слова звучали искренне, и многие почувствовали в них боль раскаяния. Пусть с сомнениями, но извинения были приняты.

А вот Лилия… Лилия не спешила прощать.
Её сердце оставалось холодным и настороженным — не из жестокости, а потому, что в нём всё ещё жило эхо тех дней, когда любовь и ложь были неразделимы.

Этой ночью Лилия почти не сомкнула глаз. Сон не приходил, а мысли, словно рой ос, терзали её без конца.
Перед этой ночью, её навестили остальные — каждый по-своему тревожился, но никто не знал, как правильно подобрать слова.

— Я… в порядке. Всё позади, — тихо произнесла она, пытаясь улыбнуться. Улыбка вышла слабой, почти призрачной.

— Да, но… — начала Голден Чиз, но тут же запнулась. Слова застряли на языке, так и не став фразой. Хотя и слова было тяжело подобрать.

Повисла короткая тишина.

— А как насчёт… Зверя? — осторожно спросил Дарк Какао. Его обычно спокойный, стоический взгляд потускнел, в нём сквозила тревога — сдержанная, но настоящая. Он явно не хотел ранить её вопросом, но не мог не спросить.

— Я пока не хочу говорить об этом, Какао, — ответила Лилия, опустив глаза. Голос её звучал тихо, почти устало. — В следующий раз…

Она знала, что разговор неизбежен. Но не сегодня. Сегодня ей нужно было просто… выжить в собственных мыслях.

Утром, не смотря на то что не сомкнула глаз и перекручивала события не в первый раз, Лилия уже была готова к дороге обратно — в Бист-Ист.
Возможно, это была не самая разумная идея после всего, что произошло… но оставаться здесь стало невыносимо.
Воздух Ванильного королевства давил, пропитан воспоминаниями, взглядами, сожалением.
Она так и не дала понять Ванилю — простила ли его. Между ними повисло молчание, которое казалось громче любого крика.

Когда она собиралась уезжать, он всё-таки окликнул её. Голос прозвучал едва слышно — отчаянно, с ноткой раскаяния:

— Белая Лилия…

Она остановилась. Несколько секунд стояла неподвижно, потом медленно повернула голову. В её взгляде не было ни ненависти, ни жалости — только усталость и тихая печаль.

— …Мне нужно время, — произнесла она спокойно, почти шепотом.

______________________________________

Возвращению Белой Лилии радовались все.
Площадь наполнилась голосами, улыбками, радостными возгласами. Конечно, находились и те, кто всё ещё шептался — о её чувствах к Зверю, о запретной близости между Добродетелью и тем, кого звали Лжецом. Но эти голоса тонули в гуле толпы, растворяясь в общем ликовании.
Даже хотели устроить праздник — хотя бы за то, что она жива.
Но сама Лилия знала: в здравии она не была. Не после всего.

Вкус ягодного сока обжигал горло, и стоило ей сделать глоток — в груди поднялся тот самый ком, от которого трудно дышать. В голове эхом звенели собственные слова:

«Давай притворимся, что ничего не было.»

Каждый раз, когда она вспоминала эту фразу, сердце болезненно сжималось.
Было ли это разумно? Был ли у них иной выход?
Как бы сильны ни были их чувства, возможно, судьба никогда не собиралась соединять их.
Он — Зверь, рожденный из лжи и тьмы.
Она — Добродетель, воплощение свободы.
И между ними пролегала пропасть, которую, как бы сильно ни хотелось, не перейти.

— За нашего лидера, Добродетельницу Белую Лилию! — хором произнесли феи, поднимая кубки.

Толпа ликовала, смеялась, пела — а она лишь тихо улыбнулась в ответ.
Улыбка вышла нежной, но пустой. В глубине души всё ещё ныло.
С каждым звуком праздника боль отзывалась тихим эхом — будто мир празднует не возвращение, а потерю.

Она даже не заметила, как вечер перешёл в ночь.
Алкоголь мягко размывал контуры мыслей, превращая реальность в тёплую, но тревожную дымку. Хотелось просто закрыть глаза, позволить сну утащить её туда, где не нужно вспоминать.

Но мысли не отпускали.
Чёрт.

Тихий стон сорвался с её губ, когда она уткнулась лицом в подушку.
За окном мерцали звёзды — холодные, безучастные, как свидетели её тишины.
Всё стихло. Феи давно разошлись. Замок погрузился в сон.
И только она одна — с этой тягучей болью в груди, с тишиной, что звучала громче любого праздника.

Но, что правда, ненадолго.

Тихий, но отчётливый стук нарушил хрупкую тишину комнаты.
Через несколько мгновений дверь медленно отворилась, и шаги — осторожные, почти неслышные — приблизились к кровати. Белая Лилия не пошевелилась.
Она почувствовала тёплую ладонь на своём плече. Неохотно подняла голову и увидела Старейшину. Его взгляд был мягким, но в нём читалась тревога, беспокойство, даже — тихая боль.

— Лилия... хочешь поговорить об этом? — спросил он негромко, будто боялся ранить её одним лишним словом. Он ожидал отказа. Был готов принять любой ответ.

— В моём-то состоянии? — слабо усмехнулась она.

— Ну... в таком состоянии всем тяжело говорить о вещах, что ранят сердце, — ответил он осторожно, явно стараясь подобрать слова.

— Нет, — покачала головой Лилия, тихо пробормотав. — Я про состояние опьянения.

На лице Старейшины мелькнуло лёгкое замешательство, а потом он тихо рассмеялся.
— Простите...

— Да всё в порядке... — прошептала она.

Хотя... было ли всё в порядке?

— Я не хочу сейчас говорить, — продолжила она уже чуть тише, устало. — Мне нужно время, чтобы всё обдумать. Потом... потом расскажу. И мы побеседуем.

Она снова уткнулась лицом в подушку.
— Я ужасно хочу спать... — выдохнула она, почти не открывая рта.

Старейшина мягко улыбнулся ей.
В её лице было что-то до боли знакомое.
Она так напоминала кое-кого — того, кто когда-то тоже сидел перед ним в таком же полусонном, опьянённом состоянии, с тем же упрямым, ранимым выражением лица. Воспоминания кольнули сердце, но он отогнал их прочь. Больнее будет.

— Тогда спи спокойно, Белая Лилия, — тихо произнёс он, почти шёпотом.

Он неуверенно, но искренне обнял её. Объятие вышло неуклюжим, но тёплым, крепким — с той искренностью, что исходит только от тех, кто по-настоящему переживает. Отпустив, он осторожно провёл ладонью по её волосам, стараясь не разбудить, и начал расплетать тугую косу.

Пальцы чуть дрожали — то ли от вина, то ли от тихой нежности.
Пряди волос рассыпались по подушке, словно серебристый шёлк под лунным светом.
Лилия только тихо выдохнула, не открывая глаз.
Была благодарна.
Сама бы она не смогла — лень, усталость, тяжесть мыслей придавили к постели.

Старейшина задержался на мгновение, глядя на неё — такую спокойную, уязвимую, живую. Потом тихо вышел, прикрыв за собой дверь.
А в комнате остался только шорох ткани и её ровное дыхание. Казалось бы, все замерло. Шум стих. Но вот только... Мысли не желали давать покоя.

______________________________________

Прошёл час. Потом другой.
Снаружи царила глухая ночь — тягучая, безмолвная, словно сама тьма слушала её дыхание.
Белая Лилия ворочалась, не находя себе места.
Хотелось выговориться, выплеснуть всё, что давило внутри... Но как подобрать слова, чтобы не свернуть туда, куда не следует?
Как сказать так, чтобы не разрушить ничего своими словами?

Она тяжело вздохнула, перевернулась на спину и уставилась в потолок.
Тишина давила. Мысли бились, словно птицы о стекло. Взгляд скользнул в сторону — на стол, где в тусклом лунном свете поблёскивала чернильница с пером.

Точно. Бумага.
Вот что ей нужно.

Лилия медленно поднялась с кровати, кутаясь в тонкое одеяло, и подошла к столу.
На нём всё оставалось почти так же, как тогда — в день, когда она уходила к озеру Истины. Те же книги. Те же свитки. Та же аккуратная небрежность, которая застыла после её визита на озеро Истины.
Она опустилась на стул, взяла перо, обмакнула кончик в чернила и на чистом листе вывела первые строки.
Сначала неуверенно. Потом — твёрже.
Слова текли сами, будто её рука давно знала, что хочет сказать.

Эти записи напоминали не письмо и не дневник.
Скорее... обращение.
Будто Белая Лилия писала кому-то, кто должен был услышать, пусть даже никогда не прочтёт. Она понимала это, понимала кому все это писала... Но лучше пока вылить эти слова на бумагу. И к тому же, он не увидит.

«Сердце стучит так сильно, что кажется не доживу до утра. Да, я не переживу даже эту ночь, не то, что до тебя дойти»
— писалось на бумаге. — «... я кажется забываю как без тебя дышать... конечно, это больно, но это сердце бегло-влюбленное дрожащее.. оно тоже твое.»

«я помню.. тепло твоей руки и сквозь бурю мыслей в своей голове, я слышу твой голос... но я не могу с тобой поговорить.» — гласил один из отрывков.

Ближе к рассвету, когда за окном серело небо, Белая Лилия наконец поднялась из-за стола и вернулась к кровати.
Усталость навалилась тяжёлой волной. Её глаза закрывались, едва коснувшись подушки.

На столе остались три листа.
Два исписанных, третий — нарисованный. На одном — портрет. Портрет любви. Красочный, тёплый, исполненный любви — словно каждая линия, каждая тень хранила воспоминание о нём.
На втором — всего один вопрос, выведенный твёрдой, чуть дрожащей рукой:

«В чём смысл жизни?»

А вся вторая страница была исписана ответом и это было только одно слово:

«Любовь»

К ним была прикреплена небольшая записка, исписанная её узнаваемым, аккуратным почерком:

«Даже тьма казалась честнее, когда он смотрел на меня.
Я любила его — и этого достаточно. А он любил меня принимая меня всю.»