«Star» [вимины/чигуки]

      Войдя в светлую небольшую палату Чонгук сразу же тихонько прошел и сел на стул рядом с чиминовой кроватью, возле которой стояла капельница. Боясь нарушить его сон даже своим взглядом, он только изредка поглядывал на его немного бледное лицо и крепко сжатые губы в маленьких красных трещинках. Растерянный взгляд Чонгука упал на его руку: к ней была подключена капельница, а на запястье, на полупрозрачной коже, было несколько едва заметных красных пореза от лезвия: Чимину просто уже не хватило сил. Чонгук хотел взять его руку, просто дотронуться до неё, ощутив ее тепло, но резко остановился, боясь, что разбудит его. Он желал хотя бы на секунду коснуться его бархатистой кожи, хотя бы на одно мгновение. И вот, уже слегка прикоснувшись, не сдержав себя, его словно ударило маленькими приятными молниями, разбежавшимися по всему телу. Чонгук был готов сидеть так все время возле Чимина, пока тот не проснётся, охраняя его сон.

      Прошло минут 20, может быть меньше, может быть больше, Чонгука совсем перестало волновать время, только он заметил, как не без того светлая палата начала наполняться солнечными лучами. Он чувствовал, как потихоньку опускается в какой-то странный поверхностный сон, слыша, как за окном из приоткрытой форточки доносилось, как где-то вдалеке посигналила машина, в коридоре были звучали голоса врачей, а потом совсем рядом голос медсестры, который говорил что-то про капельницу... Чонгук с трудом разомкнул тяжелые веки, наполнившиеся усталостью бессонной ночи, увидев сразу рядом с собой медсестру, которая меняла капельницу.

— Что же это Вы, на ходу спите. Пошли бы домой отдохнули, вечером, в часы приема, навестили бы...

      Чонгук, зевая, помахал головой и выпрямился на стуле, смотря, как она меняет капельницу. Ему вдруг показалось, что ее работа так невыносима, каждый день смотреть в глаза больных, в глаза их родственников и знакомых, видеть чужую боль, и раз за разом одно и тоже. Может, она привыкла, но можно ли к такому привыкнуть... Чонгук снова на секунду прикрыл глаза, а когда снова открыл, то медсестры с капельницей уже не было, а Чимин лежал, повёрнутый к окошку, и казалось, что на его лице блестят мокрые дорожки от слез.

— Чимин, — произнёс Чонгук и взял его руку, — ты проснулся?

— Ты давно тут сидишь? — ответил вопросом на вопрос Чимин.

      Он все ещё смотрел в окно, жалюзи которого бились друг о друга, нарушая послеобеденную тишину в больнице. Его голос был лишён какой-либо интонации, звучал так тихо и ровно, оттеняя лишь безжизненность и усталость от всего вокруг.

— Я... не знаю, — честно ответил Чонгук, ведь уже не смотрел на время и вообще не видел свой телефон, который, может быть даже, разрядился в кармане, потому что никто ему не звонил уже очень долго.

  — Почему ты вернулся в Корею? — спросил Чимин и посмотрел на него.

— Мне нужно было забрать кое-что.

      Чимин ничего не ответил, смотря опустошёнными глазами то в потолок, то на Чонгука. Он чувствовал руку Чонгука, которая держала его руку, и не смог сжать ее в ответ из-за пустоты внутри, абсолютной пустоты, только время от времени глаза сами по себе наполнялись слезами, которые невозможно было никак контролировать. Видя, что глаза Чонгука так сильно отекли и налились красным цветом, к Чимину приходило осознание того, что он сидит тут всю ночь и уже пол дня, просто сидит, погруженный в себя, засыпая на неудобном стуле. От этого становилось только ещё хуже, Чимин чувствовал свою вину, вину во всем, что произошло за последние сутки. Он бросил взгляд на левую руку, которая почти до локтя была перемотана белым бинтом. Скорее всего, на этом месте навсегда останутся шрамы, но они уже не имели никакого значения, когда на его сердце были такие раны. Он вспомнил, как вчера держал в руках лезвие, как его слёзы капали на руку, смешивались с алой горячей кровью, которая окрашивала белоснежную простыню на его кровати, как он увидел Чонгука, и в его голове на долю секунды мелькнули мысли о надежде на то, что все происходящее с ним — глупая ошибка.

— Если честно, когда я увидел, что ты пришёл, мне уже не хотелось умирать, — через несколько минут прервал тишину Чимин, — мне было только страшно.

      Странно было бы спросить его, почему, поэтому Чонгук только сильнее сжал его руку, которая все еще неподвижно лежала в его руке.

      Чимин нуждался в том, чтобы сейчас остаться одному, но он боялся этого: снова все эти мысли и чувства нахлынут на него, и все внутри перевернётся, перед ним снова появится Тэхен с его сладкими губами и манящим голосом, который все время твердил, что любит его. Без конца говорил эти нежные и сложные слова, которые теперь были в жизни Чимина каждый день с того момента, как они познакомились, слова любви, слова, звучащие до этого только в кино, теперь они появились и в его жизни, и исчезли. Были ли они истинные, или просто пустая болтовня, он уже не сможет никогда узнать, но их последняя встреча говорила только о том, что они не значили для Тэхена ровно ничего, как и сам Чимин, как и то, что он чувствовал видя, как Джин целует его губы, прижимая к капоту машине.

— Ты не мог бы привести какие-нибудь мои вещи? — попросил Чимин, глядя на пустую тумбочку возле себя.

— Да, конечно.

— Спасибо, Чонгук-и, — сказал Чимин и убрал свою руку.

      Чонгук уже открыл дверь палаты, как остановился и снова посмотрел на Чимина. Он сейчас совсем не понимал своей задачи, с которой он уходит. Эта ночь так выбила его из понимания происходящего.

— Какие вещи нужно принести?

  — Я даже не знаю, — растерялся Чимин, на что Чонгук приподнял уголки губ, и закрыл за собой дверь.

      Вечером Чонгук стоял возле его кровати, кладя на тумбочку его телефон в паутинках и ставя возле кровати сумку с вещами первой необходимости.

  — Прости, может быть, я не должен был делать это, но в твоей квартире не было никаких твоих вещей, поэтому я нашёл на тумбочке ключи от дома Тэхена и... — Чонгук замялся и почесал затылок, — не знаю, что произошло и хотел ли ты этого, но тебе больше не придётся возвращаться туда.

      И правда... Чимин все ещё не осознал, что больше никогда не вернётся.

***

      В середине мая в этом году стало по-летнему жарко, и лучи освещали весь мини-парк на территории больницы с какой-то непонятной фигурой из зелени посреди. Чимин не спеша шёл вдоль аллейки с лавочками прямо к этой странной скульптуре, даже не пытаясь понять, на что это похоже, она выглядела также скручено и переплетено, как и все внутри него в последние несколько дней. Его самочувствие стало лучше, и он первый раз за это время вышел на улицу, хотя все это далеко не радовало его, и он предпочёл был остаться в душной палате, только чтобы видеть меньше лиц людей, которые гуляли тут. Где-то совсем рядом зазвонил телефон, и он услышал рядом с собой голос Чонгука, про которого, погруженный в себя, успел уже забыть:

— Да, хён, ничего не делай с билетом, — сказал Чонгук, и из трубки послышался чей-то быстрый и знакомый голос, который, судя по интонации, не на шутку возмущался, — я же говорил уже, что меня сейчас не волнует это, так что нет, хён. Пока.

      Чонгук сбросил трубку и заметил на себе пристальный взгляд Чимина, который остановился перед ним. Он только что послал Хосока с его дурацкими фотосессиями и был отчасти даже рад этому.

  — Когда ты улетаешь? — спросил Чимин.

— Никогда, — ответил Чонгук и сел на низенькую лавочку, рядом с которой они остановились.

— Почему?

— Я не могу бросить тебя одного в больнице, тем более ты запретил даже твоим родителям сообщать об этом.

— Это лишние, Чонгук-и, брось. Ты не должен рисковать своей карьерой.

— Если бы я улетел, то никогда бы не простил себе, как Джин-хён, — сказал Чонгук, но опомнился, хотел перевести тему, ведь Чимин ничего не знал об этом и никогда не должен был узнать, но Чимин явно подумал о другом:

— Как Джин-хён? — переспросил он, а внутри все закипело, — Чонгук, ты знал об этом?

— О чем?

— О том, что они вместе.

— Кто вместе? — пытался притвориться, что ничего не знает, Чонгук.

— Не придумывай, ты понимаешь, о чем я. Ты ведь с самого начала знал все, знал, что Тэхен и Джин... — Чимин запнулся и отвёл взгляд с сторону.

      «Значит, Чимин все знает» — подумал Чонгук и отвел глаза от его тяжелого и осуждающего взгляда. Вот почему Джин-хён просил прощение тогда, размышляя о том, что смерть Тэхена не случайно, и Чимин был один в своей квартире, пытаясь покончить с собой, и вообще все это вертелось вокруг Чонгука, и он все больше путался в событиях последних дней. Каждый день по десять раз на день он набирал номер хёна, но тот или был недоступен, или сбрасывал, или просто не отвечал, в агенстве он тоже не появлялся, или просто Хосок скрывал его. Бессмысленно было врать Чимину, и Чонгук уверенно произнёс:

— Да, я знал.

— Ты знал и не сказал мне об этом! Почему, Чонгук, почему ты не мог сказать мне раньше?

— Я пытался сказать тебе об этом.

— Если бы пытался, ты бы...

— Но ты не видел ничего дальше себя и него, Чимин, совсем ничего не видел и не слышал! — еще чучуть, и он готов был сорваться на крик.

— Чонгук, все, — сказал Чимин и закрыл глаза, из которых по щекам стекли капельки слёз.

      Он заплакал так сильно и отчаянно, будто был один, не обращая внимания на присутствие рядом Чонгука. Ему было уже все равно, все равно на все и на всех.

— Я больше не могу, — проговорил он и обнял Чонгук, — я больше не могу, Чонгук... Когда это все закончится, Чонгук, когда?

      Он сжимал в кулачке его чёрную футболку на спине и, сам не замечая, вытирал о неё слёзы, лившиеся без конца. Его пустоте и адской боли не было ни конца не края. Вот уже четвёртый день в четырёх белоснежных стенах, как в небольшой тюрьме, которая предназначалась только ему, в тюрьме из собственной боли и обиде на судьбу, он пытался жить, жить дальше, жить одному, жить без части себя, которая так быстро заполнила пустоту в нем, а потом навсегда ушла. Лишь надо было смириться, принять и жить дальше, смириться с невыносимыми чувствами, с тем, что Тэхена больше не будет рядом с ним никогда. Прошло всего лишь пять дней — мучительных дней, в которые он пытался не сойти с ума, неподвижно лёжа под капельницей, смотря в одну точку на побеленном потолке больницы. Чонгук пытался скрасить его дни, утром и вечером несколько часов подряд просто сидя рядом, рассказывая что-то, пытаясь немного подбодрить, что иногда совсем не получалось, держа за руку, что было абсолютном лишним.

      Каждую ночь перед сном, закрывая глаза, Чимин представлял, что завтра утром откроет их, а все это окажется всего лишь кошмаром, плохим сном, а Тэхен, который всегда есть и будет рядом, лежит рядом с ним, обнимая его во сне. Даже сейчас он представлял перед собой Тэхена, который дотрагивался бы губами до его шеи, нежно проводя на спине, опускаясь все ниже. Чимин вдруг опомнился и почувствовал, как Чонгук оставлял мокрые следы на его шеи. Он мечтал закрыть глаза и представить на его месте Тэхена: видимо настолько сознание помутили снотворные, которые ему капали каждый день. Но эти губы, эти прикосновения рук, этот запах Тэхена, — все это невозможно было повторить уже никогда, и Чимин не хотел больше ничего другого.

— Чонгук, никогда не приходи больше, — сказал как не в себе Чимин, отталкивая его.

— Я не могу, Чимин... — ошарашенно произнёс Чонгук, и в его глазах появился страх.

— Не нужно этого всего. Пожалуйста, оставь меня.

— Почему ты не позволяешь мне просто быть рядом с тобой? Я люблю тебя, Чимин, я люблю тебя, — без устали стал повторять он и хотел подойти ближе к Чимину, но тот сделал несколько шагов назад.

— Я не нуждаюсь в этом, и вообще, я больше не верю ни в какую любовь, — почти прокричал Чимин и внимательно посмотрел в его большие и испуганные глаза, которые вот-вот должны были заплакать, и почти шепотом добавил, — Чонгук, уходи.

      Но Чонгук неподвижно стоял и не мог пошевелиться. Чимин резко обошёл его и направился к входу в больницу. «И почему я не умер в четверг?» — единственное, о чем подумал он, оставляя Чонгука одного с какой-то любовью, которой не существует.