Глава 31
Доминик
Я включаю душ и слышу, как открывается дверь спальни. Рафаэль заходит в ванную, по-прежнему отмеченный кровавыми отпечатками моих ладоней. Напряжение понемногу отпускает меня. Мне не нравится, когда его нет рядом. Понимаю, что мне нужно научиться контролировать это чувство, но пока неохота даже пробовать.
Я притягиваю его к себе, и он обнимает меня в ответ и гладит по затылку, словно это мне, а не ему, нужна сейчас поддержка.
Может, так оно и есть. Я, блядь, ненавижу находиться в этом доме.
Мы оба измождены из-за последних событий, так что когда Рафаэль расстегивает мои брюки, а я - его, в этом нет сексуального подтекста. Мы просто помогаем друг другу раздеться. Впрочем, я всё равно любуюсь татуировкой на его животе, которая обнажается после того, как джинсы спускаются на бёдра.
Даже когда у нас в планах нет секса, я любуюсь его красотой. Сейчас я хочу только смыть всю грязь с тела.
Я голоден, но усталость берёт своё. Я хочу отдохнуть. С Рафаэлем.
Мы сбрасываем остатки одежды и заходим в душ. Кровь на наших телах подсохла, и мы помогаем друг другу смывать её. Иногда отвлекаемся и целуемся, немного возбуждаемся - от нежности, а не от похоти. Нам просто хочется быть рядом.
Я никогда не был любителем «телячьих нежностей», но мне безумно нравится заботиться о Рафаэле. Мне нравится мыть ему голову, нравится прикасаться к нему без причины, нравится, как он доверчиво прижимается ко мне.
Мы заканчиваем мыться, вытираемся и ложимся в кровать. Еще даже не наступил полдень, а мы измотаны. Поэтому мы просто обнимаемся, сворачиваемся в клубок и засыпаем.
* * *
На кухне нет ни свежих продуктов, ни молока или яиц, но полно замороженных полуфабрикатов и консервов. Креветки размораживаются быстро, я кладу их в дуршлаг под струю воды и ищу рецепт какого-нибудь соуса.
Я обжариваю креветки на смеси оливкового и сливочного масел и параллельно готовлю соус.
- Ты же говорил, что умеешь готовить только вафли, - замечает Рафаэль.
- Нет, я говорил, что умею готовить вафли, а не только одни лишь вафли.
Он тычет щипцами в сковороду.
- А как ты узнаешь, когда они приготовятся?
- Они станут розовыми.
- Ааа, понятно… Что? - он ловит мой взгляд. - Почему ты так смотришь на меня?
Я смущенно качаю головой.
- Ну что такое?
- Ты просто... иногда до странности милый.
- Потому что я ни хрена не смыслю в готовке?
- Да. Отдай щипцы. Подвинься.
Он отдает щипцы и отходит от плиты, чтобы встать за моей спиной.
- Ты всё время норовишь встать позади меня, - замечаю я. - И всё чаще трогаешь меня за задницу. Я не прошу тебя прекратить, мне нравится, но мне любопытно: ты хочешь быть сверху? Дело в этом, я правильно понимаю твои намёки?
Он кладёт подбородок мне на плечо.
- Я не знаю. Мне очень нравится, когда ты сверху, но… я думаю, это инстинктивно.
- Потому что раньше ты чаще был сверху?
- Откуда ты это знаешь?
- Это очевидно, Рафаэль.
- Но с тобой мне нравится быть снизу.
- И это тоже очевидно.
- Наверное, я просто хочу, чтобы ты тоже это испытал. Я имею в виду… эм…
Добровольно - недосказанное слово.
- Я понимаю, о чём ты - говорю я тихо.
- Потому что это приятно, - говорит он, целуя меня в шею. - Как думаешь, ты когда-нибудь захочешь попробовать это со мной?
Ох, чёрт. Я должен был догадаться, к чему приведёт этот разговор. Моё лицо заливает краска, когда я признаюсь:
- Всё может быть.
Не могу поверить, что веду подобный разговор о сексе в этом доме. Господи Иисусе.
Он удивлён и явно доволен.
- Тогда, может, мы попробуем? - предлагает он. - Когда-нибудь.
Я не в состоянии ответить на это словами. Просто расслабляюсь и подаюсь к нему, надеясь, что он всё поймет. То, как он нежно прижимается ко мне, показывает, что он, конечно же, понимает.
Как же мне так повезло – найти его? Человека, с которым я могу быть самим собой, с кем я могу пробовать новое. Какую странную свободу я обрёл. Я не могу представить её ни с кем, кроме Рафаэля.
Часть этой свободы исчезает, когда мы вынуждены отстраниться, чтобы разложить еду по тарелкам. Стены ненавистного дома снова смыкаются вокруг меня.
Рафаэль осматривается. В этой кухне нет стола. Он выглядывает в столовую.
У меня сжимается желудок. Я не хочу там находиться. Столовая напоминает мне о тех ужинах после моего возвращения, когда отец заставлял меня сидеть там и есть вместе с ним, а меня трясло от отвращения. Однажды меня стошнило на пол, и он избил меня за это.
В итоге Рафаэль с тарелкой крекеров в руках садится в кухне прямо на пол.
- Что ты делаешь? - спрашиваю я.
- Ем, - говорит он и берет крекер. – Дай-ка мне креветку.
- Мы могли бы пойти наверх.
- Не хочу никуда идти. Я голоден.
Я смотрю на него, сидящего на полу в спортивных штанах и футболке и жующего крекеры. Он ничего не спросил о столовой, но вспомнил наш недавний разговор.
Господи, иногда он просто сводит меня с ума своей непосредственностью. Не знаю, видны ли эти эмоции на моем лице, когда я усаживаюсь на пол рядом с ним. Если и видны, он никак это не комментирует. С ним, в отличие от отца, мне не нужно контролировать себя каждую секунду. Мне разрешено чувствовать и испытывать эмоции.
За едой мы обсуждаем, что нужно сделать перед возвращением в город. Нам ещё предстоит избавиться от нескольких тел. Ноа отправился за кое-каким оборудованием, но скоро вернётся, чтобы помочь Рокко. Также нужно разобраться с разбитым байком, валяющимся в кустах.
Ещё есть вероятность, что кто-нибудь, связанный с Коллекционером, будет его искать. Я уже знаю его настоящее имя, но Рафаэль говорит, что не хочет его слышать и просит меня проследить за возможными последствиями исчезновения Коллекционера. И, чёрт побери, его полное доверие оглушает меня больше всего остального.
Рафаэль вообще неплохо держится после случившегося. Он выглядит даже спокойнее, чем когда-либо. Не абсолютно спокойным - сомневаюсь, что он вообще когда-нибудь будет таким, да мне это и не нужно, меня в нём всё устраивает - но как будто умиротворённым. Поэтому я готов убить кого угодно и когда угодно, ради его душевного покоя.
Но сам я покоя не чувствую. Не в этом доме. Не в этих стенах.
После еды и уборки на кухне, мы идем в бывший кабинет отца. Мне в любом случае нужен нал из сейфа. За последние дни было много расходов: за утилизацию, молчание и «слепоту» нужных людей приходится платить.
Рафаэль идёт рядом, но отстаёт, когда я подхожу к сейфу в стене. Сначала я думаю, что он просто даёт мне возможность ввести код в уединении, но как только я подношу палец к клавиатуре, за моей спиной что-то с грохотом падает на пол. Я вздрагиваю, как от выстрела.
Раздражённый своей реакцией, я резко оборачиваюсь и вижу Рафаэля, стоящего у кожаного дивана. У его ног - разбитая вдребезги хрустальная лампа.
- Упс, - сухо произносит он.
- Какого хрена, Рафаэль? Быстро отойди, ты же босиком, мать твою!
Сердце бешено колотится. Я злюсь, что он напугал меня именно здесь, в самой ужасной комнате этого дома. Несмотря на следы от пуль после финальной перестрелки, случившейся несколько месяцев назад, всё в этой комнате по-прежнему орёт голосом моего отца.
Пидор.
Слабак.
Позорище.
Ещё раз увижу, как ты ведёшь себя по-пидорски - я тебе хуй отрежу, чертов педик...
Рафаэль отходит от разбитой лампы и сбивает картину со стены. Я в шоке смотрю на него.
А он выхватывает железную кочергу из камина и с силой проводит ею по каминной полке, сметая на пол всё, что на ней стояло.
Он разворачивается ко мне и пристально смотрит серыми глазами, которые сейчас кажутся стальными. Типичный разозлённый психопат.
Я фыркаю, потому что не знаю, как реагировать на увиденное. Рафаэль теперь улыбается, как сумасшедший, и с разворота бьет кочергой по стене позади себя.
Какое-то время я просто стою и смотрю, как он крушит кабинет моего отца. Рафаэль кажется красивейшим воплощением хаоса, дикой разъярённой стихии. И это зрелище так завораживает меня, что я перестаю думать об отце и любуюсь только Рафаэлем - его движениями, его членом, начинающем выпирать из-под спортивных штанов.
Его взгляд прожигает меня, словно лазер, когда он уверенно, с грацией хищника, шагает в мою сторону. Он кладёт кочергу на стол, обхватывает моё лицо руками и целует так, что у меня перехватывает дыхание. Это грубый грязный поцелуй, состоящий из бешеных столкновений языков и зубов, и он будто отпирает дверь глубоко внутри и освобождает меня. Я хватаю его за бедра и притягиваю к себе, вспыхивая от ощущения его твердого члена, прижатого ко мне. Стону, чувствуя, как мой член набухает в ответ. Углубляю поцелуй, пожираю Рафаэля так же, как он пожирает меня.
Хватаю за волосы и откидываю его голову назад, разрывая поцелуй и обнажая горло. Впиваюсь в него, кусаю, сосу и трусь лицом по всему его телу. Я будто в бреду, не в силах поверить, что делаю это здесь, в этом чёртовом кошмарном кабинете.
Он царапает меня в ответ – грудь, живот, спину, ягодицы. Хрипло дышит, извивается и выгибается мне навстречу.
Потом он тянется к чему-то на столе и кладёт это мне в руку. Это любимая хрустальная пепельница отца. Когда я беру ее, Рафаэль отходит в сторону, освобождая пространство передо мной, но не отпускает меня. Он скользит рукой под мою футболку, гладит живот и кожу над поясом брюк.
Я начинаю дышать чаще, возбуждение накатывает вместе с яростью, которая поднимается во мне, ломая лёд, который всегда сковывал меня в этом доме. И я швыряю пепельницу в стену через всю комнату. Она с глухим треском врезается в гипсокартон, оставляя уродливую вмятину.
Рафаэль одобрительно хмыкает и отходит от меня к отцовскому столу. Он роется в ящиках, находит черный маркер, подходит к стене и пишет на обоях огромными буквами: Долбодятел. Затем: Обосратыш.
Я смеюсь.
- Тебе сколько? Двенадцать?
Он оглядывается через плечо, ухмыляется и рисует огромный член.
Я тоже начинаю рыться в ящиках стола и нахожу нож, вычурный, как всё в этом доме.
Чувствую себя немного странно, когда подхожу к отцовскому кожаному креслу, и заставляю себя воткнуть лезвие в сиденье, потом в спинку. А потом я срываюсь.
Я рублю и кромсаю, пока не начинаю хрипеть, задыхаться и издавать дикие звуки. Тело пылает, словно охваченное огнём. Я хватаю изрезанное кресло и швыряю его через всю комнату. Оно врезается в диван, отскакивает и улетает к камину.
Я вихрем несусь через кабинет и хватаю еще одно кресло. Швыряю его тоже. Срываю со стены дурацкую картину и режу ее в клочья. Дергаю за шторы, отрывая карниз, и кидаю его, как копье, в дверной проём.
С грудью, ходящей ходуном от тяжелого дыхания, со сжатыми кулаками и каменной эрекцией, я разворачиваюсь, ища взглядом Рафаэля. Он стоит у отцовского стола. Стены вокруг испещрены непристойными рисунками. Его губы растянуты в хищной ухмылке, глаза потемнели от возбуждения, а член по-прежнему натягивает штаны.
Я подхожу к нему.
- Хочешь помочь мне перевернуть этот стол? - спрашивает он.
- Нет, - отвечаю я, вырывая у него из руки маркер и отбрасывая его. Одним движением смахиваю всё со стола. – Я найду для него другое применение.
Я хватаю его за футболку и сдёргиваю, практически разрывая ткань. Рафаэль в ответ тянется к моей. Я отталкиваю его руки и сдираю её сам.
Сжимаю его горло одной рукой.
- Вандализм - это очень плохо.
Его веки дрожат, и он хрипит:
- Тогда накажи меня.
- Накажу ещё как.
Я отпускаю его горло, разворачиваю спиной к себе и грубо толкаю на стол. Лезу в карман его штанов и нахожу то, что и ожидал – пакетик со смазкой. Сдёргиваю с него штаны, стягиваю свои до бёдер и разрываю упаковку. Смазываю свой напряженный злой член, и шлепаю ладонью с остатками смазки по заднице Рафаэля.
- Сделай мне больно, - выдыхает он.
Я прижимаю головку члена к его дырке и вталкиваюсь внутрь. Он вскрикивает, извивается и стонет, пока я с силой вхожу, преодолевая сопротивление его тела.
Я знаю, что ему больно, но всё равно шлепаю его по заднице снова.
- Перестань скулить, как сучка. Ты выдержишь.
Мне нужно, чтобы он выдержал, и он справляется. Принимает боль, заставляет себя расслабиться под моими толчками. Его крики превращаются в тягучие, нуждающиеся, отчаянные стоны.
- Вот так, милая шлюха. Вспомнила, для чего твоё тело? Кому ты принадлежишь?
Он только стонет в ответ, и я резко поднимаю его. Это движение меняет угол проникновения, и, черт возьми, как же это охуенно. Я обвиваю его руками, крепко прижимаю к себе, потом тянусь к его шее, сжимая горло.
Замерев, рычу в ухо:
- Кому ты принадлежишь?
- Тебе.
За правильный ответ я вознаграждаю его медленным, глубоким толчком. Он стонет, его тело такое податливое и отзывчивое в моих руках.
- А чего ты хочешь, моя грязная шлюха?
- Тебя.
Я выскальзываю почти до конца и снова вхожу. Через его плечо вижу, как дергается и сочится предсеменем его возбужденный член.
- Какой у тебя красивый член, - шепчу я. - А теперь поставь ногу на стол, чтобы я мог трахнуть тебя так, как тебе нужно. Я хочу позаботиться о своей шлюшке.
Он поднимает ногу, открываясь для меня, я хватаю его покрепче и яростно трахаю. Он расслаблен, податлив и принимает меня идеально, подстегивая своими стонами.
Когда чувствую, что он уже близко, я буквально теряю контроль - вбиваюсь так сильно, что его нога отрывается от пола. Всё его тело напрягается, стоны становятся громче. Он обхватывает свой член и дрочит в такт моим толчкам.
Это слишком. Я больше не могу сдерживаться. Впиваюсь зубами в основание его шеи и с рыком кончаю внутри. Он мгновенно сжимается на мне. Белые струи спермы вырываются из его члена, заливая отцовский стол, а я содрогаюсь внутри Рафаэля и наполняю его, пока его тело дрожит от оргазма.
Когда последние волны удовольствия стихают, я всё ещё остаюсь внутри Рафаэля и прижимаю его к себе, чувствуя лёгкое подрагивание. Я прижимаю лоб к его плечу и позволяю вибрации от его дрожи проходить сквозь меня.
Мы оба расслаблены, когда я, наконец, выхожу из него и поворачиваю лицом к себе. Притягиваю его ближе, он обвивает меня руками.
- Я люблю тебя, - шепчет он мне в шею.
- Я тебя тоже люблю, - бормочу я, держась за него посреди хаоса, который мы устроили. Но почему-то этот бардак выглядит для меня как…порядок и покой.