Клуб.Опасные игры.

Рафаэль

Мы с Домиником останавливаемся перед дверью в камеру допросов. Он знает, что меня нельзя трогать. Знает, что не нужно ничего говорить.
Я понятия не имею, о чем сейчас думаю.
Понятия не имею, что чувствую.
Вздрагиваю, когда дверь резко открывается, но, оказывается, это Данте. Он пристально осматривает нас с Домиником и тоже молчит.
Некоторое время мы стоим втроём в полной тишине в этом холодном подвальном коридоре под слепящим светом ламп.
Наконец, я пытаюсь заговорить.
- Я…
И не знаю, как продолжить. Тогда Доминик тихо говорит:
- Мы подождём столько, сколько ты скажешь. Можем держать его здесь днями, месяцами. Всё зависит только от тебя.
Эти слова будто снимают с меня оцепенение, я делаю глубокий вдох и принимаю решение.
- Нет. Я хочу, чтобы всё закончилось.
- Какую роль ты выбираешь для себя?
Я моргаю. Об этом я даже не думал. Но тот факт, что в глубине души я знал, что при всей своей ненависти я сам не смогу ничего с ним сделать – и мешал мне войти внутрь. Но я должен хотя бы увидеть, как это произойдет.
- Я буду зрителем, - говорю я. - Я хочу, чтобы это сделали вы двое.
Они кивают. Они готовы это сделать, даже если бы и не хотели, они сделали бы это ради меня.
Доминик говорит:
- Нужно завязать ему глаза и заткнуть рот. Я не хочу, чтобы он смотрел на Рафаэля или пытался с ним заговорить.
- Уже сделано, - отвечает Данте.
- Оу… ну хорошо.
Я удивлен не меньше Доминика. Не думал, что Данте позаботится о таком, даже предположить не мог, что он вообще подумает о чем-то, связанном со мной.
Чёрт, кажется, я слишком эмоционален сейчас.
Я резко разворачиваюсь и ухожу, мне нужно несколько минут. Они терпеливо ждут.
Когда я возвращаюсь и киваю, Доминик открывает дверь и заходит первым, ожидая, когда я решусь переступить порог. Данте ждёт позади.
Не знаю, что я ожидал увидеть, но точно не невзрачного человека, подвешенного на цепях и одетого лишь в черные брюки. Из-за повязки на глазах я не могу полностью разглядеть его лицо, но то, что я вижу – выглядит… таким банальным и обычным. Просто ничем не примечательный человек в возрасте около шестидесяти, что видно по его дряблому телу. Вижу пулевое ранение, вижу сломанный нос.
Когда я смотрю на него сейчас, мне кажется полным абсурдом то, что я считал его сильным, властным и думал, что люблю его, верил, что он любит меня. Что эти чувства имели для меня такое большое значение.
Я смотрю на Доминика и вижу его любовь. Жесткую. Острую. Беспощадную. Требовательную. До боли настоящую. Она исходит от него волнами. Я физически чувствую её.
Я захожу внутрь, Данте входит за мной и закрывает дверь.
Обхожу стул и сажусь на пустой стол. Это… хирургический стол или, если говорить правду, стол для пыток в этом подвале. Я взбираюсь на него с ногами, сажусь по-турецки и наблюдаю, как Доминик и Данте проходят мимо Коллекционера к стеллажу с инструментами.
Я получаю странное удовольствие, слушая их обсуждение, как они хотят начать. Они не спорят. Никто не пытается перетянуть лидерство. Они абсолютно на одной волне.
Когда они отходят от стеллажа, держа в руках ножи для снятия кожи, Доминик замирает, замечая мою легкую улыбку. Его губы непроизвольно дёргаются в ответ, и я вижу, что с него спадает напряжение. Он волновался за меня, а теперь знает, что я в порядке, что я готов. Он отворачивается и присоединяется к Данте.
Они не бьют Коллекционера и ничего ему не говорят. Они обращаются с ним как с куском мяса, просто начиная срезать кожу. Он, конечно, дёргается, кричит сквозь кляп, но они удерживают его на месте, впиваясь пальцами в обнаженные мышцы, и продолжают работать.
Зрелище настолько отвратительное, что любой посторонний наверняка начал бы блевать прямо здесь. Даже Ноа не смог бы выдержать такое.
Шаг за шагом они расчеловечивают его. Потому что он не человек. Пусть и выглядит как обычный, ничем не примечательный homo sapiens, но он не заслуживает так называться. Доминик и Данте одновременно раскрывают эту правду и отнимают у него всю власть, которой он когда-либо обладал.

Его голос постепенно исчезает из моей головы, вместе с воспоминаниями о прошлом, и я переключаю внимание на Доминика и Данте. Они потрясающе слаженно работают вместе, хотя энергия, исходящая от них, совершенно разная.
Данте выглядит отстранённым от внешнего мира, но я знаю, что это своего рода маска. Снаружи он хладнокровный, твердый как сталь, но при этом очень эмоциональный внутри, и эта «работа» помогает ему снять внутреннее напряжение.
Я рад это видеть. Я знаю, как ему это необходимо. Хоть Коллекционер, может, напрямую с ним никак не связан, но он воплощает то общее жуткое для всех нас.
Мы с Данте долго делали это вместе – находили своего рода освобождение, убивая преступников и уничтожая в их лице воспоминания о прошлом.
Этому нас научил Ноа. Для того, чтобы спасти нас.
Данте чуть не убил своего отца, и рано или поздно он точно убил бы кого-нибудь другого. Его внутренняя ярость... колоссальна. Ноа научил его самоконтролю, но Данте всё равно нужна эта разрядка, чтобы оставаться спокойным, чтобы жить обычной жизнью.
У меня же самоконтроль напрочь отсутствует. Мне было всего шестнадцать, когда я убил психотерапевта, которая, по мнению Ноа, могла мне помочь. Это единственное убийство, о котором я до сих пор сожалею. Я не хотел её убивать.
Ноа понял меня. Он понял, что я никогда не смогу жить нормальной жизнью. Я либо закончу жизнь, ввязавшись в какую-нибудь грязную историю, либо сгнию в тюрьме.
И он спас нас с Данте единственным способом, который смог придумать. Научил нас искать осознанную, контролируемую разрядку в убийстве преступников.
Доминику не так повезло, как нам. У него не было Ноа, который разрывал на части собственную душу, чтобы нас спасти. Зато у него был отец, который был, пожалуй, худшим абьюзером на свете.
Это он отправил своего сына на Остров. Я не представляю, как Доминик живёт с этим. И когда его отец вернул его, насилие над ним продолжилось и дома. Да, это было моральное, а не физическое насилие над телом, но насилие есть насилие. Доминик так и не освободился от этого даже после смерти отца. Потому что люди могут вешать замки, ставить ловушки и капканы внутри тебя. Их голоса могут звучать вечно, если ты не найдешь способ заставить их замолчать.
Я знаю, что Доминик всё ещё слышит голос своего отца. Иногда даже вижу, как он прислушивается к нему.
Но, мне кажется, он учится говорить громче, заглушая этот ненавистный голос. Думаю, он начинает понимать, что наконец свободен.
Я вижу это прямо сейчас, когда он снимает кожу с Коллекционера, словно сдирает с себя собственное прошлое.
Доминик убивал и пытал многих, но происходящее сейчас отличается от криминальных разборок. Сейчас происходит нечто личное, показательная казнь - для себя и для меня.
Я рад, что выбрал для себя роль зрителя, а не исполнителя. Хотя, признаться честно, я всегда был вуайеристом. Наблюдать за Домиником – это отдельное, ни с чем не сравнимое удовольствие.
Он весь заляпан кровью. Его красные руки блестят в свете ламп. Одежда забрызгана, на щеке – кровавый мазок.
В процессе он периодически поглядывал на меня, но, когда он смотрит на меня сейчас, что-то меняется. Может, в нём. Может, во мне.
Он улыбается. Не едва заметно искривляя губы, а по-настоящему. И он такой красивый.
Я улыбаюсь в ответ.
Он отходит в сторону, оставляя на полу кровавые отпечатки подошв. Поворачивается ко мне и раскрывает объятия, приглашая меня. Я спрыгиваю со стола.
Доминик смотрит на меня, скользит взглядом вниз, к паху, и видит мою эрекцию. Я возбуждён, уже давно. Он тоже. И Данте.
Нас это не беспокоит. Никто не собирается ничего с этим делать. Мы просто принимаем реакцию наших тел, это совершенно нормально.
Услышав моё движение, Данте тоже смотрит на меня. Он не улыбается – думаю, он вообще никому не улыбается, кроме Тристана -  и тоже отходит в сторону.
Шею Коллекционера удерживает веревка, не позволяющая голове свешиваться. Я сам снимаю повязку и вынимаю кляп. Он ещё жив, но едва-едва. Во всяком случае ни видеть меня, ни тем более говорить – он уже не способен.
- Хочешь, мы уничтожим его лицо? - спрашивает Доминик.

Это первые слова, сказанные с тех пор, как мы сюда вошли.
Я качаю головой.
Доминик внимательно смотрит меня, но не потому, что волнуется. Он просто пытается понять, чего я хочу. Отходит к стойке с инструментами и берёт пистолет.
Я улыбаюсь, понимая, что это именно то, что надо. Обычно я предпочитаю ножи, но сейчас мне нужен тяжёлый финальный удар пули. И Доминик каким-то образом это понял.
Пистолет приятной тяжестью лежит в моей руке. Я поднимаю его, целясь в лицо, которое всё ещё напоминает человеческое, хотя тело уже таковым не является. Это кажется правильным.
Я нажимаю на курок.

Когда мы выходим из камеры - босиком, с голыми торсами, оставив внутри окровавленную обувь и одежду – нас уже ждет Рокко. Мне неловко из-за бардака, который ему предстоит убрать, но он молча кивает Доминику и заходит внутрь.
Мы проходим через тайную дверь в подвал и через кладовую попадаем на кухню.
Там нас ждет Ноа. Он не реагирует на окровавленных Доминика и Данте, а задерживает взгляд на мне. Я практически чист, за исключением легких брызг на лице и кровавых отпечатков ладоней, оставленных Домиником на моем боку, на груди, на шее и челюсти. Мне нравится, как он пометил меня.
Взгляд Ноа перемещается на Данте.
- Здесь Тристан.
Сначала на лице Данте мелькает удивление, затем оно сменяется облегчением, а потом явственно видна потребность. Её выдают приоткрытые губы, тело, непроизвольно подавшееся вперёд, и сверкнувшие глаза.
Но мгновенье спустя он берет себя в руки, заметно напрягается и застывает ледяной глыбой.
- Я не хочу, чтобы он видел меня таким.
- Я могу видеть тебя любым, - раздается голос Тристана, входящего на кухню.
У Данте перехватывает дыхание, когда их взгляды встречаются. На мгновение в его глазах мелькает неуверенность. Тристан прекрасно знает, чем занимается Данте, он даже наблюдал за его «работой», однако, он не принадлежит к тому миру, в котором существуем мы трое - Данте, Доминик и я.
Но Тристан уверенно входит в наш мир, принимая его и принимая Данте. И когда Данте идёт к нему навстречу и берёт протянутую руку, я впервые вижу, что они подходят друг другу. Действительно очень подходят.
Взгляд Данте смягчается, а его напряженные плечи заметно расслабляются, когда они вместе выходят из кухни.
Я смотрю на Доминика и вижу, что он пристально наблюдает за мной. Сначала я думаю, что он беспокоится из-за меня и Данте, но потом понимаю, что ему просто нравится на меня смотреть. Так же, как и мне нравится смотреть на него.
Я хочу быть рядом с ним. Мне нужно быть с ним. Но ещё мне необходимо поговорить с Ноа.
Доминик переводит взгляд на Ноа и словно читает мои мысли.
- Я буду наверху.
Когда он поворачивается, чтобы уйти, я хватаю его за руку. Я не хочу, чтобы он уходил вот так, будто он здесь лишний. Он оборачивается ко мне, я отпускаю его руку и притягиваю к себе за талию.
Он обнимает меня в ответ, оставляя новые кровавые следы, прижимается ко мне лбом, мгновенье мы так стоим, а потом он отстраняется. На этот раз я позволяю ему уйти и поворачиваюсь к Ноа.
- Теперь ты понимаешь? - спрашиваю я, неожиданно волнуясь.
Раньше, когда мы обсуждали Доминика, я был дерзким, злым. Теперь я, кажется, хочу его одобрения. Хочу, чтобы Ноа принял нас.
До Ноа у меня было два отца, воспитавших меня - биологический и Коллекционер - в извращенной форме.
Но важен для меня только Ноа - в джинсах и фланелевой рубашке, с лохматыми волосами и усталым лицом.
- Я понял всё в тот момент, когда он пришёл в «Лаш», чтобы разобраться с Моретти, - отвечает Ноа. – Мне уже тогда стало ясно, что он любит тебя. И что ты тоже его любишь.
У меня перехватывает горло, но я заставляю себя сказать то, что я должен был сделать давным-давно.
- А ещё я люблю тебя, Ноа.
Он резко втягивает воздух, поражённый словами, которые я никогда ему не говорил.
Сказав эти три простых слова Доминику, я словно вырвал их из тьмы, где они были спрятаны. Они годами были заперты во мне – искажённые и испорченные человеком, который сейчас превратился в груду мяса в комнате допросов.
С Домиником я снова смог ощутить их жар и правдивость. Вот почему теперь я способен сказать их Ноа.
- Я тоже тебя люблю, Рафаэль.
Я так хочу поверить в эти слова прямо сейчас. Хочу ощутить, что они и вправду для меня. Я знаю, Ноа доказывал это своими поступками тысячу раз.
Но проблема в том, что каждый раз, когда он их произносит, каждый раз, когда он их доказывает, у меня возникает чувство, что эти слова не обо мне.
Брови Ноа хмурятся. Наверное, впервые за много лет он осознает, что я не верю его словам. Я заставляю себя поверить, но не могу.
- Почему ты мне не веришь? - спрашивает он.

- Потому что… - меня трясёт, я боюсь сказать вслух то, о чем так долго думал, боюсь произнести имя, которое мы никогда не упоминаем. - Потому что я знаю, что на самом деле ты говоришь это не мне, а Ченсу.
Ноа шумно выдыхает и сгибается, словно я пнул его в живот. Чёрт, значит это правда.
- А я всего лишь дерьмовая замена, - говорю я.
Ноа резко выпрямляется и смотрит на меня с такой яростью, какой я, наверное, никогда не видел на его лице.
- Чёрт бы тебя побрал, Рафаэль, ты самый невыносимый засранец, которого я когда-либо встречал. Ченс мёртв уже пятнадцать лет, и с этим невозможно смириться, но...
- Я знаю, Ноа! Когда ты смотришь на меня, ты вспоминаешь, что с ним случилось, и пытаешься...
- Рафаэль, не говори мне, что я вижу или чувствую! Я не вижу Ченса, когда смотрю на тебя. Я вижу тебя. Вижу, что мне чертовски повезло иметь ещё одного сына.
- Но ты отводишь взгляд. Ты говоришь мне «прости» - и всегда отводишь взгляд! Потому что говоришь это не мне, а...
- Да твою ж мать, Рафаэль! - Ноа смахивает с кухонной стойки тостер, и тот с грохотом разбивается об пол. - Я отвожу взгляд, потому что мне больно видеть то, что случилось с тобой...
- То, что случилось с Ченсом?
- С тобой!
- Но ты всё время отправлял меня обратно к тёте! Ты оставил меня только потому, что я прицепился и возвращался снова и снова. Я просто не дал тебе выбора.
Ноа трёт своё уставшее лицо и медленно опускает руки.
- Послушай, Рафаэль. Я скажу тебе правду, чтобы ты, наконец, понял. Каждый раз, когда ты появлялся у меня на пороге, моё сердце, черт возьми, обливалось кровью. Я отправлял тебя обратно, потому что считал, что поступаю правильно, и с юридической стороны тоже. Более того, я осознавал, в каком дерьме я сам в то время был. И ещё я знал, что отчаянно хотел оставить тебя. Понимал, что это желание мешает мне ясно мыслить, заставляя цепляться за тебя. Я не доверял себе. Каждый раз, отправляя тебя обратно, я уничтожал себя. Я хотел умереть. Ты возвращался, и я снова чувствовал себя живым. Чувствовал, что у жизни может быть смысл. Когда я позволил тебе остаться - это был самый эгоистичный поступок в моей жизни, потому что я сделал это ради себя. Ты спас мне жизнь. Я давно бы умер без тебя. Просто вышиб бы себе мозги пулей. Если кто-то и был дерьмовой заменой, Рафаэль, так это я. Я всегда это знал, и когда говорил тебе «прости», имел в виду именно это.
Из моих глаз текут слёзы.
- Тебе не за что просить прощения, Ноа, и вовсе ты не дерьмовая замена. Ты спас мою жизнь - никто другой не смог бы это сделать. Никто не принял бы меня таким, какой я есть. Другие попытались бы изменить меня, а, потерпев неудачу, захотели бы запереть меня. В сумасшедшем доме. В тюрьме. Ты дал мне свободу, хотя я жестокий, хаотичный ублюдок и всегда буду таким.
- Потому что я люблю тебя, Рафаэль, и пошёл на хуй весь остальной мир.
Я улыбаюсь, потому что сейчас, впервые в жизни, я действительно ему верю.