«Балкон над пропастью»
Прошла неделя. Семь долгих, мучительных дней и ночей в стерильной белизне больничной палаты, где каждый час тянулся бесконечно, наполненный тупой, пульсирующей болью в ноге и острой, невыносимой болью в душе. Семь дней, за которые он прокрутил в голове каждый момент их совместной жизни, каждое сказанное и, главное, несказанное слово. Семь дней осознания масштабов собственной слепоты и эгоизма.
Ваню выписывали. Врач, пожилой, уставший, но с сочувствием во взгляде, стоял у его кровати.
«Строжайший постельный режим, Иван», — повторял он, подчеркивая каждое слово. — «Ногу беречь пуще глаза. Любое лишнее движение, любое напряжение – и вся проделанная работа насмарку. Реабилитация будет долгой, очень долгой. Запаситесь терпением, мужеством… и смирением. Никаких резких движений. Ни физических, ни эмоциональных». Врач протянул ему увесистый пакет с лекарствами и стопку бумаг с инструкциями. Затем, глядя на молодого человека, который выглядел старше своих лет от усталости и боли, добавил тише, почти шепотом: «Твоя карьера… она еще не закончена. У тебя есть шанс. Но только если ты будешь жить по расписанию этой ноги, а не по своему желанию. Будь благоразумен».
Ваня кивал, слушал, но слова врача доходили до него как через толщу воды. Его мыслями завладела одна-единственная идея, навязчивая и всепоглощающая. Он видел ее заплаканное лицо в последний раз, слышал ее слова, эхом отдававшиеся в памяти. А потом было сообщение отца Эли, как удар кнута: «Она сломана. Если ты мужчина – исправь». И пусть теперь его собственная цель, его мечта, разбита вдребезги, он не мог оставить ее сломанной. Боль в колене была ужасной, каждый сгиб, каждый шаг отдавался огнем. Но боль в груди, боль от осознания того, что он сделал с ней, была несравнимо сильнее. Он был настолько зациклен на себе, настолько слеп в своем стремлении, что не видел, как рушил мир самого дорогого ему человека.
Никакой постельный режим, никакие инструкции врача, никакие риски для собственного будущего не могли остановить его. Ему нужно было ее увидеть. Прямо сейчас. Попытаться исправить хоть что-то, пока не стало совсем поздно.
Приняв решение, он действовал с отчаянной решимостью. Кое-как собрав немногочисленные вещи, он отказался от предложенной помощи и, опираясь на костыли, которые казались ему чужеродными и постыдными, добрался до аэропорта. Каждый шаг был пыткой, каждый толчок костылей по полу отдавался резкой болью в травмированной ноге, но он стискивал зубы и шел. Боль была постоянной спутницей, но теперь она казалась лишь слабым отражением той боли, которую он причинил Эле. Купив первый попавшийся билет на ближайший рейс в её город, он погрузился в изнурительную дорогу. Часы в кресле самолета, затем в такси – с невозможностью нормально вытянуть ногу, с ноющей, пульсирующей болью, которая не отступала ни на минуту. Но он терпел. В голове, как заезженная пластинка, крутились слова, которые он должен был ей сказать, слова покаяния, слова мольбы. Слова, которые, возможно, уже не имели никакого значения.
В приморский город он добрался поздно ночью. Город спал, укутанный влажным, прохладным воздухом с моря. Улицы были пустынны, лишь редкие фонари бросали желтоватые круги света на мокрый асфальт. Такси остановилось у знакомого кафе. Оно выглядело темным и заброшенным, как и его собственные надежды. Ни единого огонька в окнах. Ваня вышел из машины, опираясь на костыли. Одинокая фигура посреди ночи, с искаженным болью лицом, с этими нелепыми опорами. Он чувствовал себя жалким и беспомощным. Стоял перед дверью, не зная, что делать. Кричать? Стучать? Уйти?
"Ke$ha-Backstabber"
Именно в этот момент боковая дверь кафе, та самая, через которую работники выходили во двор, медленно приоткрылась. Из нее вышла Эля. В руке у нее был большой черный мусорный пакет. Она вышла всего на пару шагов, чтобы выбросить его в контейнер у стены. Привычное, рутинное движение в конце рабочего дня.
В тусклом, неверном свете уличного фонаря, она подняла голову. И увидела его. Ваня. Стоящий там, в ночной тишине, на костылях.
Мир остановился на мгновение. Воздух, казалось, застыл. В ее глазах, сначала расширившихся от внезапного удивления, промелькнуло что-то неуловимое – шок? Неверие? А может быть, проблеск той самой старой нежности, которая, как ей казалось, давно умерла? Но это мгновение длилось всего секунду. Затем взгляд стал холодным, отрешённым, как поверхность замерзшего озера. На лице появилась маска равнодушия, созданная из боли и гордости, маска, которую ей, наверное, стоило неимоверных усилий носить.
Он, забыв о боли в ноге, о своей нелепой позе, сделал шаг к ней. Костыли противно стукнули по асфальту в звенящей тишине ночи.
«Эля…» — выдохнул он. Голос его был глухим, дрожащим, как будто он преодолевал не только расстояние, но и огромную внутреннюю преграду. Он смотрел на нее, на ее знакомое лицо, на эту холодную маску, которая скрывала столько боли, сколько он даже не мог представить. «Я… я ошибался во всём…»
Слова дались ему с трудом, это было признание полного поражения, полного осознания собственной слепоты, своей вины. Это была мольба, крик души. Он ожидал чего угодно – крика, слёз, обвинений, даже пощёчины. Но не этого.
Эля смотрела на него всего мгновение. В ее глазах Ваня увидел отражение непереносимой, глубоко спрятанной боли. Но голос ее был поразительно спокойным, лишённым всяких эмоций, словно она говорила о погоде.
«Поздно», — сказала она. Одно слово. Короткое. Жесткое. Как выстрел в тишине. Как обрыв на краю пропасти. Поздно. Не время суток. Поздно для них. Поздно что-то менять.
Она резко развернулась, не дав ему сказать больше ни слова, и захлопнула боковую дверь кафе прямо перед его лицом. Звук был оглушительным в ночной тишине, словно отрубая его от нее, от ее мира, навсегда. Он стоял там, ошеломлённый, с костылями, глядя на эту закрытую дверь.
«Эля! Эля, открой! Пожалуйста!» — закричал он, подходя к двери, стуча по ней свободной рукой, пока костыль предательски скользил по мокрому асфальту, угрожая равновесию. — «Пожалуйста… дай мне объяснить! Я знаю, что был неправ! Я всё понял, Эля! Пожалуйста!» Его голос срывался на крик, отчаяние захлёстывало его. Боль в ноге усиливалась от напряжения и паники, но он не чувствовал ее. Он чувствовал только обжигающую, рвущую боль в груди.
За дверью, в темноте узкого коридора, пропахшего кофе и выпечкой, Эля прислонилась к холодной деревянной поверхности. Слёзы текли по лицу ручьём, горячие, неудержимые. Ей так хотелось выбежать. Ворваться наружу, упасть в его объятия, прижаться, поцеловать его, сказать, что простила, что всё забыто, лишь бы он был рядом, живой, пусть даже на костылях. Ее сердце рвалось из груди, его молящий голос за дверью ломал ее волю на части. Она чувствовала, как рыдания поднимаются из самой глубины души, душат ее. Но она стояла там, прижавшись к двери, как будто это была единственная опора в рушащемся мире. Стояла и молчала. Стиснула зубы, зажала рот рукой, чтобы не издать ни звука, чтобы он не услышал, насколько сильно она страдает. Она сказала "Поздно". И эта ложь, эта защитная стена, должна была быть правдой. Для нее, для него, для того, что между ними было.
Она стояла так, прислушиваясь к стуку его кулака по двери, к срывающемуся голосу, пока стук не стал слабее, пока мольба не стихла. А затем… затем она услышала звуки. Медленные, скребущие, металлические звуки удаляющихся костылей по асфальту. Тук-тук. Тук-тук. Звуки, похожие на шаги судьбы, уносящие его прочь, навсегда. Отдаляющиеся звуки, которые резали слух и сердце.
Как только звуки затихли совсем, погрузив мир в оглушительную тишину, Эля рухнула на пол. Всё сдерживаемое напряжение, вся боль, весь страх и отчаяние вырвались наружу. У нее началась истерика. Громкие, рвущие душу рыдания сотрясали все ее тело. Перед глазами стояла картина: он, Ваня, ее Ваня, сильный, быстрый, ее опора, стоящий там, на костылях, бледный, растерянный, молящий о прощении. Ее сердце сжималось от невыносимой боли за него, от жалости, смешанной с обидой и любовью. Он был сломан, так же, как и она. И, возможно, они оба сломали друг друга навсегда. Боль от его физической травмы, боль от его прошлых слов, боль от ее собственных слов "Поздно", боль от того, что она не могла ему помочь, не могла простить, не могла просто обнять… всё это обрушилось на нее "дождем из пепла", погребая ее под обломками их любви. Она лежала на полу, задыхаясь от слёз, чувствуя, что стоит на краю пропасти, которую они сами вырыли между собой. И, казалось, этот "балкон", на котором она стояла, готовый обрушиться в любой момент, был единственным, что оставалось от их мира.