Subman2

Я не отпускала ее от себя… мою девочку. Мою маленькую. Мою нежную девочку, которая так настрадалась за эти годы.

Я не могла на нее насмотреться, надышаться ею. Конечно, я боялась ее напугать своей чрезмерной любовью. Для нее я была чужой женщиной, которая, словно умалишенная, завыла, едва увидела ее, и, упав на колени, целовала ее маленькие пальчики.

А она дрожала и смотрела на меня моими же каре-зелеными глазами, широко распахнутыми и перепуганными.

Первое, что я сделала, — это схватила ее за руку и задрала манжет кофточки наверх. Там, где большой пальчик, виднелось красное родимое пятнышко. И больше не нужно доказательств, не нужно каких-то слов, ничего не нужно, только адская щемящая боль в душе и дикая радость, от которой больно дышать.

И я лихорадочно гладила ее черные волосы, как у Чонгука, я трогала ее щеки и рыдала, не могла остановиться.

— Прости, — шептала только это слово, — прости меня... пожалуйста, прости. — Здесь никто тебя не обидит. Никто. Никто не причинит тебе боли, моя девочка...

Вижу, что не верит мне. Смотрит из-под аккуратных широких бровей и готова в любую секунду сорваться с места, чтобы спрятаться.

— Как тебя зовут? — тихо спросила я, а она пожала плечами.

Я всхлипнула и с трудом смогла говорить дальше:

— Тебя зовут Стефания… Стефа моя. Ты знаешь, кто я?

Она отрицательно качнула головой и чуть отступила назад.

— Я твоя мама…

Огромные глаза распахнулись еще шире, но в них читалось все то же недоверие с проблесками восторга, который затаился где-то очень далеко.
Потом я увела ее ванну и долго мыла, потом сушила ей волосы, с ужасом глядя на худенькое тельце.

Чонгук отдал ей вещи своей дочки. На первое время. Несмотря на то, что наша девочка была ее старше, она настолько худенькая и маленькая, что они оказались ей в пору. Потом я укладывала ее спать. Ей это было странно, как и мне. И она постоянно шарахалась от меня, когда я гладила ее по волосам или за руку.

Она легла сама на свою кровать, укрылась и отвернулась к стенке. А я сидела рядом почти до самого утра и не могла на нее насмотреться. Чонгук пришел к нам под утро. Все это время стоял под дверью. Точнее, ходил под ней взад и вперед, не решаясь войти.

А я не звала… потому что хотела, чтоб вошел сам. И он вошел почти на рассвете. Долго смотрел на нее страшным взглядом, от которого у меня все тело покрылось мурашками и появилось неприятное чувство внутри.
Это я счастлива… а с ним происходит что-то нехорошее и страшное. Что-то не такое, как должно быть.

Он подошел к ребенку и, не касаясь, провел ладонью над ее головой несколько раз. Словно не хотел гладить, боясь запачкать. Потом повернулся ко мне.

— Идем… настало время исполнить обещание, девочка.

Мы шли по коридору в его кабинет. Я там практически не бывала. Лишь один или два раза за все время. Чонгук пропустил меня перед собой и закрыл за нами дверь изнутри.

Весь напряженный, как натянутая струна, зажатый. Когда я хотела броситься к нему в объятия, он остановил меня движением руки.

— Не благодари… я должен был это сделать много лет назад. Но я был слеп от своей ненависти и жажды мести.

Он подошел к столу и медленно отодвинул ящик.

— Знаешь, Лалиса. А ведь я представлял себе эту сцену так много раз… только все наоборот.

Достал пистолет и повернулся ко мне. Дернул затвором.

— Ты помнишь, что ты мне обещала?

Я сделала шаг назад и отрицательно качнула головой. Нет, я не помнила и помнить не хотела. Но внутри стало больно, невыносимо, очень сильно больно. За него. Из-за этого выражения лица и отчаяния, которое выглядело так обреченно со стороны.

Как выглядят черные и отравленные угрызения совести и осознание содеянного. Как выглядит необратимость. Это жутко.

Она окутывает все вокруг вязким болотом безысходности. Словно он уже давно мертвец, и лишь мне все это время казалось, что он живой. А он разлагается наживую, его сжигают черви безумной тоски и сожалений. Мой, такой сильный Бес все еще горит в своем собственном Аду.

Я словно видела внутри него мечущегося обессиленного зверя. Он выл от боли и носился по своей клетке, не зная, как из нее вырваться. И он хотел получить это избавление от меня.

Медленно подошел ко мне, сжимая пистолет и стал напротив… а я пока не могу пошевелиться от осознания, что именно он хочет сделать…

Но это чувство дикого сожаления о том, до чего довели нас обоих. Его. Моего Беса. Который никогда не сдавался и сейчас сломал себя сам. И мне невыносимо жаль моего жестокого палача, который никогда не сможет себя простить за то, что смог отказаться от нас.

Он вложил пистолет в мои дрожащие руки и медленно опустился на колени. Я не могла пошевелиться, у меня не было на это сил, а внутри все заледенело от понимания, чего он от меня хочет. Взял мои ладони и направил пистолет себе в голову.

— Ты обещала избавить меня от моего Ада, девочка. Ты дала мне слово, что сделаешь это.

Никогда еще его глаза не были настолько больными. Никогда за все время, что я его знала. А знала я Чонгука любым: и самым нежным, и самым диким, и в злобе, и в бешеной ярости, но я никогда не видела этого смиренного и в то же время надорванного отчаяния.

Он внизу, на коленях передо мной, смотрит мне в глаза, и можно ничего не говорить… достаточно этого взгляда, и я смотрела бы на него целую вечность. Так же медленно, как и он, опустилась на колени.

— Если я избавлю тебя от Ада, то погружу в него себя снова, и тогда ты не исполнил своего слова… без тебя нет Рая. Понимаешь? Без тебя вообще ничего нет. Тогда стреляй в нас обоих… какой смысл в этом во всем, если мы оба позволим себе разлучить нас… позволим раздавить и уничтожить нашу любовь?

Он сломался… он хочет получить избавление и не понимает, что для меня это казнь, это самая жуткая пытка — видеть его боль вывернутой наизнанку. И я не хочу больше ни с чем мириться. Я хочу вернуть его себе. Я заслужила. Я и он — мы заслужили быть вместе.

— Я не могу, — прохрипел еле слышно, — это я все. Не заслужил. Ни хрена я не заслужил. Это я виноват. И мне больно. Избавь меня от этого. Накажи. Отомсти… за нас отомсти, Лалиса. За дочку.

А сам в глаза не смотрит, и взгляд бешеный, обезумевший. Я не выдержала и прижалась губами к его губам, на мгновение и снова посмотрела в глаза.

— Не избавлю… только вместе, в раю или в аду. Ты обещал мне, что никогда больше не оставишь одну. Выполняй свои обещания, Чонгук или забирай меня с собой.

Он смотрел на мои губы несколько секунд, а потом резко привлек к себе за затылок, зарываясь в мои волосы дрожащими пальцами, целуя с диким голодом… когда мы оба с ним понимаем, что нам это безумно нужно, необходимо как воздух. И хочется взять все и прямо сейчас. Быстро и все.

Я прижалась к нему, привлекая к себе, обхватывая его лицо ладонями, отвечая на поцелуй, чувствуя, как туманится разум, как исчезает все вокруг: и проклятые стены, и запахи смерти вокруг.
Оторвалась от его губ, продолжая лихорадочно гладить его скулы:

— Только у тебя ведь есть семья… Чонгук. А как же они?

Он перехватил мои запястья и сильно сжал.

— Они и продолжат быть моей семьей… это жена и дети моего друга. Я отдал ему долг и принял их в свою жизнь.

Я все еще смотрела ему в глаза… но не находила там лжи. Они блестели, как будто затуманенные дождем, и мне хотелось сцеловать этот блеск дрожащими губами.

— А она… твоя женщина…

— Моя женщина — это ты, Лалиса… все остальное я решу. Я обещаю… решу, и мы уедем отсюда. Я заберу вас.

— Я люблю тебя, Чонгууук, я так безумно люблю тебя.

Я кивала и снова целовала его лицо, волосы, губы, щеки и глаза… потом он любил меня прямо там на полу, быстро, голодно. Кусая мои губы и сжимая тело до синяков. Утром он уехал.

Так странно, я больше не сидела в своей клетке я была свободна и расхаживала по острову, ко мне относились теперь с почтением и выполняли любую мою прихоть, но почему-то именно сегодня я ощутила себя в клетке.

Когда он ступил на подножку вертолета, у меня что-то оборвалось внутри, и я выбежала из здания, кутаясь в накидку и чувствуя, как холодные порывы ветра швыряют волосы мне в лицо.

Сердце сжало ледяными тисками, как клещами. Я смотрела на удаляющуюся в небе точку и, прижав руку к груди, ощущала, как больно бьется о ребра сердце.
Потом позже я буду вспоминать эти минуты, я буду нанизывать их одну на другую, перебирать в памяти и ненавидеть себя за то, что отпустила его, за то, что дала уйти.

Я ведь чувствовала… я всегда его чувствовала. Только минуты, проведенные с дочкой, заставляли меня не думать ни о чем, не считать часы до его возвращения. Он обещал, что вернется через два дня. Вернется, и мы уедем отсюда в какое-то другое место.

* * *

Меня разбудили странные звуки. Топот ног и голоса за окном. Много голосов. Я бросилась к окну и увидела, как мечутся его люди. Не просто мечутся, а шныряют туда-сюда с сумками и чемоданами.
Я посмотрела на спящую Стефанию, прикрыла ее одеялом и провела пальцами по волосикам. Никогда не смогу насмотреться на нее, нарадоваться ей без слез и ощущения дикой боли в груди.

Чонгук вернул мне не просто рай, он вернул мне меня. Я воскресла. Я перестала вонять мертвечиной… Я так думала в ту секунду.

— Вертолеты прибудут через двадцать минут. Кто не успеет, останется на острове.

В эту секунду в дверь очень громко постучали, и я бросилась ее отпирать. На пороге стоял смертельно бледный Чимин, у него слегка дергалось правое веко.

— Собирайтесь вам срочно надо уезжать. Немедленно.

— Что случилось?

Он посмотрел на приподнявшуюся на постели Стешу и вытянул меня в коридор.

— Простите, что вот так… что без подготовки и без ничего. Он мертв… вчера ночью в его машину стреляли. Его и Анну изрешетили насмерть. Сюда едут представители власти. Вам надо бежать.

— Кто мертв?

Переспросила онемевшими губами.

— Бес… его убили вчера ночью.

Я облокотилась спиной о стену и прижала руку к груди — кажется, сердце больше не билось. Хотела что-то сказать и не могла.

— Вам надо бежать слышите? Вот. Это для вас. Потом откроете. Он все предусмотрел. Нет времени думать. Здесь все взлетит на воздух. Уничтожение острова запрограммированно заранее и уже запущено. Вы же понимаете, что Чонгук был далеко не мирным политическим деятелем… да? В случае его гибели здесь все должно сравняться с землей и уйти под воду.

Я кивнула и подняла затуманенный взгляд на Чимина.

— Это неправда, да?..Это какая-то проверка?

Он взглянул на часы, и вдалеке послышался треск лопастей вертолетов.

— Я сделал что мог… передал вам. А дальше как хотите… Но, если не поторопитесь, останетесь на этом острове навсегда.

Развернулся и ушел. Вот так просто, развернулся и ушел, а я, омертвевшая и онемевшая, осталась стоять у двери, пытаясь произнести про себя все, что он мне сказал сейчас.
Пытаясь не истечь кровью и не упасть замертво на каменный пол.

Это было даже не отчаяние, не боль. Это было животное ощущение, что я умираю. Из груди рвался вопль, он причинял мне адскую боль и разрывал кости и горло. Наверное, я заорала.

Упала на колени и зажала голову руками, захлебываясь невозможностью вздохнуть, дрожа от дикого отчаяния. Во мне словно серная кислота, она сжигает мне внутренности. Мучительно, невыносимо. Скрюченные пальцы царапали поверхность кожаной барсетки, которую дал мне Чимин.

— Мама…

Сквозь туман, сквозь скрученные, обожженные рецепторы, поднимая каменную голову, посмотреть на девочку и ощутить, как она вдруг обхватила мою шею руками.

— Мне страшно… ты хрипишь…

Не знаю, какими силами я поднялась с колен и прижала ее к себе. В голове пульсировала только одна мысль. Моя девочка цепляется за меня и верит мне… больше никто ее не спасет.

У нее никого нет, и я не имею никакого права бросить ее… никакого права.
Возможно, именно в этот момент я вдруг стала совсем иным человеком. Иной Лалисой. Во мне что-то умерло и оставило после себя не просто зияющую рану, а гниющую болезненную яму, которая ежесекундно пульсировала адской болью… но в тот же момент я понимала, что обязана научиться жить с этой ямой.

Я схватила пальто, набросила на Стефанию куртку, и мы выбежали на улицу. Осмотрелась по сторонам и увидела Чимина, он махнул мне рукой.

— Сюда… эй, всем сюда. Быстрее.

Прижала к себе сильнее дочь и побежала к вертолету. Когда поднималась по трапу, меня вдруг спросил какой-то мужчина:

— Вы кто? Я не помню вас в списках.

Чимин бросил на меня взгляд, потом повернулся к мужчине.

— Обслуга. Работала судомойкой.

— Аааа. Ясно. Могла б и кем другим работать. Такая ягодка.

И подмигнул мне. Я подавила едкое желание плюнуть ему в рожу и уже вошла было в салон, как вдруг почему-то обернулась и замерла.
На пороге дома стояли мальчик и девочка. Чонгука… его мальчик и девочка. Анны…
Он держал сестру за руку и смотрел на вертолет. Не знаю… я даже не успела ни о чем подумать. Я посадила Стешу на сидение и бросилась обратно.

— Куда? — взревел Чимин, пытаясь меня остановить.

— Там еще двое моих детей. Я должна их забрать. Обязана. Понимаете?

Наши взгляды встретились, и он разжал пальцы на моем локте.

* * *

Стефания спала, положив голову мне на колени. Вторая малышка прижалась ко мне с другой стороны, а мальчик смотрел в иллюминатор.

Я тоже смотрела, все еще не понимая, каким образом я дышу… когда там, внизу, на земле начало все взрываться, внутри меня тоже образовывались горящие очаги боли, затягивая всю меня смрадом и заставляя гореть живьем.

— О, Боже. Если бы мы остались… Господи. Там все взлетает на воздух.

Как научиться снова дышать без него… как собрать себя из пепла и пытаться жить дальше?
Я ведь жила только одной мыслью, что он где-то рядом. Как дальше делать очередной вздох, говорить, есть, существовать? И снова превращаться в живого мертвеца.

Только одна половина меня обязана жить… обязана держаться изо всех сил и пытаться справиться с адской болью… которая будет становиться с каждым днем все сильнее и когда-нибудь сожрет меня.

Я перевела взгляд на барсетку и потянула за змейку. Пальцы нащупали паспорт и конверт. Негнущимися пальцами вскрыла конверт и вытащила записку.

"Если тебе это отдали, девочка, значит меня уже нет в этом мире, и я корчусь где-то в аду. Здесь паспорт и распечатка с номером счета на предъявителя кода. На этом счету достаточная сумма денег для тебя и еще для двух поколений твоих детей. Я люблю тебя, Лалиса. Твой Чонгук".

И все? Это все? Всего лишь четыре строчки, всего лишь проклятые четыре предложения? Это то, что я заслужила, если… О, Боже. Я не хочу говорить этого вслух, не хочу и не стану. Чонгууук, почему ты уехал? Почему я отпустила тебя? Я ведь чувствовала, я ведь знала, что это может произойти.

В эту секунду пальчики Стефании сжали мои пальцы.

— Тебе холодно? Ты вся дрожишь?

Перевела на нее взгляд и судорожно вздохнула, стараясь проглотить слезы.

— Да, очень холодно. Очень.

Она вдруг обхватила меня тонкими руками и прижалась всем телом.

— Я тебя согрею.

Так странно… именно в этот день она вдруг назвала меня мамой и начала со мной говорить после трех дней полного безмолвия.

Когда вертолет пошел на снижение, мимо нас снова прошел тот мужчина в черном камуфляже со списками. Он остановился напротив меня.

— Повторите ваше имя.

— Маршалл Хейли. А это мои дети: Стефания, Марк и Джису.

— Когда только успела стольких нарожать… мммм… красавица. На актрису похожа. Куда потом? Домой?

— Да, домой.

Тихо ответила и прижала к себе Джису и Стефу. Только кто его знает, где теперь будет мой дом… Но зато, где осталась моя могила, я теперь знала точно.

Нет больше Лалисы … умерла она сегодня ночью. Расстреляна в той же машине, что и он…
А Хейли придется жить дальше. Она обязана жить… она слово дала. Ведь ей подарили Рай.

У нее нет права корчиться в аду… у нее остается только яма внутри, где мертвая Лалиса будет выть от боли и рвать на себе волосы. Но об этом никто не узнает.