Subman2

* * *

Я смотрел на распростертый на сером полу лаборатории труп Уайлера и думал о том, чтобы сказала Анна, увидев его.

Продолжала бы утверждать, что я не так уж и плох?
Сомневаюсь, что жирдяй бы согласился с ней. Уж точно не истекая кровью на мои ботинки и хрипя последнее булькающее: "За что?". Искренне не понимает, ублюдок, почему все же его убили.

Несмотря на то, что минут пять ползал на коленях и старался зацепиться своими пухлыми пальцами за мои ноги. Истошно визжал, что не виноват ни в чем, что заставили его жениться на Лисе, а он, если бы мог, уже через несколько месяцев бы с ней развелся. Вопил, что никогда она не любила его, иначе не откупалась бы деньгами от секса, что он заслуживает жизни только за то, что так и не "осеменил эту тварь". Его слова, за которые он потом те же пять минут харкал собственной гнилой кровью, выродок.

Лалиса не солгала мне.
Не могла эта тварь детей иметь после тяжело перенесенного в детстве паротита. Впрочем, я еще до его признания поверил ей. Поверил и все. Почему-то показалось, что, если я хотя бы немного узнал свою девочку за все эти годы, то она бы не солгала в этом — в смерти ребенка, в своем горе, которое оказалось нашим общим.

Она так просила пощадить его. И да, даже эта просьба вызывала ревность. Поему она так беспокоится о нем?
Когда говорила, что не виноват он ни в чем, а мне кричать ей хотелось, что виноват в том, что касался ее, что целовал, что фамилию свою дал. А потом я смотрел на этого слизняка, унизительно ползавшего на заблеванном им же полу, и понимал, что ошибся.

Не могла она не только любить этого лошка, но и уважать или хотеть его. Моя девочка, как обычно, жалела недостойных.

Тех, кто заслуживал, скорее, долгой и мучительной смерти, чем снисхождения. Я же все-таки больше предпочитал творить справедливость.
Извращенную, искаженную моими же представлениями, но справедливость.

***

Тварь не желала сдаваться. Она шипела, передвигаясь на четвереньках перед клеткой и глядя на меня исподлобья.

По ее вискам медленно стекали капли пота от напряжения и боли. Тяжело ползать с одной рукой, но она упорно не вставала на ноги. Не знаю почему. Да и не старался выяснить.

Меня вполне удовлетворяла нынешняя картина, точнее, кадры из кино, в которых мой личный монстр и самое страшное из всех чудовищ, самое беспощадное и лишенное любого проявления человечности, опускалось не просто на дно, оно там боролось с другими, не менее отвратительными созданиями за свое никчемное существование.

Ничто не мешало мне прикончить эту мразь за неверный адрес… но тогда я потерял бы малейшую возможность найти дочь. Именно поэтому я подарил твари аж несколько минут полного триумфа. Несколько минут осознания собственной значимости.

— Не найдешшшшь, — она шипит, омерзительно скалясь выбитыми зубами, — не найдешь ее никогда, нелюдь.

Смеется так, что кажется, ворона каркает прямо в ухо. Захлебывается сухим карканьем, вскидывая на меня свой потускневший взгляд.

— Найду. И ты сама мне скажешь, где моя дочь.

Голову назад запрокинула и, вцепившись костлявыми пальцами единственной руки в прутья клетки, захохотала так, что мурашки по спине пробежали. Как быстро может человек потерять человеческий облик, сломаться… даже тот, кто мнил себя сродни Господу всю свою жизнь.

Даже тот, кто привык решать чужие судьбы одним щелчком пальца и мог служить примером и идеалом для сотен, тысяч других людей. Как легко можно сломать любого, раскрошить его каркас, если только знать, на какие именно точки давить.

Я не просто давил, я вырвал эти ее чертовы кнопки, чтобы смотреть, как некогда могущественная женщина, умнейший ученый и преданный своему идеалу фанатик превращается в никчемное животное, наделенное наипростейшими инстинктами.

Правда, она все еще борется с собственной смертью. Тварь, возможно, и не сознает, а вот Манобан в ней все еще слабо сопротивляется окончательной кончине.

Сопротивляется широко распахнутыми глазами с темными, расширившимися зрачками, сверлящими мое лицо сквозь решетку ее камеры. Ненависть.

Наконец, я увидел ненависть к себе в ее взгляде. Не презрение, не восхищение или снисхождение. Нееет. Это была чистейшая концентрированная ненависть. Тварь, как и Манобан, признала мою силу.

Кажется, этого я добивался все это время. Помимо воздаяния ей по заслугам. А сейчас понимал, насколько это все лишено смысла. Ее эмоции по отношению ко мне. Ее страх или ярость, ее повиновение или сопротивление.

Ничего не имело смысла. В руках это мрази все это время был мой ребенок. Была моя кровь и плоть… и только ей одной известно, каким пыткам, каким страданиям она придавала ее. Мою дочь.

— Узнал-таки, — и снова хохот, а я пока молчу, не желая спугнуть ее готовность похвастаться собственным могуществом, — твоя, дааа… маленькая такая копия тебя.

Тварь вдруг резко дернула на себя прутья решетки.

— Но ты лучше, мой нелюдь. Ты совершенен. Эта девка… она была испорчена генами Лисы и ее недалекого папаши.

Тварь смачно сплюнула в сторону и тут же вгрызлась в свое запястье зубами. Взвыла от тщетной попытки избавиться от зуда под кожей.

— Я вытащу их оттуда.

И резкий поворот головы. Настолько резкий, что показалось, ее тонкая шея сломается от этого движения.

— Врешшшшь… ты врешшшь. Ты нелюдь.

— Я нелюдь, у которого есть острое лезвие и который может навсегда освободить тебя от этих созданий.

— Заччччем тебе?

Тварь протянула руку ко мне, и я провел пальцами по ее запястью, а она зажмурилась от предвкушения.

Я мог бы пригрозить ей убийством или пытками, но жизнь для нее сейчас значила гораздо меньше, чем эта власть. Единственный сохранившийся островок контроля хотя бы над чем-то у той, кто потеряла власть даже над собственным телом.

— Ты мать моей женщины… и она просила за тебя.

Ее взгляд становится осмысленным, плечи напрягаются.

— Проссссила?

— Да, Лалиса просила пощадить тебя. Но я могу подарить тебе свободу только в обмен на мою дочь.

— Свободу? Ты думаешшшь, я поверю, что ты отпустишь меня?

— Я тебя не отпущу. И ты знаешь это. Но я говорю о настоящей свободе, — и снова пальцами по ее запястью горячему, тварь температурит. Возможно, даже у нее пошло заражение крови после ампутации руки.
Она сама понимает это… если осталась способна анализировать свое состояние всерьез.

— Я расскажжжжу… я расскажу, как резала твою дочь… срезала с нее образцы кожи, как исследовала ее каждые полгода, колола этой маленькой дряни опытные лекарства, проверяя на ее тщедушном теле реакцию на них.

Она очень похожа на тебя, нелюдь. Только бракованная. У тебя обычно рождались крупные, здоровые дети, а она маленькая, недоросль. И она так смешно звала маму, каждый раз приходя в себя после моих исследований.

* * *

Лалиса даже не спросила, куда я отправляюсь. Словно вдруг поверила мне безоговорочно и полностью. Нет, я знал, что моей девочке не все равно, но она словно просто позволяла мне делать так, как я считал нужным. А мне нужно было уехать. И она видела это по моим глазам.

Прижималась лицом к моей шее, прощаясь, но не удерживая и молча, одним взглядом обещая ждать.

А еще она ни разу не спросила про свою мать. И мне не пришлось говорить, что старая сука была брошена мной лично на корм акулам, как и подобало обычной безликой твари, годной только стать чьей-то едой.

Чимин обрывал телефон, но мне было не до него. Только не сейчас. На всем свете сейчас не было дела, хотя бы приблизительно настолько важного, на которое я ехал.

* * *

Стеша спряталась в углу небольшой, заваленной всякой всячиной, в том числе и кучей пустых бутылок, комнаты.

Она зажмурилась, прикрывая голову и молясь только о том, чтобы бабка вновь не обнаружила ее за этой тонкой изношенной давно не стиранной шторой, отделявшей злосчастный угол от остальной гостиной.

Нет, она не сделала ничего, за что должна была быть наказана. Даже погулять с Валдисом не пошла, так как бабушка с утра уже приложилась к бутыли и могла разозлиться, увидев, что девочки нет дома.

— Стефа, — крикнула так неожиданно, что девочка закрыла ладошкой рот, чтобы не заорать самой от ужаса.

В прошлый раз бабка била ее шваброй, синяки на спине до сих не отошли и все ребра болели, когда девочка пыталась уснуть.

— Сюда иди, дрянь эдакая, — старуха крякнула, и раздался грохот, будто она споткнулась обо что-то и упала. Бессвязные ругательства, сопровождающиеся несколькими падениями, словно она никак подняться не могла на ноги.

А затем настала тишина. Такую тишину Стеша как-то перед грозой слышала. Когда вокруг все вдруг замерло, и кажется, даже остановили свой бег настенные часы, единственное украшение их маленького с бабкой сарая.

Безмолвие перед тем, чтобы весь мир вокруг взорвался от самого громкого, от самого мощного раската грома.

И Стеша вздрогнула, когда этот гром вдруг раздался у самых их дверей.
Громким стуком, нетерпеливым и властным. Девочка даже удивилась — все в их деревне знали, что к ним с бабкой можно приходить в любое время дня и ночи, и никто и никогда не стучался в их дом.

И всего несколько секунд прислушиваться к тому, как старухе все же удалось встать на ноги, но лишь для того, чтобы, кажется, снова свалиться.
А вслед за этим их нежданный гость распахнул дверь, и по скрипучим старым половицам раздались громкие тяжелые мужские шаги.

Стеша затаилась, подтягивая к себе колени и с ужасом глядя на колыхнувшуюся от сквозняка штору. Сердце забилось с невероятной скоростью, и девочка невольно прижала ладошку к груди, чтобы не позволить ему выскочить оттуда. А затем вскрикнула.

Вскрикнула громко и изумленно, когда ткань резко отодвинула в сторону большая ладонь, и тут же перед ней на корточки опустился мужчина. Он смотрел на нее, кажется, вечность, и девочке стало не по себе от той боли, которой было искажено его лицо.

Странное лицо какое-то, даже страшное, в шрамах. Но Стефа почему-то не испугалась. Наоборот, вдруг захотелось коснуться этих шрамов и спросить, больно ли ему от них. А затем она снова посмотрела в его глаза и удивленно хлопнула ресницами, увидев, как те влажно блестели. И ей показалось, да, наверное, показалось.

Ведь не могут такие большие, грозные мужчины плакать? Так что та слеза… она, скорее всего, и не слеза вовсе, а капля дождя с улицы. Так думала она, не смея шевельнуться под этим тяжелым и в то же время каким-то странным взглядом.

* * *

Стешка поежилась и повела плечом, глядя расширенными от удивления глазами в окно самолета. Ей было страшно и непонятно. Но при этом захватывало дух, когда эта огромная махина взлетела в воздух и понеслась к самым облакам.

Она не могла отвести глаз от потрясающего вида, раскрывшегося под ними, и в то же время изо всех сил пыталась показать, что не боится. Хотя и боялась. Никогда за свою недолгую жизнь из деревни родной не уезжала, а сейчас летела куда-то на самый край света. Так сказал тот страшный мужчина.

Хотя, чем чаще смотрела она на него, тем больше удивлялась сама себе, почему решила, что он страшный. Может, потому что слишком сильно челюсти стискивал и все взгляда от нее не отводил. А ей неловко было. Непривычно. Никогда на нее так не смотрели. Он не разговаривал с ней.

Просто сидел напротив и молча разглядывал. Но ей почему-то казалось, что он разговаривает. Глазами… или еще как, но периодически на его лбу появлялась глубокая морщина, а взгляд вспыхивал непонятным блеском.

Слишком много непонятного, необъяснимого вот так сразу на нее свалилось. Не хотела за ним идти Стешка, только он и не спрашивал. В какой-то момент резко поднял ее в воздух и с такой силой к себе прижал, что ей даже трудно было вздохнуть.

Долго не отпускал, и ей даже показалось, что его мощные широкие плечи затряслись… но уже через минуту он ее отпустил на землю и вдруг руку протянул. Словно выбор давал, идти с ним неизвестно куда или остаться, вернуться в знакомый бабкин дом. Стеша даже замерла от неожиданности.

Никто и никогда ей выбора не давал. Все за нее давно решено было. Так и доктор как-то бабушке ее обронила, что, мол, давно уже "этого выродка судьба решена, и нечего ее в школу отдавать". Выродком, как тогда поняла Стефа, доктор ее называла.
Она колебалась, и тогда мужчина снова опустился перед ней на корточки, и это маленькой девочке понравилось.
Он словно намеренно показывал, что ничем не отличается от нее.

— Ты можешь остаться здесь. И, если ты захочешь, я куплю для тебя здесь самый лучший дом и найду для тебя самую лучшую няню. Но я… я хочу показать тебе твой настоящий дом… и твою маму.

Девочка невольно вперед подалась, и тот от неожиданности за плечи ее тонкие схватился.

— У меня нет дома и мамы.

Произнесла тихо, замечая, как заходили желваки на скулах у мужчины.

— У тебя есть дом. Он очень большой, и в нем полно игрушек. И у тебя есть мама, — голос мужчины сорвался, — у тебя самая лучшая на свете мама, у которой тебя украли. И сейчас она ждет тебя.

Мужчина поглаживал ее по плечам так, словно не мог оторваться от нее.

— Она любит тебя. Но я понимаю, что тебе страшно. И ты можешь остаться здесь и никогда не увидеть ее больше.

Он давал выбор Стеше и при этом не давал никакого выбора, обещая то, о чем она мечтала всю свою жизнь. Обещая ответы на вопросы, которые задавала сама себе с тех пор, как научилась составлять слова в предложения.
Почему у всех детей в их деревне была мать или отец, а у нее только злая бабка, ненавидевшая ее всем сердцем. Нет, она обязательно должна увидеть маму, если та так сильно ждет ее.

* * *

— Она красивая?

Это уже на подлете к острову. Так сказал мужчина. Стефе вдруг неловко стало, что она не знает, как его зовут.

— Она самая красивая на свете.

Он улыбнулся так нежно, что Стеша от удовольствия зажмурилась. Она совсем не знала еще свою маму, но стало так приятно, что такой сильный большой человек считает ее самой красивой.

— Ты очень похожа на нее. И на…

Он вдруг осекся и нахмурился, отворачиваясь к окну, а девочка не стала его дергать.

Несколько минут ерзания на обитом невероятно приятной на ощупь тканью кресле, и девочка решается.

— А как тебя зовут?

Простой вопрос. Наверное, самый простой, который можно задать незнакомому человеку, а ее собеседник вдруг замер, словно раздумывая, что ответить.
Затем снова в окно посмотрел, и в салоне самолета молчание воцарилось. Стеша от досады даже губу прикусила. И вздрогнула, услышав тихое:

— Чонгук. Меня зовут Чонгук.
— Красивое имя.
Девочка в ладоши хлопнула, а Чонгук к ней наклонился:

— Твое имя тоже прекрасно, Стефа.

— Это меня бабка так звала. А мне имя Стефания нравится. И друг мой меня всегда так звал. И твоё имя я слышала..

— А ты откуда его услышала? Имя это?

Она пожала плечами, думая, рассказывать ли про доктора, но решила, что рядом с ним можно не бояться никого.

— От нее. Доктор. Ко мне приходила часто доктор. Только она не лечила меня, а наоборот…

Стиснула с силой пальцы и тут же оказалась в крепких объятиях мужчины, который произнес какую-то фразу на незнакомом Стеше языке.