Subman2

Солнечный свет в глаза бьет нагло и бесцеремонно прицельными теплыми лучами, словно намеренно не давая мне спать дольше необходимого.

Не позволяя терять такое драгоценное сейчас время. И я благодарен ему за это.
Девочка зашевелилась по правую сторону от меня, сонно запротестовав, когда я потянулся, чтобы встать и закрыть шторами окна.

Не хочу будить ее. Не сейчас, по крайней мере. Еще минут десять наедине с собственными мыслями. Чтобы обязательно с ней. И ведь они всегда обязательно о ней. К черту окна. Просто перевернуться на бок лицом к ней, чтобы не позволить хамоватым лучам добраться до нее. Чтобы самому любоваться тем, как умиротворенно спит, и легкий, едва заметный румянец окрасил ее щеки.

Длинные темные ресницы слегка подрагивают, тонкие, как крылья бабочки. Стоит только сжать и сломаешь… и вот оно. Возвращается опять.

То самое ощущение диссонанса. Потому что я не хочу больше сжимать до конца. Потому что я не готов услышать, с каким хрустом они сломаются на десятки крошечных частей. Те самые крылья. Ее крылья.

Чем дальше, тем больше хочется зажмуриться. И дело ведь не только в красоте ее. О, она за эти несколько часов не просто вернулась на побледневшее, осунувшееся лицо моей девочки.

Ее красота, она расцвела подобно пышному бутону, напоминая мне, кем всегда для меня была и остается Лалиса. Идеалом. Недостижимой вершиной, на которую невозможно забраться без полного растворения в ее великолепии.

Иконой той самой МОЕЙ религии, на которую я когда-то неистово молился, и в которую перестал верить последние десять лет. Смешно. Стоило прикоснуться к ней по-другому, стоило позволить себе расслабиться, впустить внутрь частичку ее самой, когда не хочется просто убивать и наслаждаться жаждой мести, а начинает снова болеть в груди, просто от осознания, что Лалиса снова моя и снова в моих объятиях… добровольно, и каждая клетка организма ликует, смакуя обыкновенную близость к ней и с ней.

И в то же время понимать, что в глазах снова рябит изображение ее лица. Что вновь оно кажется каким-то двойным что ли из-за проклятой маски, которая вернулась на свое место. Нет, я не чувствую привычной вони лжи, но я знаю, что она должна быть.

Глядя в ее огромные глаза, затянутые влажным блеском умиротворения и одновременно пронзающей все мое тело похоти, я подсознательно пытаюсь хотя бы очертить для себя границы этой маски. Содрать бы ее руками и вытянуть к чертям, чтобы, наконец, впервые за все эти годы упиваться правдой.

Какой бы она ни была… и в то же время думать о том, что если это снова уловка… если эти блики голода по мне… по моему телу в уголках зеленых заводей всего лишь обман, то я не смогу удержаться… я прикончу ее все-таки.

Прикончу не за то, что не любит меня, и те ее слова в пылу страсти — не более чем попытка связать меня снова, выцарапать себе хотя бы толику власти надо мной, хотя бы грамм свободы, который я обещал молча, растворяясь в ней, будто дорвавшийся до дозы наркоман.

Я ведь снова допустил мою самую фатальную и в то же время самую любимую, самую сладкую из ошибок. Я снова касался ее и готов был взвыть голодным волком только от первого прикосновения к бархату ее тела.

— Какой дрянью пропитана твоя кожа, что мне сносит крышу каждый раз, — широко расставляя ее ноги, чтобы вонзиться в нее, чтобы смаковать то, как изогнулась призывно и громко выдохнула, принимая меня в себя, — каждый гребаный раз, когда я трогаю тебя, девочка? Скажи мне.

— Моей одержимостью по твоим прикосновениям, — серьезно, глядя мне прямо в глазах, и делая первой призывной толчок бедрами, после которого теряется любой контроль и способность разговаривать.

Только вбиваться в нее неистово, оголодавшим диким зверем алчно добирать все, что она задолжала мне за это время.

Сколько мы не вылезали из постели? Черт его знает. Мне вообще на мгновения казалось, что всего остального мира не существует. Он не более чем кошмар, несвязный набор генерированных моим больным мозгом кадров, которые не позволяют насладиться в полной мере, по-настоящему, тем единственным, что существует в реальности.

В правильной реальности, существующей из моей кровати со смятыми, пропахшими сексом простынями, и нашими голыми телами.

В этой реальности нет ни твари, ни Винчестера, ни мерзавца Уайлера, ни долгих лет разлуки и ненависти. В ней нет места ничему, что может разделить меня с моей женщиной хотя бы на пару секунд.

А еще в ней нет разговора… того самого разговора, после которого мы молчали вечность. Она, уткнувшись в мою грудь и кусая губы, чтобы заглушить всхлипы, рвавшиеся из груди. И я, мне казалось, чувствовал, как они кипят в ней подобно огненной лаве в вулкане.

Стоит только позволить вырваться, и она сожжет тебя дотла. А я… я лишь мог смотреть в пустоту, вдруг образовавшуюся вокруг нас, абсолютную пустоту, которая снова наполнялась смрадом бешеной ненависти к той, кто был в ответе за все. И к себе — за то, что позволил ее все это провернуть.

* * *

— Я бы назвала ее Стефанией, — Лалиса не смотрит на меня, и мне хочется врезать самому себе поддых за то, что так хочу поймать этот взгляд… но не заслужил.

Ведь не заслужил после всего, что услышал сейчас.

— Это имя в переводе означает центр вселенной, прямо как и твое... Она не прожила и дня… а я называла ее про себя так несколько месяцев. Мою девочку. Нашу, — наконец, подняла лицо на меня, но лучше бы не делала этого, так как меня снесло лавиной той боли, что сейчас отражалась в ее глазах. — Ты знаешь, мне ее не хотели даже показывать. Я именно этого не смогла простить. Я такая… она умерла. Понимаешь, Чонгук, умерла, а я простить не могу, что мне не давали ее. Я не запомнила ее лица, не поцеловала крошечные пальчики. Я ужасная мать.

И я не могу произнести ни слова. Только с силой прижать ее к себе, чтобы чувствовать, как режут без ножа острые лезвия ее слез, таких горячих, они прожигают насквозь кожу на груди, заставляя сцепить зубы, чтобы не заорать от дикой боли, охватившей все тело.

Плевать. Без меня… она прошла через этот Ад без меня, и теперь настала моя очередь захлебываться этой вспарывающей плоть агонией.

— Ты не виновата.

Понятия не имею, как выдавить из себя смог. Ей в волосы, лихорадочно поглаживая их трясущимися пальцами.
Дьявол, как тебя не разорвало от всего этого дерьма, маленькая моя? Если меня самого сейчас крошит на части.

— Ужасная, — словно не слыша моих слов, — я так и не узнала, на кого она была похожа.

— Тшшшшш, — отстраняя от себя ее голову, чтобы с головой окунуться в зеленые омуты, наполненные опустошением и безысходностью, — я найду. Найду ее для нас.

Пока ни слова не говоря о догадке… о вспышке, оказавшейся самой страшной моей мыслью за всю жизнь. Мне есть с чем сравнивать теперь. Но этот вопрос я должен был задать совершенно другой женщине. Точнее, твари.

* * *

— Тварь, вставай.

Проводя резиновой дубинкой по решетке клетки и глядя на то, как подскочила, как засуетилась тварь, подбегая к металлическим прутьям и опускаясь на колени, чтобы вцепиться в них пальцами и заглядывать в глаза.

— Господин, — наклоняет голову вбок, приветствуя так, как я требовал от нее все это время, а меня начинает трясти от желания разорвать эту старую суку голыми руками.

Я ведь могу. Просто отрывать части от ее истощенного тела, слушая ее громкие неистовые вопли. Заставляя прочувствовать самые тонкие грани нечеловеческой боли. Все, что заслуживает самая настоящая тварь.

Но у меня очень важные вопросы, на которые мне нужны ответы… и одна сумасшедшая, одна совершенно бредовая мысль.

Позволить ей в полной мере ощутить всю свою ничтожность и только после этого перейти к разговору. Да, тварь наивно полагала, что я буду удовлетворять свою ненависть, я видел эту уверенность в ее зеленых, так похожих на мои любимые, глазах.

Она считала, что я буду мстить и упиваться своей местью ей за прошлое. И, возможно, именно тогда я впервые разочаровался в этом существе. Возможно, именно потому что она по-прежнему видела во мне что-то совершенно никчемное, способное только на самые примитивные чувства.

А ведь суть была в ином. К черту месть за мое прошлое этой женщине. Я мог ограничиться наиболее болезненной казнью и на этом завершить нашу с ней войну. Суть состояла в том, чтобы уничтожить Манобан не только физически. Это было бы не настолько вкусно.

И совершенно несправедливо. В конце концов, я всего лишь продолжал ее работу — изучал очередную тварь и одновременно доказывал своему монстру, что результат ее многолетних трудов превзошел все ее ожидания.

Ученик, который затмил собственного учителя… чем не повод гордиться для самого амбициозного ученого?
А если это все же заправлено соусом справедливого воздаяния каждому по его деяниям и помыслам? Не просто поменяться местами с моим личным монстром, неееет. А лишить ее личности с той же легкостью, с которой она лишила ее других.

Своих подопытных, коллег, собственную дочь. Не жизни или здоровья. А именно личности. Ее самой.

Впрочем, сейчас это существо, истощенное, с просвечивавшей синими венами тонкой кожей и длинными засаленными волосами, теперь уже редкими после непрекращающихся экспериментов с рационом и перепадами температур, в грязной серой мешковине, бывшей когда-то больничным платьем, сейчас мало напоминало ту самую, гордую, уверенную в себе и своих связях Манобан.

Не тень от нее, не сломленное тело. Нет. Это было нечто другое. Некто другой, слишком жалкий, слишком опустившийся к самому дну. Правда, Римма упомянула, что в последнее время тварь начала есть с куда большей охотой.

А точнее, насильно запихивала в себя даже самую противную, самую ужасную пищу, которую та ей приносила. И я вглядывался в ее глаза, горевшие блеском жизни, которого там не было еще пару суток назад.

Она тут же спрятала их от меня за опущенными ресницами.

— На что надеется моя тварь? Что дало ей надежду на спасение?

Бинго. Она дернулась нервно и тут же начала активнее чесать левое запястье, крутя головой в разные стороны.

— Отвечай.

Отрицательно и быстро качает головой.

— Тварь послушная, — как изменился ее голос, стал абсолютно бесцветным, лишенным каких-либо оттенков. И мне это нравится.

Мне нравится стирать ее каждый день. Как уродливую кляксу на чистом листе своей жизни. Правда, не отступает мысль о том, что даже если вырвать к хренам этот долбаный лист, тетрадь уже не будет прежней, как и удалить полностью следы от въевшегося в бумагу пятна просто невозможно.

Испортила. Как же сильно она испортила все, к чему когда-либо прикасалась своими тонкими пальцами в до отвращения белых медицинских перчатках.

— Тварь не смеет.

Цепляется с видимой опаской за мою руку, и я отдергиваю ее. Прикосновения к ней подобны прикосновениям к чему-то настолько мерзкому, что хочется сразу вымыть руки в обеззараживающем растворе. А ведь в ней одна кровь с той, прикосновения к которой сводят с ума.

— Тварь должна была сохранить остатки разума, чтобы понимать — я раздеру ее на части и заставлю жрать свою же плоть, стоит ей решиться на обман.

И тварь опускается еще ниже, стелется на холодном полу клетки, поднимая вверх свое измученное лицо.

— Тварь хорошая. Господин обещал помочь.

Вытягивает сквозь прутья свою худосочную руку.

— Обещал вытащить их из меня.

— После того, как тварь расскажет мне о ребенке.

— Тварь не имеет детей.

— О ребенке Лалисы, которого тварь спрятала. Куда?

И заметить, как она напряглась, а ей глаза расширились ровно за секунду до того, как эта мразь пригнула голову и уставилась в пол. Пробормотала что-то, резко убрав руку, но я успел схватить ее за запястье и рвануть к прутьям, так, что эта дрянь ударилась лбом о металл решетки.

— Куда?

Все же я ошибся. Личность еще трепыхалась под оболочкой твари. Она отчаянно цеплялась ногтями за свое тело, не желая проигрывать, а возможно, и вовсе приняла новые правила игры и теперь выработала собственную стратегию, притворяясь тем, кем пока не являлась.

Жаль. Не ее. А времени. Я хотел подарить девочке информацию о дочери… дьявол, о нашей с ней дочери, уже сегодня.

— Тварь не понимает.

Все яростнее счесывая свои руки, всхлипывая от той боли, что сейчас терзала ее изнутри. И тут она не играла. Я видел это. Она с ней срослась настолько, что от мельчайшего движения в себе готова была кричать тем жутким осипшим голосом, который прорезал периодически трескотню ламп лаборатории. Да, она не была прежним монстром, но все еще не сдалась окончательно.

— Тогда тварь лишится руки.

Быстро посмотрела на меня и попыталась отползти.

— Я отпилю тебе руку, чтобы ты в полной мере ощутила, каково это, моя тварь.

— Больно, — сухими, потрескавшимися до крови губами, тряся головой и жалобно подвывая своим же словам.

— Не просто больно… как ты будешь бороться с ними одной рукой. С теми существами, что в тебе?

— Тварь не знает ни о каком ребенке.

— Ты не сможешь чесать свою руку и свой живот. Они будут сжирать тебя изнутри, а ты не сможешь даже вытащить их.

— Тварь не знает ни о каком ребенке, — срывается на истерический визг, все быстрее и ожесточеннее пытаясь освободиться. Прильнула зубами к запястью свободной руки и начала кусать его, грызть, в попытках успокоить усилившийся зуд.

— Ты прекрасно справляешься и без руки, так?

— Не надо… Господин, прошу.

— Где. Ребенок. Лалисы? Я лично отрублю твои пальцы и буду смотреть, как ты давишься ими, но жрешь. И тогда ты сдохнешь сама, а я буду стоять и смотреть, как ты пытаешься единственной рукой без пальцев избавиться от слизняков, которыми наполнена.

— Тварь не знает.

Громко. Последним истошным криком, после которого она сдастся обязательно. Когда я откидываю ее от себя, чтобы подойти к столу, стоящему неподалеку.
К столу, с которого беру хирургическую пилу, и затем распахиваю дверь клетки, в которую войду под ее неистовый вой. Я не знал, что она способна на такое. Что человек способен на такое.

И всего мгновение до того, как она все же сдастся. Как бросится к моим ногам, чтобы цепляться за них, умоляя сквозь свои отравленные жгучей ненавистью слезы оставить ей руки, обещая дать координаты места нахождения моей дочери.

Она оказалась жива, как я и думал. Моя девочка ошиблась. Манобан ни за что не стала бы терять шанс продолжить свои опыты над носителем моих генов. Что угодно, но только не бездумная растрата такого материла.
Впрочем, возможно, именно это и сохранило остатки разума Лалисы.

Известие о смерти ребенка. Возможно, за это я должен был быть благодарен этой старой суке, напрочь лишенной человечности. Но я не был. Поэтому и унес с собой ее правую руку, оставляя тварь истекать своей проклятой кровью в самом углу клетки.
Нельзя вступать в войну, не изучив соперника вдоль и поперек. Она слишком хорошо узнала мое тело, но ошиблась, оставшись равнодушной ко всему, что являлось мной на самом деле.

Ошиблась, решив, что я прощу ей смерть хотя бы одного из десятков своих детей. Решив, что я прощу жизнь именно этого ребенка вдали от себя и его матери.

* * *

Я вернулся в свою спальню после душа с подносом еды для нас. Лалиса только проснулась и сейчас сидела на кровати и смотрела в окно.
Привычный напряженный взгляд, ведь она не знает, каким я войду к ней сейчас. Как и я не знаю, какой она встретит меня. Нам понадобится немало времени, чтобы начать доверять друг другу снова, научиться тому самому ценному, что мы растеряли или чего нас лишили. Не имело смысла, на самом деле, по чьей вине.

Положил поднос на тумбочку возле кровати и склонился к ней, чтобы жадно впиться в ее искусанные припухшие после нашей ночи губы. Я решил, что не расскажу ей о ребенке вплоть до тех пор, пока не найду его. Тварь могла и обмануть, могла и потерять связь со своим человеком, приглядывавшим за малышкой.

Я решил, что не буду дарить Лалисе надежду, которая легко могла снова раскрошиться по независящим от меня обстоятельствам. Только после того, как буду уверен, что девочка жива.

После того, как сам найду и верну нашу дочь.