Глава 20
Ханна
Эдриан сильнее прижимает меня своим телом к холодной стене. Его руки оказываются на моих бёдрах, сжимая их с такой силой, что ощущается лёгкая, приятная боль. Из моих губ вырывается стон, который Картер пытается заглушить своим напором. Затем он мягко отстраняется и шепчет:
— Не стони так громко. Эти звуки должны предназначаться только мне.
Эдриан не собирается останавливаться. Он подхватывает меня на руки, и я обвиваю его торс ногами, пока он заходит в уборную и закрывает дверь на замок. Моё дыхание прерывистое, сердце колотится быстрее, а руки дрожат на его плечах от волнения и предвкушения. Он сажает меня на раковину, одной рукой обхватывает затылок, и снова я чувствую вкус его губ: терпкий, с лёгкой горечью, словно крепкий алкоголь, оставляющий после себя жаркое послевкусие. Это ощущение обжигает, заставляет мысли путаться. Его язык настойчиво проникает внутрь, исследует, требует, словно пытаясь забрать остатки моего разума. Я отвечаю с такой же жадностью, ловлю каждый миг, каждое движение, пока руки Эдриана крепче сжимают мою талию. Он держит меня, будто боится отпустить, и я уже не понимаю, где кончаюсь я и начинаюсь он. Пальцы скользят по его шее, зарываются в волосы, и я тянусь ближе, желая раствориться в этом моменте, в этом поцелуе, который сжигает изнутри. Эдриан отстраняется медленно. Его тёмные глаза останавливаются на моём лице, словно запоминая каждую черту, каждую тень эмоций. Его дыхание тяжёлое и тёплое, едва касается моей кожи, оставляя за собой невидимые ожоги.
— Теперь ты видишь, Искорка, что я не изменяю тебе?— его голос звучит тихо, в нём уже нет привычного ему холода.
Я не могу даже говорить от того, насколько сильно впечатлена тем, что случилось только что. Разве это похоже на моего мужа?
— По крайней мере, я на это надеюсь. Не думай, что из-за одного поцелуя с тобой я сразу растаю. Я не могу полностью тебе верить, ведь даже если мы живём в одном доме, ты всё равно остаёшься для меня загадкой. Я почти ничего о тебе не знаю, — шепчу ему прямо в губы, обжигая своим горячим дыханием.
Его ладони медленно скользят по изгибам моего тела, словно изучают каждый миллиметр заново. Пальцы Эдриана никогда раньше не были такими откровенными, такими уверенными и жадными. Тепло его прикосновений пробегает по коже горячими волнами, и я невольно выгибаюсь навстречу, будто всё внутри меня уже давно ждало именно этого — его решимости наконец перестать сдерживаться.
— Ты всё узнаешь. Обещаю.
И его слова действительно звучат убедительно. Эдриан Картер — сын влиятельного хозяина казино, он ненавидит отца и жаждет мести. Это почти всё, что я о нём знаю. Как можно жить с человеком, о котором почти ничего не знаешь, и называть его своим мужем? Эдриан аккуратно поднимает меня, помогает встать на ноги и поправляет платье, которое так сильно задралось на бёдрах.
— А теперь идём, Ханна.
Эдриан хватает мою ладонь своей тёплой рукой, переплетая пальцы, и мы выходим из уборной, под недовольные взгляды людей, которые хотели воспользоваться туалетом. Но разве моего мужа когда-либо волнует мнение окружающих? Конечно, нет. Подходим к фуршету, и он даёт мне бокал шампанского, сам берёт ещё один. Мы цокаемся. Для него это мероприятие всего лишь формальность, прикрытие, чтобы Лиам смог уехать из Лос-Анджелеса и оставить дела на Эдриана. Но всё равно мой муж ведёт себя со мной так, будто я не просто часть сделки и тщательно продуманного плана, а настоящая жена.
— За нас, Искорка,— слышу хриплый голос Эдриана и он медленно приподносит бокал к губам.
Я выпиваю и поддерживаю тост. Пока пью , наблюдаю за тем, как горло Эдриана дёргается от каждого глотка , как карие глаза продолжают следить за мной. От этого взгляда мне становится жарко, а улыбка его добивает меня окончательно.
—Потанцуем? — наклоняется он к моему ушку, снижая тон до минимума, от чего мурашки волнами бегут по спине. Даже не прикасаясь может вызвать дрожь по всему телу.
Я на мгновение задерживаю дыхание, чувствуя, как тепло его слов пробегает по моей коже. Он не торопит меня с ответом, но в глазах Эдриана уже горит уверенность, что я не откажу. И как я могла бы? Я киваю. Эдриан мягко забирает бокал из моей руки, ставит его на ближайший столик и ведёт меня на танцпол. Музыка меняется на что-то плавное, чувственное, словно подстраиваясь под нас. Одной рукой он уверенно обхватывает мою талию, другой удерживает мою ладонь и тянет меня ближе.
— Всегда иди за мной так покорно, и я сделаю всё, чтобы тебе не пришлось сомневаться во мне, Искорка,— шепчет Эдриан, опаляя мою шею горячим дыханием.
Я чувствую, как его пальцы чуть сильнее сжимают мою талию, будто закрепляя свою власть. Он ведёт меня в танце, но мы оба знаем, что это не просто движение под музыку. Это что-то большее.
— Это угроза или обещание? — тихо спрашиваю я, всматриваясь в его тёмные, проницательные глаза.
Эдриан усмехается, приближаясь так, что его губы почти касаются моего виска.
— Это факт, Искорка.
Я не спорю. Танец продолжается, и Эдриан, точно так же, как на свадьбе, танцует невероятно — плавно, уверенно. Каждое его движение кажется тщательно выверенным, но в нём нет механичности — только естественная грация и сила. Он ведёт меня уверенно, безошибочно, словно знает не только ритм музыки, но и ритм моего дыхания, моего сердца. Я ловлю его взгляд — карие глаза внимательно изучают меня, но в них есть что-то ещё. Что-то тёплое, глубокое, то, что он не произносит вслух, но передаёт каждым прикосновением, каждым движением.
— Ты снова волнуешься, — тихо говорит Эдриан, неотрывно глядя в мои глаза.
— Я?
— Да. — Его пальцы мягко скользят по моей спине, будто проверяя, насколько напряжено моё тело. — Как и тогда.
Я понимаю, о чём он говорит — о нашей свадьбе, о том моменте, когда мы танцевали точно так же, среди гостей, под пристальными взглядами, но для него существовала только я. Тогда я ещё не знала, что значу для него на самом деле, не понимала, насколько сильно он привык владеть ситуацией и людьми вокруг. Я улыбаюсь, но ничего не отвечаю, понимая, что он прав. На нас смотрят многие, в том числе его родители, но, вероятно, их мнение — последнее, что когда-либо будет волновать моего мужа.
— С того момента ты значительно изменился, Картер, — прижимаюсь к нему крепче, не хочу чтобы отпускал.
— Сам в шоке.
Эдриан
Я веду её в танце, чувствуя , как Ханна расслабляется со мной. Зелёные глаза широко распахнуты, глубокие, чистые, с таким живым блеском. Это видеть в её глазах намного приятнее, чем сомнения и терзания. В её взгляде вспыхивает что-то новое — не просто радость, а полное погружение в момент, лёгкость, которой ей, кажется, так не хватало. Я ощущаю, как её пальцы теплеют в моей ладони. Её губы чуть приоткрываются, словно она хочет что-то сказать, но передумывает. Или просто не хочет нарушать эту гармонию?
Сегодня я впервые ощутил вкус её губ и сам не понимаю, что со мной происходит, когда эта девушка рядом. Я склоняю Ханну к полу, удерживая за талию, так что кончики её тёмных волос касаются кафельной плитки, ловлю её взгляд на долю секунды, и ухмылка сама появляется на моих губах. Затем я резким движением поднимаю жену, прижав к груди, и мелодия заканчивается. Оставляю нежный поцелуй на её лбу. Вечер подходит к логическому завершению. На сегодня достаточно.
— Все довольно таки прилично выпили. "Сливки" общества до сих пор ведут переговоры между собой, так что нашего исчезновения никто не заметит. Может сбежим? Что думаешь? — предлагаю ей план, по которому в выигрыше окажемся мы вдвоём.
Ханна долго смотрит на меня, щурится, пытаясь убедиться, что я не шучу и кивает.
— Я за. Давай только твою маму предупредим. Я бы не хотела, чтобы она волновалась,— говорит Ханна и сама идёт к моей матери.
Я остаюсь на месте, проследив за удаляющейся фигурой моей жены. Удивительно, но у неё с моей матерью складываются отличные отношения, что меня очень радует. Ханна обнимает маму, а она её в ответ. За столько лет увидеть улыбку на лице матери — дорогого стоит. Ханна пробудила в ней что-то тёплое, давно забытое, какую-то лёгкость, которой ей так не хватало все эти годы из-за давления моего отца. Вот бы почаще видеть счастье на её лице.. Из моих мыслей меня вырывает Ханна, что вкладывает руку в мой локоть и мы , почти незаметно, двигаемся в сторону выходим из здания.
— Попрощались. Твоя мама — прекрасная женщина. Такая добрая, открытая,— говорит Ханна с таким восхищением, потом поворачивается ко мне лицом. — Совсем ты на неё не похож. А жаль.
— Мне уже стоит обижаться? — с лёгким поддразниванием спрашиваю я.
— Нет. Просто она... другая. Теплее, что ли.
Она смотрит на меня внимательно, оценивающе, словно впервые пытаясь разглядеть что-то за привычной маской. Потом её губы чуть дрожат, будто от желания сказать что-то важное, но в последний момент она передумывает.
— Думаю, ты не привык это показывать, — продолжает она наконец, чуть склонив голову набок.
Она права. В последние годы единственное, что осталось во мне, — это жажда мести. Я не склонен к нежности или доброте, но моя мать — единственная, кто всё ещё вызывает во мне настоящие эмоции. Она была той, кто, несмотря ни на что, оставалась рядом: несмотря на мои поступки, несмотря на мою жажду мести. Она всегда верила в меня, даже когда я терял себя. Я не могу быть с ней таким, каким она хотела бы меня видеть. Я не могу дать ей того, чего она заслуживает — нежности, заботы, понимания. Но внутри меня есть часть, которая всё же старается, даже если я об этом не говорю, даже если это проявляется лишь в поступках, а не в словах. Мы садимся в машину, я завожу двигатель, и Ханна улыбается, тихонько продолжая:
— Я очень любила свою маму. Как ты знаешь она умерла. Мне было двенадцать лет. Хотела бы я, чтобы она сейчас была рядом со мной. Мне не хватает её.
На губах Ханны я замечаю горькую усмешку, за которой она прячет боль, которая преследует её уже столько лет. Я понимаю её. Всё в жизни этой девушки начало разрушаться , когда не стало мамы.
— Мы сильно спешим домой?— слышу её голос, что дрожит от подступающих слёз.
— Нет, Искорка.
— Мы могли бы заехать на кладбище? И по дороге в цветочный магазин. Я давно не была на могиле, в связи со всеми этими событиями...
Я киваю, ведь прекрасно понимаю, что в её жизни мать — единственное хорошее воспоминание. По щеке Ханны скатывается одинокая слеза и она быстро смахивает её, думая, что я не замечу, но ни одна деталь никогда не останется мной упущенна. Мы останавливаемся возле цветочного магазина, выхожу и открываю ей дверь. Подаю руку, которую она теперь принимает. Во взгляде Ханны пропала колкость, даже намёка на сарказм нет. Мы входим внутрь небольшого помещения, где везде вокруг расставлены небольшие вазы с цветами. К нам выходит рыжеволосая девушка с широкой улыбкой.
— Здравствуйте. Чем могу помочь? Выбираете цветы для своей дамы? Могу предложить букет из свежих белых лилий – они символизируют чистоту и преданность. Или, может быть, вас заинтересуют нежные розовые пионы? Они передают восхищение и тепло, идеально подойдут для особенного случая. Влюбленные пары часто выбирают именно их,— тараторит она без остановки.
Я бросаю на неё взгляд — холодный, полный презрения и предупреждения. Она понимает его сразу. Ненавижу тех, кто говорит слишком много. Девушка тут же замолкает, отходит за прилавок, неловко переминаясь с ноги на ногу, но всё равно продолжает улыбаться — профессионально, выжидающе. Ханна смотрит на меня с благодарностью и возвращается к цветам. Её пальцы останавливаются на красных гвоздиках — она выбирает две. Я киваю, кладу на прилавок несколько купюр. Девушка тянется за сдачей, но я останавливаю её коротким жестом и мягко подталкиваю жену к выходу. Мы снова садимся в машину. Тишина давит, но я не нарушаю её, выбирая молчаливую поддержку. Моя ладонь ложится поверх её руки, слегка сжимая, другой я держу руль, незаметно наблюдая за Ханной. Я вижу, как напряжены её плечи, как она снова и снова отводит взгляд, будто не хочет, чтобы я заметил бурю внутри неё. Она смотрит в окно, но я знаю — её мысли сейчас далеко, спрятаны за этой молчаливой маской. Её пальцы слегка дрожат, когда она пытается взять цветы, и это не ускользает от моего внимания. В зеркале я замечаю, как она чуть поворачивает голову, губы едва заметно сжаты. Мы останавливаемся у кладбища. Я глушу двигатель, и в эту секунду кажется, что замирает даже абсолютно все вокруг. Ни единого шороха, ни звука.
— Тебе не обязательно со мной идти. Я скоро,— говорит она и покидает салон автомобиля.
Я несколько раз моргаю, проследив за удаляющейся фигурой своей жены и также выхожу наружу, вдыхая свежий ночной аромат. Разве меня когда-нибудь останавливали её слова? Около одной из могил вижу силуэт Ханны, куда и направляюсь. Она кладёт цветы на мраморную плиту, задерживает на ней взгляд и едва заметно касается холодного камня кончиками пальцев. В свете луны её лицо кажется ещё бледнее обычного. Я подхожу ближе, останавливаясь на пару шагов позади. Она чувствует моё присутствие и тихо констатирует факт:
— Ты всё равно пришёл.
Киваю, оказываясь совсем близко к ней, рассматривая фотографию женщины, что изображена на мраморе. Женщина совсем молодая, но точная копия моей Ханны. На лице её улыбка, черты лица мягкие, плавные. Те же глаза, та же линия скул, даже легкий наклон головы повторяет привычки Ханны.
— Это было давно, — произносит она наконец, не оборачиваясь. — Но каждый раз, когда я прихожу сюда, ощущение такое, будто всё случилось только вчера.
Ханна сжимает пальцы, потом медленно поворачивается ко мне. В глазах моей супруги застывают слёзы, которых я никогда не видел, если не считать тот случай, когда я нашёл её в парке, после новости, что Эван предал свою же дочь.
— Иногда прошлое остаётся с нами дольше, чем нам бы хотелось, — говорю я мягко.
— Ты ведь не оставишь меня одну, да? — спрашивает она почти шёпотом.
Я протягиваю руку и касаюсь её ладони.
— Никогда.
Она крепко обнимает меня, а я сильнее вжимаю тело своей жены в себя, пытаясь поддержать её, как могу.
— Я во всём виновата, Эдриан. Я, понимаешь? Я не смогла защитить её. Этот их бизнес...он погубил маму,— через слёзы шепчет Ханна.
Я поднимаю её голову руками, вытираю слёзы большими пальцами и заставляю смотреть мне в глаза.
— Ты не виновата, Искорка. Я уверен в этом. Что ты могла сделать будучи ребёнком? — говорю тихо, впервые я настолько откровенен.
Я не знаю всей истории того, как мать моей жены покинула этот мир. В новостях писали, что при ограблении убили Джулию Ларсон — хозяйку ювелирной сети, но больше никакой информации не было. Да и особого резонанса эта новость в городе не получила — вероятно, Эван счёл это неважным. Ханна медленно отстраняется от меня, снова смотрит на фотографию своей матери.
— А самое страшное… я почти ничего о ней не помню. Только голос. Только тепло её рук. Всё остальное… как будто стерлось,— шепчет она и вытирает капающие слёзы.
Снимаю с себя курточку, набрасывая на плечи Ханны и обнимаю её сзади, прижимая ближе к себе. Внутри у меня появляется такое противное чувство, которое ранее я никогда не испытывал. Жалость. Сострадание. Но я не хочу, чтобы она считала, что здесь я из-за жалости. Нет. Здесь я ради неё. Целую макушку Ханны, обхватив своими тёплыми руками её дрожащие и холодные пальцы.
— Прости меня, мам, прости. Я сделаю всё правильно, обещаю. Я очень сильно люблю тебя.
Ханна всхлипывает, сжимая мои пальцы так крепко, будто боится, что если разожмёт их, то потеряет последнюю ниточку, связывающую её с прошлыми воспоминаниями. Я чувствую, как её плечи подрагивают под моей курткой, как она пытается держаться, но не может.
— Я буду рядом, миссис Ларсон. Я не оставлю вашу дочь. Сделаю всё, чтобы ей ничего не пришлось переживать в одиночку. Она будет в безопасности. Я позабочусь о Ханне. Спите спокойно, — говорю я и сильнее сжимаю пальцы своей жены.
Вижу, как по её щекам струятся слёзы, как горький плачь вырывается из её уст. Пусть плачет, пусть даст волю эмоциям, которые так долго скрывала. А я буду рядом. Пока она сама этого хочет. Пока ей это нужно.