ГЛАВА 37
Эдриан
Мы приезжаем домой. А дальше всё как в тумане. Женщина, которая была частным врачом Николаса начинает обрабатывать раны моей жены в гостиной. Она раздевает её, а я выгоняю парней на кухню. И моему взгляду открывается ужаснейшая картина в жизни: все тело моей жены в ранах, видимо, её очень долго и сильно избивали прутами, от чего её кожа покрылась рваными порезами и кровоподтёками. Некоторые раны выглядят так, словно нанесены совсем недавно, а от других исходит слабый запах гниения — значит, её били уже давно, но никто даже не пытался обработать эти увечья. Глубокие порезы пересекают кожу хаотичными линиями, словно кто-то с остервенением оставлял метки ненависти. Одни уже начинали стягиваться коркой запёкшейся крови, другие всё ещё сочатся, отчего белая ткань простыни мгновенно становилась алой там, где врач к ней прикасается.
Спина... Я задерживаю дыхание, когда женщина осторожно переворачивает её. От шеи до поясницы тянутся багровые, вспухшие полосы — следы от ударов металлическим прутом или ремнём с пряжкой. Кожа в некоторых местах разошлась, обнажая мясо, а вокруг них набухли жёлто-фиолетовые кровоподтёки. Казалось, эти раны оставались открытыми слишком долго, и теперь воспаление медленно разъедало её плоть. На запястьях и предплечьях синеют глубокие ссадины, вероятно, её связывали грубой верёвкой или наручниками, не заботясь о том, как они врезаются в кожу. Пальцы дрожат, ногти местами сломаны, а под ними запёклась кровь. Я замечаю несколько угрожающе тёмных пятен — возможно, внутренние кровоподтёки от сильных ударов. Её дыхание было поверхностным, как у человека, которому больно даже просто существовать. На животе Ханны большая рваная рана..больше похоже на то, что её оставили специально.
— Она будет жить, но..девушка очень слаба. Её тело перенесло буквально смертельные пытки. Но она жива. Не знаю каким чудом,— говорит женщина и продолжает обрабатывать раны Ханны, после переходит к швам на животе.
Я всё это время держу Ханну за руку, а она молчит. Без сознания. Но вот когда врач начинает шить...она стонет. Женщина, заметив это, ускоряет свои действия.
— Эта рана на животе... — она говорит, накладывая шов. — Очень глубокая, шрамы будут ужасными. Тело ещё может начать отторгать швы, так что нам нужно будет следить за инфекцией. Я использую антибиотики, но на ранние стадии инфекции они не всегда могут помочь. Будем держать её в тепле и обеспечивать хороший уход, чтобы избежать последствий. Восстановление будет долгим. Нужно будет сделать несколько перевязок и часто проверять состояние раны. Если она не начнёт нормально заживать, нам придётся использовать более сильные методы. Но самое главное — это покой. Она не должна двигаться слишком активно, иначе всё может только ухудшиться.
Я сижу неподвижно, держа Ханну за руку, ощущая её слабое дыхание, почти незаметное под пальцами. Вся эта ситуация кажется мне чуждой, нереальной. Всё, что я могу делать — это просто наблюдать, как чужие руки работают над её телом, которое теперь стало символом боли и страха. Моя жена медленно открывает глаза, приходя в сознание, когда врач уже закончила работу, сразу же своим взглядом она ищет меня, а когда находит— успокаивается. Ханна..моя бедная Ханна..что же ей пришлось пережить.
— Дальше я сам. Вы свободны,— рукой указываю доктору на выход.
Когда дверь закрывается за ней, я остаюсь один с Ханной, её дрожащей рукой в своей. В комнате царит тишина, тяжёлая и удушающая, как будто время замедляет свой ход. Я чувствую, как тяжесть этого момента, всех тех ужасов, что она пережила, ложится на меня. Я был бессилен, когда она нуждалась в защите, и теперь я должен быть тем, кто её спасёт. Медленно накрываю её одеялом, замечая как Искорка корчится от боли.
— Тише. Не шевелись,— шепчу и мягко поглаживаю ее по руке.
Даже несмотря на то, что врач вколола ей обезболивающее, вряд ли, это сильно заглушить её воспоминания, вряд ли сможет избавить от боли окончательно. Её дыхание прерывисто, каждый вдох — это борьба. Я ощущаю, как её тело слабо напрягается под моими пальцами, и снова чувствую эту вину, которая разъедает меня изнутри. Вину за то, что не смог защитить её вовремя, за то, что теперь всё, что могу — это быть рядом, когда она уже потеряла столько.
— Всё будет хорошо, — говорю я, но эти слова кажутся пустыми в такой тишине, в такой боли.
Её глаза чуть открываются, в них таится беспомощность и страх, которые я не могу вытянуть на свет. Ханна, что ты пережила? Что скрывают эти глаза? И почему я так сильно хочу снять с неё всё это, несмотря на то, что не знаю, как? Тишина наполняет пространство, а с ней приходит осознание, что для неё мир уже не будет прежним.
— Ты не одна, — я сжимаю её руку чуть сильнее, пытаясь передать хоть какую-то уверенность. Но я чувствую, что в её глазах сомнение, как будто она не верит даже в мои слова.
— Ты нашёл меня..,— я слышу голос своей супруги, такой вымученный, но непокорный. Она не сдалась. Даже несмотря на эти мучительные пытки.
— Я не мог по другому, Искорка. Прости, что так поздно..я..должен был раньше,— стискиваю челюсти, злясь на самого себя.
— Эдриан..не вини себя. Не нужно,— её голос очень слаб, склоняюсь к лбу Ханны и мягко целую.
— Поспи. Тебе нужны силы.
Она тяжело выдыхает, но прикрывает глаза. Я остаюсь рядом, не в силах оторваться. С каждым её выдохом, с каждым слабым движением тела, я ощущаю, как её боль становится частью меня. Ханна не должна страдать так, но я не могу вырвать её из этого кошмара. И всё, что я могу — это быть рядом. Я держу руку, ощущая её слабый, прерывистый пульс. В голове кружат мысли, как это могло случиться, как я мог так бездействовать, как я позволил ей пережить эти муки. Вскоре, Искорка засыпает, а я тихонько ухожу в кухню, где сидят Тайлер и Ник.
— Как она?— задаёт вопрос Николас, сразу же вскакивая с места.
— Даже не знаю как ответить на твой вопрос. Всё её тело в ранах. Ханну избивали прутами, ножом разрезали ей живот,— пока говорю это, внутри закипает ярость. Уроды. Жаль, что они умерли. Я бы с удовольствием повторил их смерть в более мучительном сценарии.
Тайлер долго смотрит на меня, как-будто пытается решиться на что-то. Заметив этот взгляд вопросительно поднимаю бровь. Мой помощник вздыхает и передаёт мне телефон Ханны, на котором я вижу видео.
— Это записи их издевательств. Видимо, именно их они планировали отправить тебе,— Тайлер, даже по голосу понятно, что очень зол. Что же он там увидел?
Картинки на видео сменяются одна за одной. Моя Ханна привязана к цепями и несколько мужчин бьёт её прутами из различных материалов по телу, моя жена в клетке, где ее кормят объедками..а вот последнее добивает меня до конца. Какой то ублюдок дрочит на мою жену, пока она голая и раненая. Мало того, он до этого сам разрезал ей живот. Блокирую телефон Ханны и бросаю его на стол. Подонки. Моя ярость закипает с новой силой, сжигая остатки здравого смысла. Перед глазами вспыхивают кадры: её измождённое тело, покрытое синяками и порезами, но несломленный взгляд. Я стискиваю кулаки до боли, ногти впиваются в ладони, но это ничто по сравнению с той агонией, что разрывает меня изнутри. Ханна – моя жена, моя женщина, и эти ублюдки посмели так с ней поступить? Они посмели прикоснуться к ней грязными руками, посмели лишить её достоинства, мучить, унижать...Хватаюсь руками за стол, пытаясь унять бурю внутри себя.
— Успокойся, Эдриан. Они мертвы. Больше ничего не угрожает Ханне,— Николас пытается меня успокоить, но это невозможно.
Указываю им рукой на выход. Я достаточно увидел, самое главное сейчас мне привести в чувство свою жену. Остальное — не имеет значения. Ничего не будет для меня так важно, как она.
— Идите. Спасибо. Вы свободны,— это единственное, что я произношу.
Несколько мгновений и они действительно уходят. Я провожу ладонью по лицу, пытаясь прогнать пульсирующую ярость, но она въелась в меня, стала частью меня. Каждое изображение, что я видел, теперь разъедает сознание, требуя мести. Но сейчас не до этого. Сейчас у меня есть только одна цель — моя жена. Рывком открываю дверь в гостиную. Ханна лежит на кровати, завернувшись в одеяло, но даже оно не скрывает истощения её тела. Тёмные круги под глазами, запавшие скулы, порезы, синяки. Я застываю, ощущая, как внутри всё скручивается в болезненный узел. Сажусь рядом с ней, мягко касаюсь прядей волос. Этого она не заслужила.
— Все будет хорошо, родная. Всё будет хорошо.
Ханна
Я просыпаюсь поздней ночью уже в своей кровати, Эдриан не спит и я встречаюсь с ним взглядом.
— Как ты?— спрашивает он, убирая прядь моих волос за ушко.
— Нормально..,— пытаюсь говорить, но мне, как-будто, не хватает воздуха.
Эдриан понимает и это. Берёт стакан воды и слегка приподнимает мою голову, чтобы я смогла попить. Я делаю несколько осторожных глотков, чувствуя, как прохладная вода скользит по пересохшему горлу. Эдриан терпеливо ждёт, поддерживая меня, а затем аккуратно ставит стакан на прикроватную тумбочку.
— Так лучше? — его голос мягкий, но я чувствую в нём напряжение.
Я едва заметно киваю. Воздуха становится чуть больше, но внутри всё так же пусто и холодно. Я опускаю взгляд, не зная, что сказать. Эдриан не двигается. Он просто сидит рядом, его рука остаётся на моей, тёплая, надёжная.
— Тебе что-то нужно? — осторожно спрашивает он.
Я не знаю. Я не уверена, чего хочу. В голове — хаос. Всё случившееся до сих пор преследует меня, эхом отдаваясь в каждой клетке тела.
— Просто... побудь рядом, — наконец вырывается у меня. Голос слабый, но искренний.
Он не отвечает. Просто ложится рядом, не нарушая дистанции, но давая понять: он здесь. Его тепло рядом, его дыхание ровное, размеренное. Как же я хочу снова почувствовать себя в безопасности. Медленно двигаюсь ближе, сама не замечая, как моя рука находит его. Эдриан сразу сжимает мои пальцы, осторожно, бережно, словно боится, что я сломаюсь. И впервые за долгое время я чувствую что-то, кроме боли. Я чувствую себя максимально грязной, воспоминания из того подвала до сих пор всплывают перед глазами и, скорее всего, я уже вряд ли это забуду. Эдриан мягко поглаживает мои пальцы, я чувствую, что он рядом и мне больше ничего не нужно. Быть с ним. Больше заснуть до утра я не могу, мой муж тоже. Мы лежим в этой тишине, каждый в своих мыслях. Отрывками вспоминаю как он забрал меня из того места..как взорвалось здание. Эдриан продумал все до мелочей, он спас меня..
Ближе к рассвету мой супруг встаёт и мягко откидывает одеяло в сторону. Начинает аккуратно, бережно разматывать старые бинты. Каждый слой бинтов он снимает так, будто боится причинить мне боль, хотя я уверена — хуже, чем было, уже не будет. Но когда холодный воздух касается оголённой кожи, я всё равно вздрагиваю. Эдриан замечает это, его пальцы на мгновение замирают, а затем вновь продолжают свою работу.
— Нужно поменять, — тихо объясняет он, хотя я и так это понимаю.
Я наблюдаю за ним, за тем, как напряжены его губы, как сведены брови. Он всегда выглядит таким собранным, контролирующим ситуацию, но сейчас, в предрассветной тишине, я вижу мельчайшие трещинки в этом образе. Вижу его страх, его гнев, его бессилие перед тем, что случилось.
— Потерпи ещё немного, — добавляет он, голос едва уловимо дрожит, но он быстро берет себя в руки.
Я не отвечаю. Просто наблюдаю, как он осторожно смачивает чистую ткань антисептиком, как неспешно прикасается к повреждённой коже. Его пальцы тёплые, почти ласковые, и всё же в его движениях есть что-то едва заметно судорожное, будто он сражается с тем, что невозможно изменить. Когда бинты пропитываются свежим лекарством, он начинает новую обмотку. Я чувствую, как привычная лёгкая тяжесть возвращается на руки, плечи, грудь. Как снова покрывает меня тонкая, но прочная защита.
— Всё, — тихо говорит Эдриан, закрепляя последний узел. Его пальцы задерживаются на моей коже чуть дольше, чем нужно.
Я поднимаю взгляд и встречаюсь с его глазами. В их глубине отражается напряжение, боль... и ещё что-то, что он не хочет озвучивать.
— Спасибо, — наконец произношу я,— не знаю, что делала бы без тебя.
— Я твой муж— это моя обязанность, Ханна. Не благодари меня за то, что я обязан делать,— он говорит спокойно, тихо, не нарушая общий покой.
— Ты мне ничего не обязан, Эдриан..брак— это ведь не обязанность.
— Нет, Искорка. Но брак— это наш путь, на который мы осознанно встали. Несмотря ни на что. Я твой муж и мужчина, который..безумно боится тебя потерять. А настоящий мужчина должен делать всё, чтобы его женщина не чувствовала боли,— он стискивает челюсти и пальцами проводит по моим губам. Тепло. Невероятно тепло и приятно.
Я вижу, как Эдриан борется сам с собой, с чувством вины, но ведь он сделал всё, что мог..
— Всё, чему было суждено случиться — уже произошло. Мы не можем изменить прошлое, но в силах продолжать жить и строить будущее,— я слабо улыбаюсь, если это можно так назвать.
Эдриан снова берёт меня за руку, его пальцы вцепляются в мою ладонь, и я замечаю, как его рука слегка дрожит. Он слишком сильно пытается контролировать свои эмоции, слишком сильно скрывает внутренний разлад. Но я вижу, что это борьба, которую он не может выиграть. Его страх и беспокойство слишком явные.
— Я люблю тебя, Эдриан,— шепчу одними губами, и я точно знаю что он услышит. Он всегда меня слышит.
— И я тебя, Искорка,— отвечает мой муж, целуя тыльную сторону моей ладони.
Прошла неделя
Я уже не могу лежать. Тело всё ещё невыносимо болит, раны начинают затягиваться, Эдриан каждый день колет мне различные антибиотики и обезболивающие. Врача же он пускал, за это время, в дом, наверное, раз. Не больше. Уход за мной, как он говорит, не доверит никому. На время моего восстановления мой муж отложил все дела, абсолютно все продажи оружия, предоставив бразды правления Тайлеру.
— Я же должна пробовать ходить сама! Не вечно же ты будешь носить меня,— высказываю свое недовольство в его сторону, когда Эдриан очередной раз ведёт меня в туалет.
— Если понадобится — буду. Я не позволю тебе играть в героиню ценой собственного здоровья.
Он говорит это так спокойно, что у меня не остаётся сил возражать. Но в груди вспыхивает раздражение — я не хочу быть слабой. Не хочу зависеть.
— Эдриан... — я выдыхаю его имя, упираясь ладонями в его грудь. — Я не сломаюсь, если попробую идти сама.
— Я всё сказал, Ханна.
Эдриан усаживает меня на унитаз, а я качаю головой. Сумасшедший. Даже если я в душ хочу, то он моет меня, помогает. Я сжимаю зубы, глядя ему в спину, когда он выходит из ванной, оставляя меня наедине с собственными мыслями. Это невыносимо. Чувствовать себя беспомощной, зависеть от него во всём. Да, я благодарна, что он заботится обо мне, но... это слишком. Я не фарфоровая кукла, не стеклянная фигурка, которая расколется от одного неловкого движения. Но спорить с ним бесполезно. За всю эту неделю ко мне часто приходят близкие: Меган, Ник и даже мама Эдриана. Я не знаю, что сложнее — выдерживать боль или смотреть на их лица, полные сочувствия. Меган пытается подбодрить меня, болтает без умолку, рассказывая последние новости, но в её глазах мелькает тревога. Ник делает вид, что всё как обычно, даже подкалывает меня, но я чувствую, как он напряжён. А мама Эдриана... Она смотрит на меня с таким выражением, словно видит невестку, которую едва не потеряла. Я встаю и смотрю на себя в зеркало, что висит на стене в ванной. Цвет моей кожи потихоньку приходит в норму, но вот раны..от них, однозначно, останутся шрамы. Это ужасное напоминает того, что со мной произошло. Каждую ночь, перед тем как заснуть, я пытаюсь забыть всё то, что со мной сделали эти ублюдки. Закрываю глаза, но картинка все та же. Если мне и удается заснуть, то среди ночи я проснусь в холодном поту. Пытаюсь не разбудить Эдриана— пусть хотя бы за это он не волнуется. Я медленно, держась за стену, выхожу из ванной комнаты. Мой муж сразу же подхватывает меня под талию.
— Я устала лежать. Хочу в гостинную посмотреть телевизор хотя бы,— возмущаюсь, так как мне, действительно, надоело лежать, будто я совсем уже инвалид.
— Ладно,— с ноткой смирения отвечает мне мой муж.
Он садит меня перед телевизором и я лениво переключаю каналы один за одним. Пока я в таком состоянии, Эдриан, в основном заказывает только доставку из ресторанов, но и это уже мне тошнит.
— Ты последнее время плохо ешь. Твоему организму нужно восстанавливаться,— объясняет он, садясь рядом.
— Понимаю,— тяжело вздыхаю,— но так хочется уже чего-нибудь домашнего.
Перевожу взгляд на своего супруга, он смотрит на меня несколько секунд, а потом медленно моргает, видимо, осознав, чего я хочу.
— Я? Готовить?— удивлённо переспрашивает Эдриан.
— Да. А что? Я буду тебя курировать,— выдавливаю из себя лёгкую улыбку. Я пытаюсь снова жить, пытаюсь вернуть сете переднее состояние.
— Хорошо. Правда тебе придется контролировать каждое мое движение. Я не готовил себе никогда.
— Значит, будет мне дополнительное развлечение. Хочу куриный суп,— смотрю в его тёмные глаза, которые впервые полны растерянности.
Конечно. Эдриан Картер — самый крупный торговец оружием в Лос-Анджелесе, он разбирается во многих теневых схемах, отмывании средств, во всех видах оружия и всевозможных дополненной к нему, а вот куриный суп.. естественно, заставляет его войти в ступор.
— Куриный суп... — медленно повторяет он, словно пробуя эти слова на вкус. — Ладно. Только не жалуйся потом, если получится несъедобно.
Я тихо смеюсь, наблюдая, как Эдриан сосредоточенно встает с дивана и направляется на кухню. Кажется, он впервые за долгое время сталкивается с задачей, в которой не уверен.
— Итак, с чего начинаем? — спрашивает он, оглядываясь на меня через плечо. Кухня у нас без дверей, так что оттуда ему было меня прекрасно видно.
— Для начала...— я театрально потягиваюсь, словно выдаю важное кулинарное наставление, — тебе нужно достать курицу, овощи и кастрюлю.
Он молча открывает холодильник, бросает быстрый взгляд внутрь и берёт целую куриную тушку. Я сдерживаю улыбку — интересно, знает ли он, что с ней делать дальше?
— Ты уверен, что справишься? — с легким поддразниванием спрашиваю я.
Эдриан лишь прищуривается.
— Справлялся с вещами и посложнее, — заявляет он, выкладывая продукты на стол. — Так, что дальше, мой кулинарный надзиратель?
Я прикусываю губу, подавляя смех.
— Теперь ты должен её разделать.
Его рука зависает в воздухе, взгляд чуть сощуривается.
— Разделать?— его лицо становится ещё более потерянным.
Я киваю. Он бросает на меня такой взгляд, будто я предложила ему разобрать и собрать снайперскую винтовку вслепую. Хотя, с этим он бы справился намного лучше.
— Эдриан, ты же с оружием работаешь, нож в руках держать умеешь, — подбадриваю его.
— Оружие — это одно, а вот разделывать курицу... — Он глубоко вздыхает, затем берет нож и с мрачной решимостью приступает к делу.
Проходит несколько минут, в течение которых он старается сохранять невозмутимость, но по тому, как напряжённо он сжимает челюсти, становится ясно — он терпит поражение.
— Это сложнее, чем кажется, — наконец признаёт он.
Следующие 20 минут я объясняю ему, как именно лучше разделать куриную тушку и, пусть и не совсем аккуратно, но получается. Эдриан, конечно, выглядит так, будто сейчас совершает нечто по-настоящему героическое, но в итоге справляется. Курица наконец разрезана, и он кладёт её в кастрюлю с водой.
— Теперь поставь на огонь и доведи до кипения, — инструктирую я, наблюдая за ним с дивана.
Он послушно выполняет указания, но не уходит с кухни — остаётся стоять рядом с плитой, сложив руки на груди.
— Что, боишься, что суп убежит? — подначиваю я.
— Я просто контролирую процесс, — отвечает он, но в голосе звучит что-то похожее на уязвлённую гордость.
Я улыбаюсь. Впервые за долгое время внутри тепло — не только от заботы Эдриана, но и от самой атмосферы. Будничной, почти домашней. Когда суп наконец готов, муж осторожно ставит передо мной тарелку. Я подношу ложку ко рту, пробую... и невольно улыбаюсь.
— Ну как? — он садится рядом, напряжённо следя за моей реакцией.
— Вполне съедобно, — заключаю я, не без лукавства.
Эдриан качает головой, но в уголках его губ мелькает тень улыбки.
— В следующий раз приготовлю что-то посложнее, — обещает он, а я смеюсь, впервые за долгое время по-настоящему искренне.
Мы ложимся спать вместе, я прижимаюсь к своему мужу, а он по прежнему прикасается ко мне бережно, чтобы не причинить лишней боли. Пусть Эдриан и кажется грубым, холодным и безэмоциональным, но только со мной он открывает свое настоящее нутро, показывает себя с другой стороны. Засыпаю, но разве надолго? Посреди ночи просыпаюсь от собственного крика, в холодном поту. Тяжело дышу, открывая глаза, Эдриан резко подрывается и включает свет
— Искорка?— спрашивает он, пытаясь понять что происходит.
— Я... — мои губы дрожат, а голос звучит хрипло, словно я кричала гораздо дольше, чем кажется. — Это... просто сон...
Эдриан не верит. Я вижу это в его темных, пристально изучающих меня глазах. Он ждет, когда я скажу правду, но слова застревают в горле. Его рука осторожно касается моего лица, вытирая влагу со лба, и я вздрагиваю — не от его прикосновения, а от воспоминания, которое еще не успело развеяться.
— Скажи мне правду,— требует он властным тоном.
Провожу руками по лицу, пытаюсь привести дыхание в норму, встречаюсь с ним взглядом и прикрываю глаза.
— Эти видения..эти кошмары преследуют меня каждую ночь. Избиения, раны, все издевательства..Эдриан..это не проходит. Как бы я не пыталась забыть. Вся эта грязь до сих пор в моей памяти.
Он мягко гладит рукой мое лицо, но в глазах его темнеет от гнева. Эдриан молчит, но я чувствую, как напрягаются его мышцы, как сжимаются пальцы на простыне.
— Это внутри тебя, — тихо говорит он, но в его голосе слышится сталь. — Все, что они с тобой сделали.
Я киваю, не в силах произнести ни слова. Эдриан сжимает мою руку, его теплая ладонь накрывает мою, словно пытаясь забрать всю боль.
— Я не позволю этому сломать тебя, — его голос становится жестче. — Они уже причинили тебе достаточно боли, Искорка. Ты не одна.
Он привлекает меня к себе, позволяя спрятаться в своем тепле. Я ощущаю, как мой муж проводит рукой по моим волосам, как целует в висок, вдыхая мой запах, словно пытаясь убедить себя, что я здесь, рядом, в безопасности.
— Каждый раз, когда ты просыпаешься вот так... ты будешь знать, что рядом со мной ты в безопасности.
Я зарываюсь лицом в его плечо, чувствуя, как его сердцебиение медленно успокаивает меня.
— Я хочу верить, — шепчу едва слышно.
Эдриан берет мое лицо в ладони, заставляя меня поднять взгляд. В его темных глазах горит нечто глубокое, необъяснимое.
— Тогда просто доверься мне, — его губы касаются моего лба, задерживаются там на пару секунд. — И я позабочусь о том, чтобы ты больше никогда не боялась.