Глава вторая
Розалия
Солнечный луч, жёлтый и наглый, пробился сквозь щель в тяжёлых бархатных занавесках и ударил прямо в глаза — словно насмешка, язвительный укол в самое сердце моего оцепенения. Я резко села на кровати, и всё тело отозвалось тупой, разбитой ломотой. В зеркале напротив меня сидела чужая девочка: синяки под глазами были похожи на грязные подтеки, щёки впалые, скулы заострённые, будто выточенные ножом. Это лицо было маской, из-под которой выжали всю жизнь. Мою жизнь.
Оставаться здесь было нельзя. Ни секунды. Мысли о Италии, о тех, кто всё отнял, о брате, за судьбу которого я сжималась от страха, — всё это слилось в один навязчивый, неумолимый ритм, стучавший в висках: «Уехать. Сегодня. Сейчас».
Я двинулась на автопилоте: джинсы, простой чёрный топ, волосы, стянутые в небрежный пучок, с которого уже выбивались непокорные медные пряди. Лестница скрипела под ногами, словно предупреждая обитателей дома.
На кухне пахло кофе и притворством. Мать стояла у раковины, её спина была прямая и неприступная. Она обернулась, и её взгляд — холодный, оценивающий — скользнул по мне, не находя ни одной причины для одобрения.
— Опять спустилась, когда день уже клонится к закату? — её голос был тихим, отточенным и острым, как лезвие бритвы. — Сестра уже всё сделала, дом сияет, а ты? Ведешь себя как последняя бездельница. Ты позоришь нас, Розалия. Своим видом, своим поведением.
В её глазах не было ни капли материнской теплоты. Только леденящее душу презрение.
Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.
— Мне нужно в Италию. Сегодня же
— В Италию? — её губы искривились в злой, ядовитой усмешке. — Тебе нужно научиться слушаться, а не строить из себя независимую особу. Твои бредни никого не интересуют.
Ярость, горячая и слепая, подкатила к горлу.
— Я не спрашиваю разрешения. Я сказала, я уезжаю.
Я не услышала его шагов — только свист воздуха и оглушительный хлопок, от которого звонко зазвенело в ушах. Пощёчина отца пришлась по щеке так, что я едва удержалась на ногах. Кожа мгновенно вспыхнула огнём. Его ладонь пахла дорогими сигарами и холодной сталью власти.
Он схватил меня за локоть, его пальцы впились в плоть с такой силой, что я почувствовала хруст.
— Никогда не смей так говорить с матерью, дрянь! — его рык сотрясал воздух. — С этого момента ты не выйдешь из своей комнаты, пока я не найду тебе мужа. И это случится очень скоро! Раз ты распоясалась — тебя приструнят. Жестко.
Его глаза были бездонными и пустыми, как у акулы. И я поняла — это не угроза. Это приговор.
Я вырвалась, сердце колотилось где-то в горле, смешиваясь с комом унижения и боли. Я бросилась в свою комнату, захлопнула дверь и повернула ключ. Сначала всё плыло перед глазами от слёз, руки тряслись так, что я не могла попасть молнией чемодана. Потом истерика накрыла с головой. Я сметала с полок вещи, швыряла их в кейс — платья, джинсы, фотографии, всё подряд, лишь бы собрать осколки своей жизни и бежать.
Слёзы текли по лицу солёными ручьями, я задыхалась от рыданий, шепча в полголоса, обращаясь к пустоте:
— Лукреция идеальная... правильная... любимая... А я? Я — ошибка! Позор! Никто!
Я осела на пол, спрятав лицо в ладонях. Душевная боль была в тысячу раз острее, чем жгущая щека. «За что? — выдохнула я, разбитая. — Я всего лишь хотела, чтобы меня любили...»
Пятнадцать минут — и от истерики осталось лишь выжженное поле. Внутри воцарилась пустота, холодная, ровная и твёрдая, как камень. Я поднялась. Чемодан был готов. Мой взгляд упал на окно.
Два этажа вниз. Зелёный газон внизу выглядел обманчиво мягким. Он мог принять меня, а мог и переломать кости. Но остаться здесь — было хуже, чем сломать себе всё.
Я распахнула створку. Свежий воздух ударил в лицо. Без раздумий, собрав всю волю, я перебросила чемодан через подоконник. Он полетел вниз, кувыркаясь, и с глухим, увесистым стуком приземлился в заросли самшита, слегка подпрыгнул и замер.
Сердце колотилось так громко, что, казалось, его эхо донесётся до главных ворот. Я вскарабкалась на подоконник, холод железных прутьев решётки обжёг ладони. Не думать. Только действовать.
Я развернулась, ухватилась за прутья руками, повисла на них на мгновение, оттолкнулась ногами от стены и прыгнула в пустоту.
Мгновение падения растянулось в вечность. Воздух свистел в ушах. Земля стремительно неслась навстречу.
Приземление было жёстким и неумолимым. Я врезалась в газон, перекатилась через плечо, и в тот же миг в верхнюю часть спины и плечо вонзилась ослепляющая, белая горячая боль, будто кто-то вогнал туда раскалённый клинок. Из горла вырвался сдавленный стон. Я стиснула зубы, заставляя себя подняться. Идти. Теперь или никогда.
Я встала, пошатнувшись, одной рукой инстинктивно прижимая больное плечо. На губах появилась ухмылка — ехидная, злая, победоносная. Потому что я была свободна. Снаружи.
Но свобода длилась недолго. Резкий окрик справа — и двое охранников в чёрной форме уже бежали ко мне через идеально подстриженный газон. Их тяжёлые ботинки вязли в траве.
— Стой! — заорал один, более молодой, его лицо было искажено удивлением.
Я рванула к чемодану, выдернула его из кустов. Второй охранник, коренастый и быстрый, уже был почти рядом. Он сделал выпад, его рука с растопыренными пальцами схватила воздух в сантиметре от моего рукава. Я рванулась в сторону, чувствуя, как адреналин заглушает боль. Он, не ожидавший такого манёвра, споткнулся о край поливальной системы и с проклятием полетел вперёд.
Молодой охранник попытался перехватить меня, но я была уже на дорожке, ведущей к воротам. Я бежала, не чувствуя ног, с каждым ударом сердца в груди рвалось наружу: «Прочь! Прочь! Прочь!»
За воротами, на обочине, ждала старая, невзрачная машина. Лукас сидел за рулём, мотор работал ровным, нетерпеливым гулом. Его глаза, обычно спокойные, расширились от ужаса, когда он увидел меня: взъерошенную, бледную, с диким взглядом, с чемоданом в одной руке и прижимающую другое, окровавленное о скалыванье плечо.
— Чёрт возьми, Роза, что они с тобой сделали? — выдохнул он, перегибаясь через сиденье, чтобы открыть мне дверь.
Я ввалилась на пассажирское сиденье, захлопнула дверь. Дышала прерывисто, через боль, но на губах всё так же играла та самая кривая, безумная улыбка.
— Веди. Немедленно.
Он открыл рот, чтобы задать ещё вопрос, но я остановила его взглядом, в котором не осталось ничего, кроме стальной решимости.
— Ты прекрасно знаешь, зачем. Теперь вези.
Он кивнул, больше себе, чем мне, и резко тронул с места. Машина рванула вперёд. В зеркале заднего вида уменьшался, превращаясь в игрушечный, наш особняк — холодная, прекрасная тюрьма. Вместе с ним оставались пощёчины, упрёки и ледяное молчание.
Впереди была дорога. И Италия. И там я собиралась найти свои ответы. Или сгореть, пытаясь.