Глава первая
Массимо
Подвал дышал холодом. Каменные стены впитывали свет, звук и запахи так, будто хотели навсегда сохранить их в себе. Дверь с глухим лязгом закрывалась, и мир сжимался до размеров одной лампы, одного стула и тишины, которую нарушали лишь шаги и тяжёлое дыхание.
Мне было двенадцать или тринадцать — возраст, когда ещё надеешься на спасение, но уже начинаешь понимать цену людской жестокости. Отец называл это «закалкой». Для него это была система: метод, ритуал, урок — то, что должно было сделать из мальчика наследника, закалённого и бесстрашного. Он приходил спокойно, как хирург; в его голосе не было ярости — была только холодная цель.
Меня связывали. Лямки врезались в запястья, холод металла опутывал ноги. Я слышал, как щёлкали пряжки, чувствовал, как стягивается ткань на коже. Стул стучал по бетонному полу, и этот звук казался метрономом для всего, что должно было произойти дальше. В тусклом свете лампы всё выглядело сильнее: тени росли, предметы теряли человечность, а инструменты — холодные и безжалостные — становились продолжением чьей-то воли.
Первые удары пришли резкими; ремень свистел в воздухе, оставляя жгучую полосу на теле. Боль приходила вспышками; каждая — цельная и ясная, открывая в мозгу короткую программу выживания: дышать, считать, не кричать. Позже удары становились другими — методичными, направленными не на мгновенную смерть, а на маркировку границ. Иногда прикладывали что-то горячее — металл, нагретый до докрасна — и на коже оставались следы, которые долго жгли память. Были удары до покраснения, были тонкие следы, потом ставшие рубцами. Их цель — надломить, вывести меня за пределы привычного, чтобы сделать из меня желаемую форму.
Самое тяжёлое — не сама боль, а её смысл. Каждый раз это выглядело как экзамен верности: кто сильнее — он или я; кто первым сдастся — я или его воля. И в каждой новой попытке я видел его удовлетворение — не от наслаждения над страданием, а от чувства обладания: «Я делаю наследника». Его слово «Терпеть» висело в воздухе, как приговор.
Но был день, когда страх перерос в ярость. Он пришёл не только за мной. Отец сорвался и принёс свой гнев домой: пьяный, раздутый властью, он набросился на мать. Я помню шум кулаков о мебель, её падение, её крик — высокий, раздирающий, какой я до того не слышал. Она была слабой в их руках, и в этот момент я открыл в себе то, что до того скрывалось под коркой льда: безумную решимость и дикой защиты огонь.
Отец бил её так, что казалось, дом дрожал от удара. Он кричал, орал, обещал расправу за любую непокорность — и в его голосе не было тени сожаления. Я увидел, как глаза матери наполнились таким страхом, что мне стало тошно; увидел, как она едва дышит, как губы бледнеют. Это был предел. Что-то в груди разорвалось.
Я помню, как скорбно и одновременно ясно думал только об одном: если он прикоснётся к ней ещё раз — он не уйдёт живым. Я бросился на него. Это был не взрыв юношеской ярости, а точный, чей-то отточенный расчёт — смешение страха и решимости, перешедшее в действие. Я схватил всё, что было под рукой — металлическую трубу или нож, уже не важно — и сделал то, что не планировал заранее: повёл руку, и он замолчал.
Его глаза — сначала удивление, потом испуг, потом осознание — смотрели на меня, и на мгновение в комнате стало так тихо, будто сама земля задержала дыхание. Он пытался бороться, но в этот миг я ощущал, что действую не я один: весь мой детский мир, разорванный на части ударами и угрозами, требовал расплаты. Когда всё кончилось, я стоял над ним, руки дрожали, в ушах был гул, а в голове — странное облегчение и пронзительная пустота. Мать лежала на полу, её лицо было бледным, но она жива. Это было то, ради чего я пошёл на край.
Решение — мимолётное и окончательное — принесло своеобразное спокойствие. Оно не вернуло ничего того, что было потеряно, но дало нам шанс. Я знал, что за ним последуют последствия: страх, наказание, необходимость уйти. Но в ту ночь, когда отец замолчал навсегда, я впервые почувствовал, что могу защищать то, что мне дорого — даже ценой собственной души.
Эта ночь стала переломом. Лёд внутри меня затвердел окончательно: не просто как щит, а как режущий инструмент. Я понимал цену шага, который сделал, и видел, как он отрезал мне дороги назад. Но я не мог сожалеть: мать была жива, и это было важнее всего.
Эти уроки не затухали. Они оставались в походке, в том, как я слушал ночные шаги, в том, как я держал ладони, чтобы не дрожать. Они сделали меня человеком, знающим границы боли и умеющим ими управлять. Но они же сделали меня одиноким — желанием защитить тех, кто мне дорог, я зарубцевал всё человеческое железом расчёта.
Когда звуки подвала и кровавой ночи остались позади, я поднялся наверх и учился ходить как человек, который не жалуется. В офисе, который я позже построил своей волей и кровью, всё было идеально подогнано: стеклянные панели отрезали мир, кожаные кресла держали хлад, а карты на столе показывали линии, которые я контролировал. Но стоило тишине нагрянуть, как отголоски подвала возвращались — шаг, шорох, скрежет — и в груди снова вставал лед.
Габриэль и Рафаэль сидели напротив, лица их были пристальными, как всегда. Габриэль — непоколебим, как скала; Рафаэль — огонь, способный разнести любой барьер. Мы обсуждали дела — распределение влияний, охрану маршрутов, людей, которых нужно прикрыть. Но за официальными разговорами маячила одна личная угроза: Лука Волков. Его имя вызывало во мне острое чувство — смесь презрения и опаски. Папенькин сынок, безрассудный и дерзкий; тот, кто уже позволял себе держать взгляд на тех, кто не его собственность.
Рафаэль, перехватив мой взгляд, усмехнулся и сказал прямо, без прикрас: «Он трахает нашу сестру глазами». Его голос был хлёстким, но в нём чувствовалось настоящее отвращение. Это были не просто прикольные глаза — это было прицеливание, присвоение. В нашем мире взгляд может быть началом угрозы. Я давно замечал его присутствие; теперь это стало явным вызовом.
— Он слишком близко, — сказал Габриэль тихо. — Нам нужно действовать.
Я не ответил громко. Мой ответ был внутри: расчёт, подготовка, холодный план. Мать — единственный свет в моей памяти — в этот момент промелькнула в мыслях как хрупкая свеча, которую нельзя допустить до касания чужих рук. Я знаю цену каждой расплаты. И если кто-то решит посягнуть на тех, кого я люблю, он познает ту сторону льда, которую я научился использовать как оружие.
Мы разошлись по своим делам, и я позволил себе на мгновение вспомнить ту ночь не для того, чтобы страдать, а чтобы помнить, почему нельзя терять бдительность. Снаружи ночь казалась глубже обычного, а тени — длиннее. План против Лука Волкова уже зарождался в голове: быстрый, точный, без сожалений.
Ребят,я создала телеграмм канал,переходите будет много интересного,дата выхода глав,эстетика персонажей,спойлеры🤭