Единственно верный

Совершеннолетие Оливки решено было отметить в Тайланде только с самыми близкими друзьями и родственниками...

Конец долгого, насыщенного дня в самолете, заканчивался на частном пляже в Паттайе и был ознаменован тишиной, нарушаемой лишь шепотом волн. Но для Оливии Моран он только начинался. Тадао, с загадочной улыбкой, повел ее, с завязанными глазами, по мягкому песку. Она слышала, как друзья перестали шутить, затаив дыхание, чувствовала, как теплый влажный ветерок обнимает ее кожу.

— Готова? — тихо спросил Тадао, развязывая шелковый шарф.

Олли моргнула, привыкая к мягкому свету заката, и первым, что она увидела, было не море и не гости, а оно... Платье. Ее уникальное платье.

Оно жило своей жизнью. Нежно-розовый, как внутренность раковины у ее ног, цвет поднимался от земли, становясь у груди почти прозрачным и даже немного эфирным. Но магия таилась внизу: там, где шифон и муар касались песка, ткань переливалась всплесками лазури и бирюзы, точно подол окунали в само тропическое море. И вся эта воздушная конструкция, этот силуэт гигантского цветка, усыпанный мириадами крошечных блесток, мерцал при малейшем движении. Она запищала от восторга, забыв обо всем на свете, и побежала...

Лив бежала по мокрому песку у кромки воды, и платье взмывало вокруг нее, струилось, ловило ветер. Блестки вспыхивали, как огоньки светлячков, а бирюзовые края будто впитывали свет заката и отдавали его обратно холодным, морским сиянием. Она кружилась, разглядывая платье, ощущая невесомость ткани.

Зеркало! Ей отчаянно нужно было зеркало!

Джа, ухмыляясь, дважды хлопнул в ладоши. Двое невозмутимых телохранителей, будто выполняли секретную миссию, вынесли на песок огромное ростовое зеркало в позолоченной раме. Мама, улыбаясь, повернула его к дочери.

Оливия замерла...

В зеркале стояла не она. Стояло существо из морской пены и рассветных облаков. Волшебница, рожденная в час, когда стирается грань между сном и явью. Уникальный покрой платья создавал нимб вокруг ее фигуры, а блестящая пыль на ткани делала ее сияющей изнутри. Она видела, как мягкий свет играет на складках, как градиент цвета течет, словно живой, от глубокого розового к небесному. Это было настолько прекрасно, настолько нереально и идеально, что комок подступил к горлу. Минуту стояла гробовая тишина, нарушаемая только плеском волн. А потом по ее щекам покатились тяжелые, счастливые слезы.

— Тадао... — выдохнула она, когда смогла говорить, и бросилась ему на шею, не боясь помять шедевр. — Я все еще жалею, что у меня нет члена и я не могу жениться на тебе! Поэтому пусть за меня тебя хорошенько отблагодарит мой братец!

Хохот, громкий и радостный, прокатился по пляжу. Тадао, краснея, но сияя, обнял ее.

Так началось празднование совершеннолетия Оливки...

Подарки были чудесны: вилла в Тоскане от Кирино и Вайолет, ключи от изумрудной Tesla от Джа, Антон подарил DKNY Golden Delicious luxury edition, кстати говоря, стоимостью в миллион долларов, Дао - туфельки Stuart Weitzman Wizard of Oz Ruby Stilettos за 1,6 миллионов долларов, а Хима - сумочку Lana Marks Cleopatra Clutch,

горы цветов и невероятный торт. Но даже они бледнели рядом с ощущением, что она сама стала главным подарком, ходячим чудом в этом волшебном платье.

С наступлением сумерек пляж преобразился. Зажглись факелы и гирлянды, вынесли низкие столики с тайскими деликатесами. Появился и тамада — улыбчивый таец с микрофоном, который завел неистовую программу. Были конкурсы: Оливия в своем пышном платье с невозмутимым видом пыталась удержать на голове банан, пока Джастин и Себастьян корчили рожи. Они все играли в «крокодила», где Элайджа, изображая слона, чуть не порвал брюки. Платье Лив, мерцая в свете факелов, было центром всеобщего внимания.

А потом появились они — тайские танцоры, парни в сверкающих, обтягивающих костюмах. Их движения были отточенными, полными грации и скрытой силы. Под ритмичную, завораживающую музыку парни танцевали вокруг именинницы, приглашая ее. И Оливия, отбросив смущение, встала. Она не знала движений, но платье танцевало за нее. Широкие полы платья взлетали, как крылья мотылька, колыхаясь волнами, а блестки ловили каждый отблеск огня. Это был танец стихий: огня факелов, воздуха в ткани, воды в переливах краски и земли под босыми ногами. Друзья аплодировали, а Тадао смотрел со слезами гордости на глазах.

Ночь растворилась в музыке, смехе, плеске океана и сладких тропических фруктах. Они купались в ночном море, и мокрое платье, облепив Оливию, сверкало, как чешуя русалки. Они строили песчаный замок, который тут же разрушали. Они болтали до хрипоты, пока небо на востоке не начало светлеть. Оливия не сомкнула глаз. Она не могла позволить этому дню, этому ощущению, этой сказке на теле закончиться.

И когда первые лучи солнца окрасили небо в персиковые тона, ровно такие же, как градиент ее платья, все они, уставшие и счастливые, в той же одежде, погрузились в ожидавшие их джипы.

— Слоновья ферма ждет! — объявил Кирино, и никто не спорил.

Дорога пролетела в полудреме. А потом были они — величественные, мудрые гиганты. Запах земли, травы и животных. Оливия, все еще в своем теперь слегка помятом, но от этого не менее волшебном платье, осторожно подошла к молодой слонихе. Та протянула хобот, и Олли рассмеялась, чувствуя его шершавое, теплое прикосновение к руке. Она кормила слонят бананами, ее розово-бирюзовое платье ярким пятном выделялось на фоне зеленых джунглей. Именинница каталась на спине у слона, и ветер снова играл струящимися полотнами ее наряда, будто провожая вчерашний праздник в новое приключение.

Это было совершеннолетие мечты, где подарком были не просто предметы, а преображение и исполнившиеся желания. Где платье стало не одеждой, а кожей для самого волшебного дня в ее жизни, днем, который даже сон не смог прервать, а лишь плавно перевел в новую, удивительную главу под шум океана и тихое похрюкивание слонов...

Конечно же, Джа с Тадао не поехали на слоновью ферму, потому что Элли потащил любимого мужа "благодарить за подарок для сестры" в их небольшой бунгало на воде...

Только успела парочка выйти из душа, как в дверь из бунгало постучали. Тадао быстренько накинул на себя халат, проплыл с довольной моськой к двери. Вот только увидев стоящих перед ним Себастьяна и Джастина с серьезным выражением лица, которые, кстати говоря, уезжали вместе с Оливкой на слоновью ферму, мужчина понял, что ничего хорошего они не принесли. Он жестом пригласил их войти. Тин и Бастиан сели в кресло, а Тадао на диван.

— Ты попросил проверить мистера Кирино... и чтобы получить эту информацию, мне пришлось стать должником человека, с которым лучше не вообще не встречаться, не то, чтобы быть должным услугу... — заговорил мамино Золотце, но модельер поднял руку, останавливая его.

— Элли! Шевелись! Ты нужен тут срочно! — крикнул японец, и спустя минуту из спальни вышел Джа в майке и шортах до колен, садясь рядом со своим Звереночком, пока Себастьян рассказывал о том, что удалось нарыть...

Комната повисла в густом молчании, будто воздух превратился в сироп. Прохлада после душа испарилась, сменившись липким и душным напряжением. Тадао, сидевший плечом к плечу с Элайджей, первым нарушил тишину, его низкий голос прозвучал как удар по натянутой струне.

— Подожди, — он поднял руку, словно останавливая невидимый поток информации. — Ты говоришь, он ушел, сменил фамилию, его счета обнулили. Это похоже на чистый разрыв. Зачем ему возвращаться к делам отца после такого? У него свой успешный бизнес, Кирино, судя по всему, избегает того мира.

Себастьян тяжело вздохнул, потирая переносицу. Усталость на его лице была глубже, чем просто физическая.

— Теоретически... да. Но ты не представляешь, как это работает. Ты не просто «уходишь». Ты либо труп, либо вечный должник, либо... твоя жизнь навсегда остается рычагом. Особенно если ты сын Дона. Его мать жива? Жива. Его родной брат и сестра, пусть и сводная, осталсись в семье? Остались. У него есть что терять, даже если он этого не хочет. Отец мог оставить его в покое при одном условии: не вмешиваться. Но если Дону понадобится удобный, чистый канал, красивый фасад для каких-то операций за границей... Кто идеально подойдет? Сын-ресторатор, вращающийся в высшем обществе, не запятнанный явными связями... — объяснял мафиози, держа в руках ладонь своего любимого.

"Отец..." — Мысль Тадао, холодная и острая, как лезвие, пронзила весь этот логический пазл.

Его собственные воспоминания о строгом, безжалостном отце, о побоях, о невозможности вырваться, на мгновение наложились на историю Кирино. Он сглотнул, заставляя себя сосредоточиться на фактах, а не на призраках прошлого.

— Этот «несчастный случай» с матерью... — тихо начал он, не отрывая взгляда от экрана, где светилась сухая справка о переломе шейки бедра. — Ты действительно веришь, что это было просто случайное падение?

Себастьян и Джастин переглянулись. Джастин, обычно молчаливый, наклонился вперед, его пальцы сплелись в замок.

— Официально — да. Но по тем же слухам, которые циркулируют в кухонных разговорах у горничных и водителей, у синьоры Бьянки были... напряженные отношения с новой пассией Дона. Очень напряженные. А лестницы в палаццо Бьянки широкие и мраморные...

— То есть, это могло быть предупреждением, — прошептал Джа, и его рука инстинктивно легла на колено Тадао, ощущая, как мышцы под шелком халата напряглись. — Убрать мать, чтобы окончательно подчинить сына? Или наказать ее за что-то?

— Или Дон вообще ни при чем и это дело рук любовницы, — мрачно дополнил Тадао.

Он закрыл глаза. Перед ним стоял образ Вайолет — смеющейся, легкой, с сияющими глазами, когда она говорила о «своем итальянце».

"Мама... Ты так скучала по нежности. Как же мы могли пропустить это? Как не проверили сразу?"

— Ладно, — Элли снова взял нить разговора, его аналитический ум пытался выстроить защиту. — Допустим, связи остались. Допустим, отец имеет над ним влияние. Но конечная цель? Зачем втираться в доверие именно к маме? Что она может дать семье Бьянки? У нее нет политического веса в Италии, ее бизнес — здесь, в Америке.

Себастьян выдохнул в сторону открытого окна, где уже начинал петь вечерний цикада.

— Мадам Ви — не цель. Она — средство. Через нее — доступ к вам. Ваши логистические цепочки, ваши контакты в портах, ваша репутация, ваш бизнес. Проблема с поставкой в Генуе могла быть не случайностью. Это мог быть пробный шар. Кто-то проверял прочность вашей обороны. А потом, словно по волшебству, рядом с сердцем вашей семьи появляется идеальный, обаятельный человек с безупречными манерами и... скрытым прошлым. Слишком уж удобное совпадение, не находите?

В комнате снова стало тихо. Тикали часы на стене, доносились приглушенные голоса с пляжа. Каждое слово Бастиана падало на стол между ними, как свинцовая печать.

"Он был так искренен, — думал Тадао, листая на iPad фотографии Кирино. — то за столиком в ресторане, то на благотворительном вечере. Говорил о мадам Ви с такой теплотой. Смотрел на нее как на... спасение. Это был театр? Весь этот роман — постановка?"

— Есть нюанс, — неожиданно сказал Джастин и все взгляды устремились к нему. — Информация о разрыве. Она... слишком чистая. Как будто ее специально вычистили, но оставили намеки, чтобы те, кто копнет, увидели именно ту историю, которую нужно увидеть: сын-бунтарь, порвавший с тираном-отцом. Настоящие разрывы в таких семьях обычно грязнее. Здесь же — красивая легенда для чужих глаз...

— То есть, это мог быть его способ защиты? — уточнил Элайджа. — Создать себе новую личность, чтобы жить своей жизнью?

— Или способ внедрения, — парировал Себастьян. — Легенда — лучший камуфляж.

Тадао резко встал и прошелся к окну, спиной к комнате. Его отражение в темном стекле было бледным и напряженным. Он видел не свое лицо, а лицо мадам Вайолет в момент, если она узнает, что ее счастье — ложь, что ее, уже в ее годы, использовали как пешку.

— Нельзя строить обвинения на слухах и совпадениях, — проговорил он, оборачиваясь, а в его голосе зазвучала сталь, та самая, которая заставляла трепетать модельные агентства на показах. — Нужны факты. Неопровержимые. Связь между срывом поставок в Генуе и появлением Кирино. Финансовые потоки. Переговоры. Что-то конкретное.

— Это займет время, — предупредил Себастьян. — И еще большие риски. Человек, которому я теперь должен, не станет ждать вечно.

— У нас нет времени, — отрезал Элайджа и тоже поднялся, занимая позицию рядом с мужем, демонстрируя единый фронт. — Оливка вернется завтра. Мама каждый день проводит с ним. Каждый день она все больше привязывается. Мы не можем позволить этой пьесе продолжаться, пока мы ищем доказательства в теневых бухгалтериях Италии.

Он посмотрел на Тадао, ищу ответ в его глазах. И нашел его. Решение, тяжелое, как камень, но единственно возможное.

— Нужен разговор. Прямой, — сказал Тадао тихо. — Глаза в глаза. Без масок.

— А если он будет все отрицать? — пожал плечами Бастиан, понимая, что так поступил бы каждый на месте Кирино.

— А мы будем смотреть. Не только слушать, — взгляд Элли стал острым и сосредоточенным. — Тин, приведи его. Незаметно. Скажи... что мы хотим обсудить детали предстоящего ужина ко дню рождения мамы. Что-то нейтральное. И сделай так, чтобы мама не узнала об этом разговоре... пока что...

Джастин молча встал и вышел, растворившись в сгущающихся сумерках. Оставшееся время трое мужчин провели в молчании. Себастьян закурил сигарету, наблюдая за тайским гекончиком на потолке. Элайджа сел обратно на диван, взяв айпад, снова и снова просматривая файл, ища ту самую зацепку, которую могли пропустить.

"Пусть он будет непричастен, — билась мысль в такт его сердцу. — Ради нее. Ради этого глупого, позднего и такого хрупкого счастья."

Тадао стоял у окна, глядя в темноту. Он думал о том, как Кирино поправлял шарфик Вайолет на веранде. Как его глаза смягчались, когда она смеялась. Это можно подделать? Да, можно. Но до такой степени? В его собственной жизни было слишком много лжи и слишком мало настоящей нежности, чтобы легко в это поверить.

Стук в дверь прозвучал как выстрел. Все вздрогнули. Тадао глубоко вдохнул, поправил пояс на халате — жест, собирающий не только одежду, но и все мужество, — и открыл.

Кирино стоял на пороге. В почти невесомой льняной рубашке, с легким недоумением и искренней улыбкой гостя.

— Тадао, Элайджа. Джастин сказал, вы хотели что-то обсудить... — Его взгляд скользнул по серьезным лицам, по Себастьяну, и улыбка медленно угасла.

Осталась лишь настороженная вежливость. Он шагнул внутрь, и дверь закрылась, отсекая их от беззаботного курортного мира.

— Проходи, Кирино, присаживайся, — голос Тадао был ровным, но в нем не было привычной светской теплоты, когда модельер указал на кресло напротив.

Джа не стал тянуть с прелюдиями. Когда Кирино занял место, он поставил айпад на журнальный столик, экраном вверх. На нем светилась старая, немного размытая фотография: мужчина в костюме, похожий на Кирино, но старше, с ледяными глазами, рядом с ним — подросток так похожий на Кирино сейчас, мальчишка 10 лет, младший брат — Северус, и маленькая девочка.

Подпись: «Эмануэле Бьянки с детьми».

— Кирино, — сказал Элайджа тихо, следя за каждой микрореакцией на лице итальянца. — Нам нужно поговорить о твоем отце. О семье Бьянки. И о том, что на самом деле произошло тогда.

Цвет лица Кирино не изменился. Он не отпрянул. Статный мужчина просто... замер. Как будто внутри него щелкнул выключатель. Все живое, теплое, что было в его облике, ушло, сменившись каменной, отполированной вежливостью. Именно это отсутствие паники было самым пугающим.

— Я вижу, вы провели свое расследование, — его голос был низким и абсолютно бесстрастным. — Тогда вы должны понимать, что фамилия Каррера — это не просто каприз. Это мой выбор. Мой щит. И мой долг.

— Долг перед кем? — задал вопрос Тадао, его пальцы впились в шелк халата. — Перед матерью? Или перед отцом, который эту мать чуть не убил?

Глаза Кирино вспыхнули. На секунду. Сухая ветка страсти в ледяной пустыне.

— Вы не имеете права, — прошипел он, и впервые в его тоне появилась трещина, живая боль. — Вы ничего не знаете о том, что произошло в тех стенах!

— Тогда расскажи, — парировал Элайджа, наклоняясь вперед. — Объясни, почему сын Дона, порвавший с семьей, оказывается рядом с матерью человека, чей бизнес только что столкнулся с проблемами на севере Италии, контролируемом тем самым Доном. Объясни это, Кирино. Убеди нас, что для Вайолет это не ловушка и не обман.

Кирино замолчал. Он смотрел на них, переводя взгляд с Тадао на Элли, на хмурого Себастьяна в углу и Джастина у двери. Казалось, он оценивал не только их, но и вес каждого слова, которое может сорваться с его губ. В комнате было тихо, только тяжелое дыхание и далекий шум прибоя.

— Люция Каррера, моя мать. Когда мне было 24 и я учился в Англии по "настоянию" отца, он привел домой Бернардину... любовница, что вскружила ему голову и смогла уговорить принять ее в семью... тогда она пришла не одна, с двухлетней дочерью, Фиореттой... — начал он наконец, медленно, будто вытаскивая из себя раскаленные угли, — Я ничего не знал об этом. Мама никогда не упоминала о новой хозяйке дома во время звонков... Но спустя 8 месяцев мне позвонили с больницы... я даже не знал, что именно я ее контактное лицо в экстренных ситуациях... я вылетел первым же рейсом домой и помчался в больницу. Доктор сказал, что она упала с лестницы и сломала руку и шейку бедра. Лечение предстояло долгое... Только когда она оказалась не в состоянии двигаться, мама рассказала о том, что творилось в доме все это время... Дина не просто угрожала ей, она манипулировала Эмануэле... эта... сука стокнула маму с лестницы, намеренно, но когда я приехал домой, он сказал, что это случайность, ведь так сказала Дина, а ей он верит... когда он начал рассказывать, что именно моя мама провоцировала эту интриганку, я не мог больше терпеть... Все же мне было 24, а ему уже 49... я избил его, жестоко... а его верещащую любовницу запер в самом холодном подвале дома. А ведь он планировал, что передаст свои дела мне... я забрал вещи мамы, свои, и покинул семью, сразу сменив фамилию на Каррера. После того, как он смог говорить и писать, все мои и мамины счета были аннулированы. А потом он позвонил... угрожал убить маму. Молодость дает безграничную смелость... я специально передал информацию о его поставке Дону Каттанео и все его люди были мертвы, а товар пропал... я купил маленький домик для мамы на проданные вещи и нанял сиделку. Я спрятал ее и попросил потерпеть, пока я решу вопрос с нашей свободой... и спустя чуть меньше 2 месяцев, когда его авторитет начал падать, а конкурирующий Доны не раз покушались на территорию Эмануэле, он пошел на сделку... он отпускает нас с мамой, только нас двоих, Северус остается с ним, а я больше не вмешиваюсь в его дела... — взгляд мужчины снова потеплел, и голос стал мягче, — сейчас мама живет в небольшом домике в Тоскане. У нее есть маленький сад, две кошки и покой, за который я заплатил цену... Цену невмешательства. Я не «внедрен». Я — гарант. Пока я не пересекаю определенных линий, пока не пытаюсь вредить их "семье"... нас оставляют в покое. А мой ресторанный бизнес... он чист. Я хоть и закончил все же Гарвард, но потом поступил на ресторатора во Франции. Это то, чем я всегда хотел заниматься. Это мой вызов ему.

— Какие линии? — не отставал Тадао. — И почему наша семья оказалась на твоем пути?

Кирино закрыл глаза, будто собираясь с силами.

— Я правда встретил Вайолет в торговом центре. Чистая случайность. Я не искал никого. Она... — он открыл глаза, и в них, сквозь лед, пробилось что-то настоящее и такое хрупкое, — она напомнила мне о моей матери. До того, как ее сломали. Та же жизнерадостность, та же внутренняя сила. С ней... я мог дышать. Я не лгал ей о своих чувствах. Это единственное, в чем я уверен.

— Но твой отец знает о ней? — спросил Элайджа.

— Теперь — да, — признался Кирино и опустил голову. — У него везде глаза. И когда он узнал, с кем она связана... он прислал мне письмо. Напоминание об условиях нашего... нейтралитета.

Он вытащил из кармана шорт сложенный листок, положил его на стол рядом с айпадом, но не разворачивал.

— В нем нет угроз. Только поздравления с новыми отношениями и... надежда на "плодотворное взаимопонимание" между нашими семьями в будущем. Вы понимаете, что это значит.

Все поняли. Это была тихая, изящная петля.

— Проблема в Генуе... — начал Себастьян.

— Не моих рук дело, честно, — резко оборвал его Кирино. — Но я уверен, она была предупреждением. И мне, и вам. Чтобы мы знали, кто держит ниточки. Это его способ унизить меня... лишить счастья... посеять сомнения в вас на мой счет — отличная месть... но самая лучшая — настроить Виву против меня...

Наступила долгая пауза. Мысли в комнате кружились, сталкивались, искали выход. Он говорит правду? Часть правды? Или это гениально выстроенная ложь, чтобы отвести подозрения?

— Что ты предлагаешь? — спросил Тадао и в его голосе уже не было обвинения, только усталая решимость.

Кирино поднял на него взгляд: — Я предлагаю вам показать Бьянки, что не в его руках власть над ситуацией... — мужчина вздохнул, а в глазах вспыхнул огонь борьбы. — Я уже отдал вам свою голову... а Вайолет – свое сердце и душу... Но я также прошу вас... не говорить Виве... я расскажу ей сам...

— Это опасно, в первую очередь для тебя, — прошептал модельер.

— Жить в тени Бьянки — еще опаснее, — отрезал Кирино и встал. — Я пойду. Виво ждет меня к ужину.

Он дошел до двери и обернулся.

— Я действительно люблю ее. Поверьте или проверьте — это единственная правда, которая для меня сейчас имеет значение.

Когда дверь закрылась за ним, в комнате снова повисло молчание, но уже иного свойства. Густое, тяжелое, но не безысходное.

— Что думаешь? — спросил Элайджа у Тадао.

Тот подошел к столу, взял в руки оставленный Кирино листок. Не разворачивая.

— Думаю, что нам нужны свои доказательства. И свой план на случай, если его «способ» не сработает. Но также думаю... — он посмотрел в окно, туда, где в темноте мерцали огни ресторана, — ...что мама, возможно, оказалась сильнее всех нас. Она разбудила в нем того, кто готов сражаться. Даже с призраками.

Они сидели вчетвером, а их мысли, хоть и тревожные, уже не были хаотичными. Они нащупали почву под ногами. Страшную, зыбкую, но почву. И где-то в глубине души у каждого теплилась одна и та же, почти молитвенная мысль: «Пусть он рассказал правду. Пусть это не спектакль. Иначе... иначе ее сердце разобьется вдребезги».

А защитить сердце Вайолет — это была та война, в которой они не имели права проиграть.