Единственно верный

Холодный паркет ледяными волнами проникал в босые ступни, заставляя Вайолет сожалеть о своей глупой авантюре. Но туфли на высоченной шпильке она несла в руке, как улику, стараясь не позволить им звякнуть. В полумраке предрассветного особняка женщина двигалась бесшумно, как тень, прижимаясь к стенам. Ее обычно безупречная прическа сейчас была просто расчесана, волосы лежали мягко и естественно, без привычного стального каркаса лака. На плече болталась та самая новая сумочка, купленная вчера, казавшаяся сейчас непосильной тяжестью — немым свидетельством ее «преступления».

Она пробиралась не через парадный вход под пристальным вниманием охраны, а через один из бесчисленных черных ходов, о существовании которых, как она наивно полагала, помнила лишь она одна. Пахло пылью и старым деревом. Каждый скрип половицы заставлял ее замирать, сердце колотилось где-то в горле.

«Великолепно, Ви, просто великолепно, — язвительно шипел ее внутренний голос, — Хозяйка сетей отелей и ювелирных магазинов, мать двоих взрослых детей, крадется по своему же дому, как провинившаяся горничная. Вершина достоинства...»

Мысленно Вайолет снова перенеслась в тот торговый центр. Она отпустила охрану, сказав, что справится сама — ей нужна была хотя бы иллюзия нормальности, просто похода за сумочкой, как у любой другой женщины. И вот Ви стояла, отойдя в сторону, и с улыбкой смотрела на экран телефона. Оливия прислала смешное видео, в котором жаловалась на то, какие иногда бесячие задания задают преподаватели в универе. Мир сузился до этого маленького экранчика.

Ви не заметила мужчину, который, изучая карту на флаере, делал шаг в сторону. Столкновение было неизбежным.

— Осторожно!

Сильные руки схватили ее за плечи, стабилизируя, не давая упасть, но ее телефон выскользнул из пальцев и с глухим стуком упал на полированный пол. Весь мир действительно сузился — до пространства рядом с эскалатором, до этого человека, который держал ее, и до странного электрического разряда, который пронесся по их телам от этого прикосновения.

Они отпрянули друг от друга, как ошпаренные, оба бормоча извинения.

— Простите, я был невнимателен... Ваш телефон... — его голос был низким и бархатным.

Он поднял аппарат. По экрану расползлась паутина трещин.

— Позвольте мне компенсировать это, — сказал он, и его янтарные глаза смотрели на нее с искренним сожалением и... заинтересованностью, — Новый телефон и чашка кофе в качестве извинений за мою неуклюжесть.

Она, Вайолет Моран, которая могла купить весь этот торговый центр, не моргнув глазом, которая сама была ходячей крепостью, не смогла отказать. Что-то в его взгляде, в этой спонтанной искренности, обезоружило ее.

Он был красив. Не просто привлекателен, а... эффектен. На вид слегка за 45 лет. Подтянутое, спортивное тело, бронзовая кожа, будто он только что вернулся с яхты. Даже ей было сложно сказать: это загар или натуральный тон от рождения. Аккуратная, стильная борода, точно как у Тони Старка, обрамляла волевое лицо с сильным подбородком. Он был одет с той небрежной дорогой элегантностью, которую не купишь в бутике: пальто кофейного оттенка, под ним — коралловый кашемировый свитер, облегающий торс, и темные джинсы.

Но самым шокирующим открытием было не это. Пока они шли в кофейню, она с удивлением осознала, что чувствует... безопасность. Это было давно забытое, почти стершееся из памяти ощущение. Последним человеком, рядом с которым она чувствовала себя так: защищенной, без необходимости постоянно быть настороже, был Дэнни. И от этого осознания по ее щекам разлился предательский румянец. Она покраснела, как девочка, сама не понимая, почему ее тело выдает такую реакцию на незнакомца...

Вайолет сжала каблуки в руках так, что костяшки пальцев побелели. Она не сделала ничего предосудительного. Ничего! Она была взрослой, свободной женщиной. Это была совершенно случайная встреча с мужчиной, неспешная прогулка, потом ужин, разговоры, которые заставили ее смеяться так, как она не смеялась годами... Они не перешли границы, даже не прикасались друг к другу. Просто болтали ни о чем и обо всем сразу... В этом не было преступления.

Но затем в памяти всплыло другое лицо. Доброе, с вечными морщинками у глаз. Дэнни. Ее Дэнни... Он покинул ее почти десять лет назад, оставив в душе дыру, которая, казалось, никогда не затянется.

«Это и есть предательство, — нашептывал другой, более тихий и горький голос, — Не ужин, не смех. А вот это... это ощущение, что ты стираешь его память. Что ты позволяешь кому-то другому, даже на мгновение, заставить тебя забыть о боли его потери».

Ви остановилась, прислонившись лбом к прохладной деревянной панели стены на лестнице. Она все еще любила его. Безумно, отчаянно, так сильно, что порой ей казалось, будто ее сердце просто разорвется от этой ноши. Эта любовь стала ее вечным трауром, ее кельей, ее проклятием и ее единственным утешением.

И теперь, пробираясь в свою же спальню, она чувствовала себя не просто нелепо. Она чувствовала себя вероломной вдовой, которая украдкой ступает по священной для нее земле, замаранной мимолетной, но живой радостью и тем самым забытым чувством защищенности. Она кралась не от сына или охраны. Она кралась от призрака любимого мужа, сгорая от стыда и понимая, что эта любовь, которую она так лелеяла, давно превратилась в оковы, медленно, но верно убивавшие в ней женщину. А один случайный человек с янтарными глазами напомнил ей, каково это — дышать полной грудью.

Звонкий стук каблуков о паркет прокатился по тихому коридору, словно выстрел. Вайолет вздрогнула всем телом, сердце на мгновение замерло, а затем забилось с бешеной скоростью. Она медленно, почти механически, обернулась, прижимая к груди сумочку, как щит, решив не поднимать выпавшие туфли, когда услышала слова дочери.

— Мама? — тихий, сонный голос Оливки прозвучал громче любого крика в предрассветной тишине, — Что? Ты... почему ты... так выглядишь?

В полумраке, в коридоре, стояла Оливия. Дочь смотрела на нее широко раскрытыми глазами, в которых читалось недоумение, легкий шок и жгучее любопытство. На Лив был мятый домашний халат, волосы рассыпались волнами по плечам — вид человека, который либо только что проснулся, либо не мог уснуть всю ночь.

Вайолет почувствовала, как по щекам разливается предательский жар. Взгляд Олли скользнул по ее растрепанным волосам, босым ногам и той самой новой сумочке, которую она безуспешно пыталась спрятать. Игру в оправдания было начинать бесполезно — Оливия видела все и, судя по выражению лица, уже строила собственные догадки.

— Олли... — Вайолет заставила себя улыбнуться, чувствуя, как это получается неестественно и напряженно, — А что ты тут делаешь посреди учебной недели? Разве ты не должна быть в своей комнате в общежитии? И почему так рано встала? Ещё даже нет шести...

Но Оливия не отвлекалась. Она сделала шаг вперед, ее ножки в пушистых тапочках бесшумно ступили на паркет.

— Хотела... хотела поговорить с тобой. Насчет Бастиана... Не смогла уснуть... — она произнесла это имя с легким вздохом, и вся ее поза выдавала усталость и беспокойство, ведь она только что вернулась из комнаты Джастина, где Себастьян спал один, но затем ее взгляд снова стал пристальным и оценивающим, — Но, кажется, я явно не вовремя... Мама, ты вообще в порядке? Ты похожа на... на беглянку в нашем же доме. Босиком. С новой сумочкой в шесть утра. И да, я знаю, что она новая, потому что такой у тебя не было!

Вайолет почувствовала, как подкашиваются ноги. Не от усталости, а от стыда и полной потери контроля. Ее дочь, ее ребенок, видела ее в этот момент абсолютной уязвимости.

— Я... я просто прогуливалась, — слабо выдохнула она, понимая, насколько это звучит нелепо, — Не могла уснуть. Воздуха свежего... не хватало.

— Босиком? Через черный ход? И чем тебе парадная дверь не угодила?— Оливия скрестила руки на груди, и в ее глазах заплясали озорные искорки, смешанные с искренним беспокойством, потому что она знала, что с этого края лестницы можно подняться только с черного хода, — Знаешь, для «прогулки» это очень... стильный и странный выбор. И почему ты крадешься, как вор, в своем же доме?

Вопросы дочери, как острые иголки, впивались в ее и без того растерзанную совесть. Вайолет опустила глаза, готовая провалиться сквозь землю. Все ее алиби рассыпались в прах под пристальным, любопытным взглядом Оливии. И хуже всего было то, что сквозь этот подростковый скепсис она видела и что-то еще — понимание. Как будто Оливия, сама того не зная, видела насквозь всю ее внутреннюю борьбу между верностью прошлому и робкой надеждой на что-то новое.

— Ладно, — наконец сдалась Оливия, и ее голос стал мягче, — Не расскажешь сейчас — пристану с вопросами за завтраком при всех. Выбирай.

Вайолет заколебалась, глядя на дочь, которая ждала, скрестив руки на груди. Паркет под босыми ногами все еще казался ледяным, но теперь к холоду добавилось жгучее чувство стыда и... странного облегчения. Тайна, которую она пыталась пронести в свой дом, как контрабанду, уже была раскрыта. Оставалось только выложить ее.

— Хорошо, — сдалась она, ее плечи опустились, — Зайди. Только... тихо.

Оливия кивнула и последовала за матерью в ее громадную, погруженную в полумрак спальню. Вайолет села на край кровати, сжимая в руках ту самую сумочку, как талисман. Лив устроилась напротив, на пуфике, поджав под себя ноги. Она молчала, давая любимой женщине собраться с мыслями.

— Я... я поехала в торговый центр, — начала Вайолет тихо, глядя куда-то в пространство перед собой, — За сумочкой. Отпустила охрану, сказала, что справлюсь сама. И... я смотрела твое видео, в котором ты жаловалась на преподавателей, и... врезалась в мужчину...

Она замолчала, и по ее лицу пробежала тень той самой растерянности и неожиданности.

— Его зовут Кирино Каррера. Он... итальянец. Бизнесмен. Только что прилетел в Нью-Йорк, чтобы расширить свой бизнес. Искал бутик с итальянской обувью, потому что его туфли, видишь ли, не были предназначены для нашей зимы, — на ее губах появилась легкая, почти невесомая улыбка, — Кир сказал, что не любит, когда ассистент покупает ему одежду или обувь. Для него крайне важны удобство и легкость.

Оливия не проронила ни слова, лишь внимательно слушала, наблюдая, как глаза матери понемногу начинают менять выражение.

— Мы столкнулись, когда он разглядывал флаер с картой. Он меня поймал, а телефон... телефон нет... — она вздохнула, — Он предложил купить мне новый и угостить кофе. И я... я согласилась, Олли. Сама не знаю почему. Он купил себе туфли, а я... я помогла ему с выбором. А он потом... помог мне подобрать эту сумочку.

Рассказ лился теперь легче, слова находились сами собой. Ви рассказала о кофе, о том, как легко и непринужденно они болтали. Как он, смеясь, признался, что ненавидит официальные приемы и предпочитает простую еду пастеризованной икре. Как она, в свою очередь, рассказала ему о своей любви к старым черно-белым фильмам, о чем не говорила никому со времен жизни с Дэнни.

— Я... я сказала охране, что поеду к подруге, и отпустила их, — призналась она, опустив глаза, — И мы пошли гулять. Просто по городу. Он спрашивал про архитектуру, а я рассказывала. Потом был ужин в маленьком ресторанчике, где никто нас не знал. Мы говорили... мы говорили обо всем на свете. И время пролетело незаметно.

Оливия видела, как сияют глаза матери. В них был тот самый блеск, который она не видела с детства, с тех пор, как умер их отец. Это был свет настоящей, живой радости, и Лив боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть его.

— А потом... потом мы пошли до его отеля. Мы поднялись в номер... просто чтобы продолжить разговор, — голос Вайолет стал тише, но не от стыда, а от чего-то другого, — Мы сидели в гостиной, пили чай и говорили, говорили, говорили... Казалось, за несколько часов мы успели рассказать друг другу всю свою жизнь...

И тут она замолчала. Сияние в ее глазах померкло, уступив место знакомой Оливии тяжелой грусти и вине. Она опустила голову, снова сжимая сумочку.

— Это было так... легко, Олли. Так просто. А с тех пор, как не стало твоего отца, ничто не было простым.

В этот момент Оливия нашла в себе силы нарушить молчание. Она поднялась с пуфика, подошла к матери и села рядом на кровать, осторожно взяв ее руку.

— Мам... — ее голос прозвучал тихо, но очень твердо, — Ты не предаешь папу. Это не предательство.

Вайолет вздрогнула и подняла на нее глаза, полные слез.

— Ты должна жить дальше, даже если его с нами нет, — продолжала Оливка, глядя матери прямо в глаза, — 10 лет траура – это долгий срок, и ты не обязана оставаться одинокой вдовой всю оставшуюся жизнь. Думаю, папа хотел бы видеть тебя счастливой. Видеть, как твои глаза горят, а улыбка светится, — малышка сжала ее руку сильнее, — Ты можешь... нет, ты должна двигаться дальше. Мы с Элайджей не будем против. Правда.

Вайолет смотрела на дочь, и по ее щекам медленно потекли слезы. Но это были не слезы горя или стыда. Это были слезы облегчения, сметающие дамбу, которую она выстраивала вокруг своего сердца десять долгих лет. Она не сказала ни слова в ответ. Она просто обняла Оливию так крепко, как будто боялась, что та исчезнет. И в этом объятии было больше смысла, чем в любых словах.

Объятие длилось невероятно долго, будто мать и дочь пытались восполнить все те моменты тишины и недомолвок, что копились годами. Когда Вайолет наконец отстранилась, ее лицо, хоть и заплаканное, казалось более легким.

Она глубоко вздохнула и, все еще держа руку Оливии, спросила голосом, в котором снова появилась привычная твердость: — А теперь расскажи, малышка, что случилось с Бастианом? Ты сказала, не могла уснуть из-за него.

Лив встретилась с ней взглядом, и в ее глазах мелькнула искорка беспокойства. Она мягко вытерла остатки слез с материных щек.

— Лучше один раз увидеть, — тихо сказала она и, взяв мать за руку, повела ее по темному коридору к комнате Джастина.

— Олли, что за идея? — с легкой тревогой прошептала Вайолет, — Почему мы прошли комнату Себастьяна?

Но лисица лишь приложила палец к губам, бесшумно приоткрыв дверь в спальню телохранителя. И то, что предстало перед их глазами, заставило обеих замереть на пороге.

Джастин, сильный и обычно невозмутимый телохранитель ее сына, стоял на коленях перед Себастьяном. В его дрожащей руке сверкало обручальное кольцо в коробочке.

Голос Джастина, низкий и надтреснутый от эмоций, был слышен совершенно отчетливо: — ...Каждый день, стоя на коленях. Себастьян... ты выйдешь за меня?

Вайолет увидела, как лицо ее Золотца, Себастьяна, выразило целую бурю чувств. А затем он ответил. Эти слова, тихие, но полные безграничной силы и нежности, прозвучали как исцеляющий бальзам.

— ...Поэтому не давай мне ни единого повода пожалеть о своём решении.

И когда тонкие пальцы Бастиана взяли кольцо и надели его на свой палец, в комнате воцарилась звенящая тишина. Тин, не вставая с колен, бросился к нему, обхватив его за талию, и его плечи затряслись от беззвучных, выворачивающих душу рыданий.

Оливия, стоявшая рядом с матерью, сжала ее руку так, что костяшки побелели. Ей потребовались невероятные усилия, чтобы не запищать от восторга, не выдать их присутствие. Она лишь беззвучно прыгала на месте, закусив губу, ее глаза сияли от счастья за друга и что ее план ничего не разрушил, а действительно помог.

Вайолет не могла оторвать взгляда. Она видела, как ее Золотце, нашел, наконец, свое счастье. И видела, как Джастин, всегда бывший для нее больше телохранителем сына, чем семьей, в этот момент предстал перед ней человеком — сломленным, ранимым и безгранично любящим.

Оливия тихо прикрыла дверь, оставив влюбленных наедине с их новым счастьем. Она повернулась к матери, и по ее лицу текли слезы радости, которые она больше не могла сдерживать.

— Видишь, мама? — прошептала она, теперь поглаживая руку Вайолет, которую до этого сильно сжимала, — Жизнь продолжается. Для всех нас. И ты не должна быть исключением...

И Вайолет, глядя в сияющие глаза дочери и вспоминая ту пронзительную сцену, которую они только что увидели, наконец, позволила себе в это поверить. Возможно... возможно Лив была права... и она имеет право улыбаться другому мужчине, имеет право чувствовать себя... в безопасности, ощущать легкость общения и, возможно, но только возможно, когда-то полюбить снова...

— Погоди... Если Джастин тут... значит, мальчики тоже вернулись? — наконец, до Ви дошло, что Джа и Тадао дома.

— Конечно... ты голодна? Пойдем завтракать, Эдди меня еще в универ отвезти должен, — взяв под руку любимую женщину, Олли повела ее в столовую.

После легкого завтрака Оливка уехала в универ, а Вайолет пошла спать, решив, не будить Элли с Тадао, не зная, что они уже почти час как не спят в своем домике счастья, который заполняли громкие стоны...

***Час назад***

Осенний холод все еще цеплялся за кожу Тадао, когда он вернулся из ванной обратно в спальню. Он собирался бесшумно устроиться под одеялом, после того, как отлил, как вдруг его взгляд упал на Элайджу. Тот спал на боку, закинув руку за голову, и одеяло сползло до самого низа, открывая соблазнительный вид. Утренний свет, едва пробивавшийся сквозь жалюзи, серебрил контуры его тела, а между стройных, мускулистых бедер уже стоял уверенный, томный утренний стояк, будто приветствуя наступающий день.

"Черт возьми", — промелькнуло в голове у Тадао, и все остальные мысли мгновенно испарились.

Желание, горячее и настойчивое, ударило в пах. Он не мог устоять. Осторожно, чтобы не разбудить, модельер скользнул на кровать и прильнул губами к основанию его возбуждения, вдыхая чистый, сонный запах кожи любимого человека. Джа бессознательно вздохнул глубже, и его бедра слегка подались навстречу. Это было все, что нужно Тадао. Он взял его в рот полностью, ощущая, как тот набухает еще сильнее и пульсирует на его языке.

"Боже, он всегда такой вкусный по утрам", — с наслаждением подумал Тадао, опускаясь все глубже, пока головка не коснулась самой глотки.

Его собственное тело горело, но удовольствие Элайджи было сейчас важнее.

Сквозь сон прорвался тихий, довольный стон. Элли заворчал что-то неразборчивое и провел пальцами по мягким волосам Тадао, не открывая глаз.

— Ты... неугомонный... Звереночек... — его голос был хриплым ото сна, но в нем слышалась улыбка.

Тадао ненадолго отпустил его, чтобы перевести дух.

— Не могу устоять перед завтраком в постели, — прошептал он ему в пах, облизывая соленую кожу на внутренней стороне бедра.

Элайджа хрипло рассмеялся, и его пальцы сильнее вцепились в волосы Тадао: — Тогда не задерживайся... Твой муж тоже голоден...

Это было все, что нужно модельеру, чтобы с новой силой приняться за дело. Он снова взял его в рот, и на этот раз мафиози уже не просто принимал его ласки, а начал двигать бедрами, мягко, но настойчиво направляя его голову. Через несколько минут он уже приподнимал таз, входя глубже в мокрое, податливое горло, касаясь его стенок.

— Да... вот так, Звереночек... — его стоны стали громче, прерывистее, — Так чертовски хорошо...

Тадао видел, как напрягается каждый мускул на теле его жениха, слышал, как учащается его дыхание. Он ускорил темп, работая языком и горлом, полностью отдаваясь этому моменту.

Элайджа, наконец, открыл глаза. Его взгляд, затуманенный похотью, встретился с темным, полным обожания взглядом японского чуда, который смотрел на него снизу вверх, с его членом во рту. Зрелище было настолько откровенным и возбуждающим, что терпение Элайджи лопнуло.

— Я... я сейчас... — он только успел это выдохнуть, как волны оргазма накатили на него, заставляя его выгнуться и громко, сдавленно застонать.

Тадао не отстранился. Он принял все до последней капли, глотая и с наслаждением облизывая его, пока тот не затих, тяжело дыша.

Через мгновение, все еще дрожащий после оргазма, Джа перевернул Тадао на спину. Его глаза горели коварным, но счастливым огнем.

— А теперь... — его голос был низким и соблазнительным, пока он опускался между его ног, — мой черед. Пора вернуть супружеский долг.

Его горячий рот обхватил возбуждение Тадао, и тот закинул голову на подушку с громким, блаженным стоном.

— Давай, Элли... покажи, как ты это любишь, — прохрипел Тадао, запуская пальцы в его шелковистые волосы.

— Заткнись... и получай удовольствие, — проворчал Элайджи, но в его ворчании сквозила такая нежность, что у Тадао перехватило дыхание.

После минета мафиози не удержался, да в принципе, и не собирался, и заставил своего Звереночка кричать под ним, пока тот умолял, принимая в свою попку толчки: "Глубже", "Жестче", "Еще"...

В основном доме они появились почти половину 9 утра, но было странно, что мама еще не встретила их в гостинной, хотя обычно всегда целовала на прощание сына, а когда Тадао переехал к нему, то и его.

— Дэйв, мама спускалась? — поинетресовался Джа, увидев телохранителя.

— Мадам Ви ушла спать после завтрака с Оливией в половине 7, — ответил Эдди вместо Дэвида, и добавил, — Я отвез принцессу в университет. Она всю дорогу щебетала о том, что Себастьян и Джастин теперь вместе и он сделал предложение.

— Тогда... ты сегодня заменишь Джастина. Собирайся, выезжаем через 5 минут, позавтракаем по дороге, — отдал приказ Элайджа и Эдгаргд кивнул, уходя.

— Завтрак по дороге, значит? — улыбнулся модельер той своей хитрой улыбкой, от которой в груди у Джа замирало все, а желание поцеловать эти мягкие губы становилось только сильнее.

— Нормальная еда, Звереночек! Детей моих ты уже съел...

— Ты был не против перекусить и моими... — парировал Тадао, проводя по груди своего мужчины, который сводил его с ума.

— Мне очень понравилось...

— Если ты не замолчишь, я встану на колени прямо здесь и отсосу тебе еще раз... — прошептал модельер, намеренно провоцируя Элли, пока под брюками и бельем член мафиози уже стал полутвердым.

— Боже, блять, правый... ты какой-то спермовый вампир... — сжимая в руке упругую задницу, прошипел Джа, вдыхая аромат своего красавца.

— Это я должен говорить... — лизнув ушную раковину, японец прикусил мочку его уха, — это у тебя какая-то одержимость моим членом...

Казалось, это странная и извращенная игра... оба понимали, что нужно на работу, но оторваться друг от друга не могли. Словно они уже были там, где должны были быть: в объятьях друг друга, а все остальное — второстепенное...

Три месяца до свадьбы пролетели в вихре образцов тканей для скатертей и салфеток, дегустаций меню и бесконечных уточнений и изменений цветочных композиций или рассадки гостей.

Джастин и Себастьян, неразлучные как попугайчики-амадины, проводили все свободное время вместе, но их близость была удивительно целомудренной. Они обнимались, держались за руки, обменивались долгими взглядами, а после и страстными поцелуями, но словно по молчаливому согласию откладывали физическую близость, наслаждаясь чистотой и новизной чувств. Эта трогательная сдержанность не ускользнула от внимания Вайолет, которая с нежностью наблюдала за своим Золотцем.

Примерно через месяц после того, как она впервые не ночевала дома за 10 лет, за ужином, на котором присутствовали только она, Элайджа и Тадао, Вайолет, отпивая вино, неожиданно призналась: — Я, кажется, познакомилась с интересным человеком. Он из Италии... Кирино... хороший человек.

Элайджа, обычно невозмутимый босс криминальной империи, поднял бровь, но в его глазах мелькнуло понимание. Тадао лишь улыбнулся, пожимая ее руку.

— О мама, — сказал мягко модельер, — Это прекрасно. Пригласи его на нашу свадьбу.

Сара Миллер, их свадебный организатор, оказалась настоящим гением. К тому моменту, как до торжества оставалось полторы недели, все было расписано по минутам. И вот однажды ночью Тадао приснился сон.

Он увидел банкетный зал. На столах стояли высокие, абсолютно прямые стеклянные вазы, больше похожие на химлабораторные пробирки грандиозных размеров. В них, в подвешенном состоянии, словно в невесомости, парили жемчужины разных размеров и 2 кольца, не касаясь стенок. Рядом, в другой вазе, замерли белые цветы, фигурки голубей и изящные подвески с именами «Тадао» и «Элайджа». Эффект был сюрреалистичным и волшебным.

Проснувшись в холодном поту от восторга, Тадао тут же схватил телефон, даже не посмотрев на время, которое показывало, кстати говоря, начало пятого утра: — Сара, мне нужно это. Такие вазы. Парящие элементы внутри. Жемчуг, голуби, наши имена. Каких бы денег это ни стоило, вы должны это воплотить!

На другом конце провода мисс Миллер, привыкшая к капризам гения, лишь зевнула: — Мистер Тадао, эскиз. Хотя бы один. Чтобы я понимала, что именно вы хотите. Я могу подъехать к вам в модельный дом после обеда.

Японец согласился, и вскоре его рабочий стол в спальне был завален набросками футуристичных ваз. Элайджа, случайно подслушавший этот утренний разговор, с каждой минутой паниковал все сильнее, не в силах снова заснуть. Он видел одержимость Тадао, его стремление к идеалу, и в его душе зашевелился червь сомнения.

Ирония была горькой. Элайджа – человек, привыкший командовать армией бойцов, управлять многомиллионными сделками и диктовать условия на темных улицах города – теперь чувствовал себя абсолютно беспомощным. Он, которого боялись и уважали, чье слово могло разрушать жизни, теперь дрожал от мысли, что его жених, его Звереночек с золотыми руками и непредсказуемой фантазией, может передумать.

Что, если вся эта спешка, вся эта суета — ошибка? Что, если Тадао, погружаясь в безумие подготовки, вдруг осознает, что не хочет связывать жизнь с главой мафии, человеком, чьи руки по локоть в крови? Мысль о том, что его жених может увидеть в нем не любящего мужчину, а лишь монстра из криминального мира, терзала Элайджу. Он молча наблюдал, как его голый красавчик с горящими глазами рисует эскиз для Сары, и его сердце сжималось от страха.

Он боялся, что их свадьба, этот идеальный день, станет для Тадао не началом чего-то нового, а лишь красивым проектом, последним штрихом в их отношениях. А вместе с проектом — и его самого, Элайджу, которого когда-то он назвал своим выбором, теперь могут с легкостью отправить в небытие, как неудачный эскиз. И этот страх был страшнее любого ствола, направленного в его лоб...