Единственно верный

Дверь в комнату открылась с тихим, но четким щелчком. Дэйв вошел внутрь, его взгляд сразу же упал на осколки гипса, разбросанные по полу поодаль от кровати. Лишь потом он разглядел самих мужчин в полумраке.

— Что здесь происходит? — голос Дэвида прозвучал как удар хлыста, — Джастин, ты в своем уме? Тадао и Элайджа запретили ему приближаться к тебе.

На кровати Тин лежал, положив голову на грудь Себастьяна. Его правая рука — та самая, что всего несколько часов назад была в гипсе, — теперь обнаженная и уязвимая, лежала на плече бесчувственного парня.

— Убирайся, Дэвид, — прозвучал низкий, хриплый голос, в котором не осталось ничего от привычного тона Джастина.

— Нет. Он должен немедленно покинуть эту комнату. Приказ боссов.

— К черту приказы! — Джастин приподнял голову ровно настолько, чтобы его взгляд, горящий безумием, встретился с взглядом телохранителя, но при этом он мог слышать, как бьется сердце Бастиана, — Тронешь его — и я убью тебя. Клянусь.

Дэвид сделал шаг вперед, его ботинок хрустнул на осколках гипса: — Ты понимаешь, что творишь? Мистер Тадао...

— Я сказал, к черту Тадао! — Джастин оскалился, его пальцы непроизвольно сжались на ткани футболки Себастьяна, — Он никуда не уйдет. Он остается со мной.

— Ты рискуешь всем. Карьерой. Свободой! — пытался убедить его Дэйв, говоря не о Тине, а о Себастьяне.

— Последнее, о чем я сейчас думаю — это карьера, — голос Джастина сорвался, он снова опустил голову, прижимаясь ухом к груди Себастьяна, его пальцы вновь начали нежное движение по щеке парня, — Он мой. И если для того, чтобы его защитить, мне придется переступить через всех вас — я сделаю это без колебаний.

Дэвид замер, анализируя ситуацию. Он заметил синяки на шее Себастьяна. Видел обломки гипса на полу. И лицезрел абсолютное, животное безумие в глазах Джастина.

— Хорошо, — наконец сказал Дэвид, отступая к двери, — Но это ненадолго.

Дверь закрылась. Джастин, не обращая внимания на уход друга, с облегчением выдохнул и снова приник головой к груди паренька, жадно ловя слабый, как он считал, но устойчивый стук его сердца. Его пальцы все так же нежно гладили щеку парня, а обнаженная в ссадинах рука, освобожденная от гипса в порыве отчаяния, казалась теперь не символом уязвимости, а орудием защиты...

***Тем временем Элли и Тадао***

Скромная комната в общежитии Оливии была залита мягким вечерним светом. Воздух был густым от невысказанного — они только что закончили тяжелый разговор, и Элайджа с Тадао уже двигались к выходу, их лица были напряжены от услышанного.

— Значит, Бастиан действительно просто пытался его на ревность вывести, — тихо проговорил Элайджа, больше для себя, чем для других.

Именно в этот момент его телефон пронзительно зазвонил, разрывая хрупкое затишье. На дисплее высветилось имя – "Дэвид". Элайджа, хмурясь, автоматически включил громкую связь.

— Говори, Дэйв.

Голос телохранителя был сбивчивым, лишенным привычной железной выдержки. Оливия, стоявшая у своего стола, замерла, прислушиваясь.

— Шеф, у нас катастрофа. Я... простите... я уходил с комнаты Джастина... а когда вернулся...

Элайджа и Тадао переглянулись. Лицо Элайджи, всегда несшее на себе отпечаток жесткой власти мафиози, стало каменным. Тадао, чья утонченная внешность модельера обычно скрывала стальную волю, побледнел.

— И? — строго и нетерпеливо спросил Элайджа, его голос стал жестче.

— Босс, тут... я даже не знаю, с чего начать... Когда вошел в комнату Джастина... Там было темно, только свет из коридора.

Оливия, стоявшая у стола, замерла, широко раскрыв глаза. Тадао прекратил движение, его рука застыла у дверной ручки.

— Джастин сидел на кровати. Вернее, не сидел... Он навис над Бастианом. Дико так, хищно. Я таким его никогда не видел. В его глазах... пустота и какое-то животное безумие. Как у раненого волка, который загнан в угол.

Элайджа стиснул челюсть, его взгляд, тяжелый и холодный, встретился со взглядом Тадао.

— Продолжай... — единственный, кто мог сейчас говорить, был Элли.

— Себастьян лежал и не двигался, — продолжал Дэвид, и его слова стали торопливыми, почти паническими, — Лицо белое, как полотно. А на шее... Босс, на его шее видны следы. Даже в полумраке я их разглядел. Темно-багровые полосы. Как будто... как будто его душили. И не просто душили, а с особой жестокостью.

Оливия издала сдавленный звук, прижав ладони ко рту. Ее плечи задрожали.

— Я попытался приказать ему отойти, но он... он зарычал. Буквально. Сказал: «Тронешь его — умрешь». И я ему, блять, поверил. Он был готов разорвать меня голыми руками. А вокруг кровати... на полу осколки гипса. Он сорвал его с себя. Представляете? Сорвал гипс с руки! Какая нафиг боль, какое осознание? Только ярость, — голос Дэвида дрогнул, выдав его собственную, тщательно скрываемую растерянность.

— И самое жуткое... он одной рукой впился в плечо Бастиана, а другой... другой он гладил его по волосам, по лицу. Такие нежные, почти ласковые движения. А сам при этом дышит, как загнанный зверь, и глаза горят. Это было... нереально... и жутко. Как если бы маньяк вдруг начал петь колыбельную своей жертве.

По лицу Оливии потекли беззвучные слезы.

— Я не смог нормально оценить состояние Себастьяна, — признался Дэйв, и в его тоне прозвучала беспомощность, несвойственная этому человеку, — Джастин не дал приблизиться. Но, шеф... парнишка не двигался. Совсем. И в такой обстановке... мой мозг просто отказывался верить, что он может быть жив. Все сходится к худшему. Эти следы на шее, это безумие в глазах Джастина, эта абсолютная неподвижность... Мне показалось, что я смотрю на мертвое тело, которое безумец не хочет отпускать.

Он тяжело выдохнул в трубку.

— Я вышел. Я не видел другого выхода. Применение силы могло спровоцировать Тина на... на что угодно. На окончательное надругательство над телом или нападение на меня. Я стоял у двери и слушал тишину из-за нее. И эта тишина была хуже любых звуков.

— Слушай меня, Дэвид, — его голос не допускал возражений, — Стоишь у двери. Никого не впускаешь и не выпускаешь. Ждешь нас. Понял?

— Так точно.

Элайджа медленно положил трубку. Звонок оборвался, но леденящая тишина, которую принес с собой голос Дэвида, осталась в комнате, плотная и удушающая. Все трое стояли, парализованные ужасающим образом, который их мозг уже дорисовал до самых мрачных деталей.

Спустя несколько секунд Оливия бросилась к брату, схватив его за рукав пиджака, когда тот сделал шаг к двери. Слезы текли по ее щекам ручьями.

— Я еду с вами! Ты не можешь оставить меня здесь! — ее голос дрожал от отчаяния, — Басти! Он мой друг! Я должна быть там!

Элайджа повернулся к ней, и в его глазах бушевала война между главой мафии и старшим братом. Он положил тяжелые ладони ей на плечи.

— Оливия, нет. Ты не представляешь, что там сейчас творится. Это не твое дело.

— Но я могу помочь! Я учусь на психолога! Может, Джастин послушает меня! — она умоляюще посмотрела на Тадао, чье изящное лицо было искажено болью, — Тадао, пожалуйста!

Нежный модельер, обычно гасящий конфликты, на этот раз покачал головой, его голос был мягким, но непреклонным: — Оливия, дорогая. Там может быть... тело. Ты не должна этого видеть. Джастин в таком состоянии, что не узнает ни друга, ни врага.

— Я не боюсь! — выдохнула она, всхлипывая, — Я не вынесу, сидя здесь и не зная... жив он или... Пожалуйста, Элайджа!

Оливка смотрела на брата полными слез глазами, и суровость мафиози в его чертах дрогнула. Он видел настоящую панику в ее взгляде. Джа тяжело вздохнул.

— Хорошо, — прорычал он, — Но ты выполняешь каждое мое слово. Ни шага без моего разрешения. Поняла?

Оливия кивнула, быстро вытирая лицо и хватая со стула куртку: — Да. Спасибо!

— Тогда пошли, — резко сказал Элайджа, уже направляясь к двери, — Каждая секунда на счету.

Тадао, бросивший последний взгляд на уютную комнатку, последовал за ними. Они вышли в ночь, где нежный модельер, мафиози и плачущая девушка объединились перед лицом одной страшной возможности — что они могут опоздать.

Элайджа, не отрывая взгляда от своего жениха, бросил водителю через перегородку: — Дави до упора. Пулей в особняк!

Машина рванула с места, шины взвизгнули по асфальту. Салон наполнился ревом мотора и свистом ветра за окнами. Оливия, прижавшись в углу заднего сиденья, смотрела в темноту за окном, по лицу ее текли беззвучные слезы.

— Это я во всем виновата, — прошептала она, ломающимся голосом, — Этот дурацкий план... это же я ему его предложила. «Давай, Бастиан, пусть он поревнует». Я думала, это просто игра... что Джастин просто позлится...

Ее голос перешел в рыдание, но через мгновение он сорвался в новый, еще более горький виток отчаяния.

— Мама... О, Боже, мама... — она с ужасом посмотрела на Элайджу, — Она же его обожает. Он же мамино Золотце, как второй сын. Она ему шарфы вяжет, звонит ему каждое воскресенье... Как я ей в глаза посмотрю? Как скажу, что из-за моего идиотского плана... Бастиана... ее Золотце... — Оливка не смогла договорить, снова разрыдавшись.

Тадао, сидевший рядом, повернулся к ней. Его утонченные черты, обычно выражавшие спокойную уверенность, сейчас были напряжены, но в глазах светилась странная надежда.

— Олли, перестань, — мягко сказал он, положив свою изящную руку на ее сжатые кулачки, — Никто не мог предугадать такой исход. Да, я... я допускал, что Джастин может ударить его. Ударить — да. В порыве ярости, ревности, отчаяния. Но это... — он замолчал, подбирая слова, — То, что описал Дэвид... это не просто гнев. Это что-то глубже и темнее...

Он посмотрел в глаза Элайджи, ища поддержки.

— Я знаю Джастина. Знаю его демонов. И я видел, как он смотрел на аккаунт Себастьяна и его фото там. Как будто впервые увидел солнце после долгой зимы. Он только начал осознавать, что чувствует. Только начал принимать это. И тот удар, который он получил, увидев кадры из клуба... — Джа покачал головой, — Боль от этого оказалась настолько чудовищной, что перевернула в нем все.

— Но я отказываюсь верить, что он переступил последнюю черту, — не унимался модельер, сжимая руку мафиози.

— Ты слышал, что сказал Дэвид? Следы на шее! Он не двигался! — сыпал фактами Элли, ведь он не первый год уже варится в мафиозных кругах, и прекрасно знает, что надежда, рухнувшая после правды, бьет куда сильнее.

— Я слышал, — голос Тадао оставался удивительно спокойным, как тихая гавань в центре урагана, — Но я также знаю, что Джастин не отпустил его. Он не убежал, не спрятался, не пытался замести следы. Он... охраняет его. Да, как безумный зверь, но охраняет. Если бы Себастьян был мертв, что охранять-то? Свое преступление? Нет. Джастин не такой. Он бы сломался... А то, что описал Дэвид... это не слом. Это ярость отчаяния, направленная вовне, на любого, кто посмеет приблизиться. А внутри... внутри должна быть надежда. Иначе зачем эти нежные прикосновения? Зачем ему лежать на его груди?

Оливия смотрела на Тадао с новым, робким проблеском в глазах, но тут же снова сжалась.

— А если нет? — прошептала она, — Если ты ошибаешься? Мама... она никогда этого не переживет. Она смотрела на него как на сына. После всего, что случилось с папой... это ее добьет. Окончательно.

Элайджа хмуро слушал ее, его пальцы сжимали и разжимались. Он повернулся к сестре, и в его глазах, помимо ярости, мелькнуло что-то тяжелое и братское.

— С мамой разберусь я, — его голос прозвучал глухо, — Это мое дело. А твое — успокоиться и надеяться, что мой Звереночек, — он кивнул на Тадао, прижав его к себе так, словно и для него размышления японца о причинах охраны Бастиана были надеждой, — прав в своей слепой вере.

Машина, нарушая все правила, неслась по ночному городу, везя троих людей, объединенных страхом, виной, ужасом перед материнским горем и хрупкой, как паутина, надеждой, что модельер оказался прав...

Черный автомобиль с визгом шин резко остановился у парадного входа особняка, даже не заняв правильное положение. Трое пассажиров выскочили из него почти одновременно, и, не обмениваясь словами, устремились внутрь. Их шаги гулко отдавались по мраморному и паркетному полу, нарушая ночную тишину. И они, не сговариваясь, рванули по лестнице, поднимаясь на нужный этаж.

Дэвид стоял у двери в комнату Джастина, его поза была напряжена, как у сторожевого пса. Увидев приближающихся боссов и Оливию, он выпрямился.

— Ничего не изменилось. Полная тишина из-за двери. Никто не выходил, — отчеканил он тихим, но четким голосом.

Элайджа кивнул, его взгляд был тяжелым и непроницаемым. Он медленно, почти бесшумно, нажал на ручку. Дверь поддалась — Дэвид не стал запирать ее, понимая, что боссам нужен будет доступ.

Комната была погруженна в полумрак, освещенная лишь холодным, призрачным светом полной луны, льющимся из окна. Воздух был спертым и густым, пахло пылью от гипса и чем-то еще — страхом и отчаянием.

В центре комнаты, на кровати, застыла та самая картина, которую так живописно описал Дэвид. Джастин, лежащий, почти накрывший своим телом Себастьяна под ним. Его правая рука, освобожденная от гипса, лежала на груди парня, пальцы впились в ткань его футболки. Левой он по-прежнему нежно, с пугающей одержимостью, гладил его щеку и волосы. Он не шелохнулся, когда они вошли, не поднял головы. Казалось, он слился с этим телом в единое, трагическое целое.

Первым заговорил Тадао. Он сделал шаг вперед, его голос прозвучал на удивление мягко и ровно, без единой нотки упрека или страха. Тон был точно таким же, каким он пользовался в том номере в Гонконге, после первого срыва Джастина — спокойным, принимающим, почти терапевтическим.

— Джастин... — назвал он его имя тихо, но весомо. — Что случилось, Тин? Расскажи нам.

Джастин не повернулся, но его голос донесся глухо, уткнувшись в грудь Себастьяна: — Я все исправлю. Я обещаю. Он больше не будет страдать. Никогда.

Эти слова, произнесенные с леденящей душу искренностью, стали последней каплей для Оливии. В ее сознании они прозвучали как прямое признание. «Исправить» можно только непоправимое. «Не будет страдать» — значит, тот, кто страдал, больше не может чувствовать ничего. Сдавленный всхлип вырвался из ее горла, а затем, не в силах сдержаться, девчушка разрыдалась. Прикрыв лицо руками, Оливка резко развернулась и выбежала из комнаты, ее торопливые шаги затихли в коридоре.

Элайджа проводил сестру взглядом, его челюсть напряглась. Он перевел взгляд на кровать, и его пронзительный, аналитический ум работал на пределе. Лунный свет падал на лицо Себастьяна, делая его кожу мертвецки бледной, восковой. Глаза были закрыты, веки неподвижны. А главное — из-за того, что Джастин всей своей тяжестью лежал на его груди, было абсолютно невозможно разглядеть, поднимается ли она от дыхания.

— Дэвид, — тихо произнес Элайджа, не отрывая глаз от кровати, — Ты уверен, что он не дышит?

Джа не спрашивал «жив ли он». Он спрашивал конкретно о дыхании, о самом очевидном признаке жизни, который можно было уловить в полумраке.

Дэвид, стоявший в дверях, на секунду замялся, переваривая вопрос: — Я... не видел признаков дыхания, босс. Он лежал абсолютно неподвижно.

Этих слов было достаточно.

Джастин, услышав их, вздрогнул всем телом, как от удара током. Его пальцы, лежащие на груди Себастьяна, впились в ткань с такой силой, что послышался легкий хруст. Он поднял голову, и в лунном свете они увидели его лицо — искаженное нечеловеческой болью и яростью. Глаза горели лихорадочным блеском.

— Он жив! — его голос сорвался на низкий, гортанный рык, полный такой первобытной силы, что по телам всех пробежали мурашки, — Он жив, вы слышите?! Мой малыш дышит! Его сердце бьется! Я чувствую это! Я слышу его!

Он прижался ухом к груди Себастьяна еще сильнее, его руки сомкнулись на теле парня в железную хватку, словно он пытался вобрать его в себя, спрятать от всего мира.

— Никто не заберет его у меня! Никто! Я не позволю! Вы все... вы все хотите его отнять! Чтобы он снова страдал! Но я не дам! Никто и никогда больше не причинит ему боль! Никто! Я люблю его! Люблю! Он мой! Мой!

Он рычал, его слова были обращены не столько к ним, сколько ко всем демонам, реальным и воображаемым, что терзали его собственную душу. Это была не просто ярость. Это была клятва, выжженная в его сознании раскаленным железом.

И в этот момент, пока Элайджа оценивал ситуацию с точки зрения силы, а Джастин пылал безумием защитника, Тадао снова сделал то, что умел лучше всех — нашел нужные слова. Он медленно, плавно подошел чуть ближе, опустив руки по швам, демонстрируя полное отсутствие угрозы.

— Джастин, — его голос был тихим, но проникающим сквозь любой шум, — Мы не собираемся его у тебя забирать. Слышишь? Никто не хочет разлучить вас.

Джастин замер, его рычание стихло, но мышцы оставались напряжены до дрожи. Он смотрел на Тадао с подозрением, смешанным с отчаянной надеждой.

— Мы здесь, чтобы помочь, — продолжил Тадао, делая ударение на «мы», — Чтобы убедиться, что с ним все в порядке. И с тобой тоже. Но, Джастин, послушай меня очень внимательно.

Он сделал паузу, давая словам улечься.

— Ты должен понять одну вещь. Самую главную. Если... КОГДА он проснется, — Тадао намеренно использовал это слово, укрепляя веру в то, что Бастиан очнется, — если он захочет уйти... ты должен будешь его отпустить.

Джастин замотал головой, снова зарычав, но на этот раз тише, почти с мольбой.

— Нет... он не захочет...

— Но если захочет, — настаивал Тадао, его голос не дрогнул, — Ты должен будешь уважать его выбор. Потому что если не отпустишь... та боль, от которой ты так яростно его защищаешь, исчезнет, но она превратится в страх. В страх перед тобой. И это убьет его по-настоящему. Ты понимаешь меня?

В комнате повисла тишина. Даже Элайджа замер, наблюдая за внутренней борьбой, отражавшейся на лице Джастина. Ярость отступала, уступая место растерянности и осознанию чудовищной сложности ситуации. Он снова опустил голову на грудь Себастьяна, и его плечи содрогнулись от беззвучного, тяжелого вздоха. Он не сказал «да», но он и не стал спорить. Впервые с их прихода его хватка на теле Бастиана ослабла ровно настолько, чтобы в мире появилась крошечная, но жизненно важная возможность — возможность выбора.

Тадао наблюдал, как напряженная спина Джастина медленно расслабляется, его дыхание из рваного, звериного рыка постепенно выравнивается, становясь глубже, но все еще было прерывистым. Он все еще лежал на Бастиане, как щит, но его хватка уже не была той сокрушительной железной хваткой отчаяния. В его позе читалась усталость — та самая, что наступает после долгой битвы, когда адреналин отступает, оставляя после себя лишь выжженную пустыню осознания.

«Сейчас или никогда», — пронеслось в голове у Тадао.

Этот хрупкий мост понимания, который ему удалось возвести, мог рухнуть в любой момент. Он должен был сказать. Произнести правду, которая, как он теперь понимал, была единственным лекарством от этого ядовитого недопонимания.

— Джастин, — начал модельер, и его голос был тихим, как шелест страниц старого дневника, — Ты должен кое-что узнать. То, что мы узнали сегодня. От Оливии. Она говорила с Бастианом. Он... он доверил ей свою историю. Историю, в которой ты занимаешь куда больше места, чем ты мог бы предположить.

Он сделал паузу, дав Джастину приготовиться.

— Это началось давно. Еще до того, как он пришел работать сюда. Ты был... старшим братом его одноклассника. Остина.

Джастин не шелохнулся, но Тадао уловил едва заметное напряжение в его плечах.

— Он был новеньким. Ты же видишь, какой он, — Тадао мягко указал на хрупкое телосложение Бастиана, даже несмотря на то, что оно было скрыто под телом Тина, — Маленький, не способный дать сдачи. Его травили. А твой брат... твой брат однажды за него заступился. Стал его щитом. И они подружились. Бастиан часто бывал у вас дома.

Тадао говорил медленно, выстраивая картину воспоминаний, кирпичик за кирпичиком.

— Он видел вашу семью. Видел, как вы все вместе... ходили в походы, заказывали пиццу, смотрели фильмы. Для него, мальчика, чья мать пропадала на сменах в больнице, чтобы он ни в чем не нуждался, а он в ответ учился готовить, стирать и не жаловаться... твоя семья казалась ему другим миром. Миром, о котором он мог только мечтать.

Он видел, как пальцы Джастина слегка задрожали на груди Бастиана.

— А потом... потом он увидел тебя. В тот свой выпускной год. Ты приехал домой, пил кофе с родителями. И он, — Тадао чуть повысил голос, делая акцент, — он тогда впервые понял, что... что парни ему нравятся больше, чем девушки. И этим парнем оказался ты. Ты был добр к нему. Всего неделю, пока был в отпуске. Но для подростка, одинокого и запутавшегося, этой недели хватило, чтобы влюбиться на долгие годы.

Теперь Джастин дышал громко, почти сопя. Он слушал... очень внимательно...

— Он не знал, Джастин. Не знал, что попал в какой-то проклятый треугольник. Себастьян полюбил тебя, даже не подозревая, что твой брат... что Остин влюбился в него. И он, набравшись смелости, решился на отчаянный шаг. На своем выпускном... он поцеловал тебя и признался в чувствах.

Тадао позволил тишине повиснуть на секунду, чтобы вес этих слов достиг цели.

— И Остин это увидел. Устроил сцену. Кричал, что это ты во всем виноват. Что это из-за тебя Бастиан смотрит не на него. А твой брат... твой брат был для тебя всем. Ты выбрал его. Ты всегда выбирал его. Бастиан это понял. Он перестал ходить к вам домой, перестал общаться с Остином. Поступил в другой колледж, лишь бы только забыть тебя. Но чем больше он старался, тем сильнее сходил с ума.

Тадао видел, как Джастин медленно, очень медленно покачал головой, уткнувшись лбом в грудь Бастиана. Возможно, впервые за все эти годы до него доходила вся чудовищная несправедливость той ситуации.

— Он окончил колледж экстерном в двадцать лет. Нашел работу, чтобы его мама могла меньше трудиться. Но судьба... — голос Тадао дрогнул, — у судьбы были другие планы. Они с мамой решили пойти отметить его первую работу... и попали в перестрелку. В самый ее эпицентр. Его мама... она закрыла его собой. И умерла. Прямо у него на руках.

Джастин замер. Полностью. Казалось, он перестал дышать.

— И второй стороной в той перестрелке, Джастин, — Тадао произнес это с безжалостной, но необходимой ясностью, — были твои люди. Люди семьи Моран попали в засаду на какой-то сделке, а убегавшие от них стреляли без разбору...

Тихий, сдавленный стон вырвался из груди Джастина. Это был звук настоящей, физической боли.

— Полиция замяла дело. Но Себастьяна это не устроило. Он хотел найти виновного. И он нашел. И когда он его нашел... к нему приехала женщина. Мадам Ви предложила ему стать вашим хакером. Сказала, что работа на ее сына даст ему шанс на месть. И он согласился. Не ради денег, не ради власти. Ради шанса наказать того, кто отнял у него самого дорогого человека.

Тадао сделал шаг ближе, его голос стал еще тише, но каждое слово било точно в цель.

— И через несколько часов Бастиан стоял в гостиной этого особняка и видел, как ты выходишь. Вы оба были в шоке. Но ты... ты решил, что он все подстроил. Что он втерся в доверие к мадам Вайолет, чтобы снова приблизиться к тебе. Ты так и думал все эти годы, да? — Тадао не ждал ответа, он знал, что сейчас Тин не в состоянии что-то сказать, — Себастьян никогда тебе не говорил о своей маме. Он же попросил и мадам Ви не рассказывать тебе. Себб не хотел, чтобы ты видел в его истории попытку вызвать жалость. Он хотел, чтобы ты... просто увидел его.

— А через неделю, — продолжал Тадао, — с помощью ресурсов Элли, он отправил того человека в тюрьму. Не за убийство матери, увы. Но Джа позаботился о том, чтобы оттуда он уже не вышел. Бастиан видел запись с камеры. Тот подонок знал, за что умирает. Справедливость восторжествовала. Пусть и такой страшной ценой...

Он смотрел, как по спине Джастина пробежала судорога. Возможно, это было рыдание. Возможно, просто дрожь от ужасающего осознания.

— И все эти годы, Джастин, он пытался до тебя достучаться. А ты... ты уходил. Злился. Грубил. И он устал. Знаешь, Себастьян сказал Оливии, что, возможно, пора поставить точку. Что он сделал больше десяти тысяч шагов навстречу тебе. И если ты не сделаешь хотя бы один... он уйдет. Навсегда.

Тадао выдохнул. Он сказал все. Правда, жестокая и очищающая, висела теперь в воздухе комнаты, как тяжелый пар.

— Он не подстраивал вашу встречу в этом доме, Джастин. Судьба, жестокая и несправедливая, свела вас вместе. Сначала как брата друга. Потом как объект первой, неловкой влюбленности. А потом... как двух работников семьи Моран. Но все это время, все эти годы... Себастьян просто любил тебя. Так сильно, что это съедало его изнутри. И единственное, чего он боялся... это того, что ты так и не увидишь в нем того самого мальчика, который когда-то влюбился в старшего брата своего друга. Мальчика, который до сих пор верит, что где-то есть дверь, которая откроется, если посмотреть в нужную сторону.

— На счет клуба... между ним и Мигелем ничего не было. Это была отчаянная и последняя попытка влюбленного мальчишки привлечь твое внимание... не вини его в этом... план придумала Оливия... Никто не думал, что все приведет нас... — он выдал последнюю информацию, такую важную, но, к сожалению, несвоевременную, — сюда...

Тадао замолчал. Его миссия была выполнена. Теперь все было в руках Джастина и той тишины, что последовала за его словами — тишины, наполненной болью, раскаянием и, возможно, наконец-то, пониманием. Модельер наблюдал, как слова повисли в воздухе, достигая самой глубины души Джастина. Он видел, как тот весь сжался, будто от физической боли, но сейчас было не время для жалости, сейчас было время для жесткой, да, именно жестокой правды.

— Джастин, — голос японца прозвучал тверже, теряя часть своей мягкости, но приобретая стальную убежденность, — Ты должен понять еще одну вещь... Посмотри на себя. Прямо сейчас. Ты видишь того человека, в которого влюбился когда-то Себастьян, будучи мальчишкой? Того, кто был добр к нему?

Он сделал паузу, позволяя вопросу проникнуть в сознание мужчины.

— Тот парень, что лежит без сознания под тобой... он всю жизнь носил в себе образ того Джастина. Красивого, сильного, доброго. А что он увидит, когда очнется? — Тадао жестом указал на всю сцену: на сорванный гипс, на осколки на полу, на следы своих же пальцев на шее Бастиана, — Он увидит безумный взгляд. Услышит звериный рык. Почувствует боль от твоих рук. Этот вид... он может навсегда стереть того парня из его памяти. Тот образ, что согревал его все эти годы.

Джастин медленно поднял голову. Его глаза, все еще дикие и запавшие, встретились со взглядом Тадао. В них читалась невыносимая агония.

— Ты хочешь его защитить? Оградить ото всех? Тогда начни с себя. Прямо сейчас. Возьми себя в руки. Если не ради себя, то ради него. Ради того мальчишки, который до сих пор верит, что ты — это тот самый человек, который однажды подарил ему неделю теплоты и счастья. Ты лежишь на нем, как Цербер, охраняющий сокровище... Но сокровище не должно бояться своего хранителя.

Казалось, эти слова дошли. Тин замер, его взгляд упал на бледное лицо Бастиана. Он смотрел на него так, словно видел впервые. Видел не объект своей одержимости, а человека. Того самого хрупкого мальчика, который прошел через ад, но сохранил в себе любовь.

И тогда, медленно, как будто против своей собственной воли, дрожа от напряжения каждой мышцей, Джастин приподнялся. Он оторвался от груди Себастьяна, впервые за долгие часы позволив воздуху свободно циркулировать между ними.

Элайджа, молча наблюдавший за всем со своей позиции у двери, затаил дыхание. Тадао неотрывно смотрел на грудь парня и... они увидели это.

Слабый, едва заметный подъем. И затем — плавный, тихий выдох. Грудь Себастьяна опустилась. Он дышал. Медленно и размеренно дышал. Жизнь, вопреки всем ожиданиям и мрачным прогнозам, все еще теплилась в нем.

Джастин не сводил с него глаз, его собственное дыхание замерло, словно он боялся спугнуть этот хрупкий признак жизни. В его взгляде не было больше безумия — только бесконечное, всепоглощающее облегчение и трепет.

Элайджа и Тадао переглянулись. В их взглядах было одно и то же понимание — самый страшный кошмар не сбылся. Теперь все зависело от того, что будет дальше. От того, что произойдет, когда Бастиан откроет глаза.

Не спеша, давая Джастину понять, что они доверяют ему, двое стали отступать к двери. Элайджа вышел первым, его лицо было непроницаемым, но в глазах читалась тяжелая дума. Тадао задержался на пороге, бросив последний взгляд на Тина, который снова склонился над Бастианом, но теперь уже не как тюремщик, а как кающийся грешник у алтаря.

Именно тогда, уже в дверном проеме, Джа обернулся. Его низкий, весомый голос прозвучал в гробовой тишине комнаты, обращаясь к личному телохранителю.

— Вымаливать прощение у того, кому причинил боль... — начал он тихо, — это задача не для слабых. В ней нужны трезвый ум. Чистые помыслы. И... любящее сердце.

Он посмотрел прямо на сгорбленную спину мужчины на кровати.

— И если ты действительно любишь его... будь готов к долгой дороге. Будь терпеливым. Потому что, как бы сильно он тебя ни любил... осознание того, что умираешь не на руках у любимого, а от его рук... — голос Элли на мгновение дрогнул, выдав чувства, что он обычно скрывал за маской холодности, — это убивает душу куда сильнее и быстрее, чем сама смерть. И залечить эту рану... труднее, чем любую физическую.

Сказав это, он вышел, мягко прикрыв за собой дверь. Тадао последовал за ним, оставив Джастина наедине с его мыслями, с его раскаянием и с тихим дыханием человека, которому он должен был подарить новую жизнь, а не отнять старую.

Дверь закрылась, и в комнате остались только они двое. И тихий, прерывистый шепот Джастина, который, наконец, прорвался наружу, смешиваясь со слезами: — Прости... Прости меня... Я исправлю... Я обещаю... Я люблю тебя...

Из спальни Оливии доносились приглушенные всхлипывания и спокойные, убаюкивающие мужские голоса. Тадао и Элайджа, все еще находясь под впечатлением от только что пережитого, застыли на пороге на мгновение, обмениваясь тяжелыми взглядами. Затем Джа толкнул дверь, и они вошли.

Комната была залита мягким светом настольной лампы. Оливия сидела на краю кровати, вся сгорбленная, с красным, заплаканным лицом. По обе стороны от нее, как два стражника, сидели Эдди и Дэвид. Эдди, массивный и обычно грозный, сейчас выглядел растерянным и беспомощным, он неуклюже похлопывал ее по спине. Дэвид, чье лицо обычно ничего не выражало, сейчас выдавало смесь сочувствия и усталости, он тихо что-то говорил ей, его голос был ровным и успокаивающим.

При их появлении все трое подняли глаза. Оливия всхлипнула, глядя на брата с новым приступом страха. Элайджа медленно подошел к ней, его тяжелые шаги казались оглушительно громкими в тишине комнаты. Он остановился перед ней, его тень накрыла девчонку.

— Он жив, — произнес Элайджа просто, без предисловий, его голос был тихим и усталым, но в нем не было места для сомнений, — Бастиан дышит. Он без сознания, но жив.

Сначала в комнате воцарилась тишина. Казалось, эти слова не доходят до сознания Оливки. Она смотрела на брата широко раскрытыми, полными слез глазами. А затем ее лицо исказилось новой гримасой, и она разрыдалась с новой, еще более пронзительной силой. Но это были уже не рыдания отчаяния, а слезы безумного, давящего облегчения. Олли схватилась за рубашку Элайджи, уткнулась лицом в его живот и рыдала, ее тело сотрясали мощные, судорожные спазмы.

Она повторяла сквозь слезы: — Жив... Слава Богу... жив...

Элайджа не отстранился. Он обнял сестру, его большая, сильная рука легла на ее вздрагивающую спину, и он позволил ей выплакаться. Его взгляд встретился с Эдди и Дэвидом, и он коротко кивнул, давая понять, что они могут быть свободны. Те молча встали и вышли, бросив на ходу полные облегчения взгляды на Тадао.

Модельер стоял в стороне, прислонившись к косяку двери. Его изящное лицо было бледным, под глазами залегли темные тени. Он смотрел на сцену с сестрой и братом с грустной, но светлой улыбкой. Его вера оправдалась. Самое страшное позади. Теперь предстояла долгая работа по исцелению ран — и физических, и душевных.

Когда рыдания Оливии пошли на убыль, превратившись в тихие всхлипывания, Элайджа заговорил, не отпуская ее.

— Мы оставили его там. С Джастином, — сказал он, и в его голосе не было ни одобрения, ни порицания, лишь констатация факта, — Сейчас... это, наверное, самое правильное.

Оливка кивнула, утирая лицо рукавом. Она понимала. После всего, что она услышала от Тадао и Себастьяна, она понимала, что этим двоим нужно остаться наедине со своей болью и своим прощением.

— Ты останешься здесь на ночь, — распорядился Элайджа тоном, не терпящим возражений, и отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза, — Утром Эдди отвезет тебя в университет, как ни в чем не бывало.

— Но я... — начала было она.

— Никаких «но», — прервал мафиози мягко, но твердо, — Ты должна отвлечься. Учеба, лекции, обычная жизнь. Сидеть здесь и ждать вестей — самое худшее, что ты можешь сделать для себя и для них. Все будет хорошо. Или, по крайней мере, мы сделаем для этого все возможное.

Олли снова кивнула, на этот раз с покорностью. Она была истощена морально и физически, и приказ брата был для нее как якорь в бушующем море эмоций.

Элайджа отпустил ее и повернулся к Тадао: — Пойдем. Тебе тоже нужен отдых, милый.

Японец молча кивнул и вышел за ним. Дверь закрылась, оставив Оливию одну в ее комнате. Впервые за этот вечер в ее сердце, на месте леденящего ужаса, поселилась хрупкая, но настоящая надежда. И хотя впереди еще было столько неизвестности, сам факт того, что Бастиан дышит, что он жив, был тем светом в конце тоннеля, который позволял дышать и ей.

***Утро***

Первое, что ощутил Себастьян, — это страх... Глубокий, животный, пронизывающий каждый нерв. Он проснулся не от света или звука, а от инстинктивного воспоминания об удушье. Его веки взметнулись вверх, глаза дико забегали по полутемной комнате, где были задернуты тяжелые плотные шторы, выхватывая знакомые очертания спальни Джастина.

Воспоминания накатили волной — яркой, болезненной и обрывчатой. Глаза Тина, полные нечеловеческой ярости. Давящая тяжесть на груди. Железные пальцы на его шее, перекрывающие кислород. Отчаянная попытка вдохнуть, которая не удавалась. Нарастающая паника, черные пятна перед глазами, а затем — пустота.

Инстинктивно его рука потянулась к горлу. Он ожидал нащупать опухшую, болезненную кожу, синяки. Но вместо этого кончики пальцев прошлись по чему-то влажному, слегка липкому. Какой-то гель или мазь. Он провел пальцами по коже — никакой боли, только странное, скользкое ощущение.

Сердце колотилось где-то в горле. Бастиан с трудом оторвал голову от подушки и сел на кровати, чувствуя легкое головокружение. Его взгляд упал на прикроватный столик.

И он замер.

На нем стояла высокая кружка с дымящимся какао, в котором плавали разноцветные зефирки. Рядом тарелка с его любимыми тостами с тунцом, аккуратно нарезанные треугольниками. И еще одна тарелка с двумя булочками с корицей, от которых исходил знакомый, волнующий аромат. Себастьян узнал их сразу — они были из той самой кофейни на другом конце города, куда он иногда заезжал, и куда никто из семьи Моран никогда не заглядывал.

«Это рай?» — пронеслась в его голове единственная, абсурдная мысль.

Боль, страх, а теперь — его любимые лакомства, поданные с такой заботой, на которую он никогда не мог и рассчитывать.

В этот момент дверь в комнату бесшумно открылась. На пороге стоял Джастин. И в его руках был огромный плюшевый медведь бежевого цвета с ярким красным бантом на шее. Он был таким большим, что мужчина нес его с некоторым усилием.

— Уже проснулся? — тихо спросил Тин, и его лицо озарила нежная, почти робкая улыбка.

Себастьян не мог пошевелиться. Он просто смотрел, как тот медленно, будто приближаясь к пугливому зверьку, подходит к кровати. В его движениях не было ни тени вчерашней агрессии.

— Хочешь, я тебя покормлю? — голос Джастина был нежным и мягким, каким Бастиан не слышал его... никогда.

Он опешил. Его мозг отказывался складывать вчерашнего одержимого и сегодняшнего... этого? Кто это? Может, вчерашний кошмар был сном? Или вот это — сон? Или он и правда умер, и это какое-то странное, вкусное загробное воздаяние за все его страдания?

Вопросов было так много, что голова пошла кругом. Он мог только молча кивнуть, соглашаясь.

Джастин, казалось, чуть выдохнул с облегчением. Он бережно посадил огромного медведя на кровать рядом с Себастьяном.

— Это тебе. Я хотел взять маленького котенка, но когда увидел его, то сразу подумал о тебе, — объяснил он, и в его глазах вспыхнуло что-то, чего никогда раньше не видел Себб.

Затем Тин медленно, плавно потянулся к тарелке с тостами. Себастьян не отпрянул, и это, казалось, придало Джастину смелости. Он улыбнулся, и на этот раз улыбка стала чуть увереннее, чуть светлее.

Мужчина поправил подушки за спиной Бастиана, помог ему устроиться поудобнее, его движения были удивительно ловкими и внимательными. Затем он аккуратно отрезал кусочек тоста и осторожно поднес его к губам паренька.

И... началось самое невероятное. Джастин кормил его. Обхаживал. Говорил с ним тихим, нежным голосом, полным такой заботы, о которой Себастьян мог только мечтать.

— Осторожно, какао горячее, маленькими глотками, чтобы не обжечься, — предупредил он, когда Бастиан потянулся к кружке.

— Не откусывай много, тщательно пережевывай, — мягко говорил Тин, подавая следующий кусочек.

— Не разговаривай с набитым ртом, — ласково прошептал мужчина, приложив к его губам палец, когда Бастиан попытался что-то сказать.

Он относился к юноше так, словно тот был самым важным и единственным принцем во всей вселенной. В его глазах не было и тени вчерашней ярости — только бесконечное, искреннее раскаяние и какая-то новая, трепетная... нежность?

А Бастиан сидел, ел предложенную еду, пил какао и гладил ладонью мягкую плюшевую шерстку огромного мишки. Он все еще не понимал, что происходит. Но одно он знал точно: если это и был сон, то он не хотел просыпаться. Никогда.

Когда последний кусочек булочки был съеден, а какао допит до дна, Джастин мягко предложил: — Тебе нужно освежиться. Зубная щётка и полотенца уже в ванной.

Но Себастьян качнул головой. Лабиринт из противоречивых чувств и вопросов не отпускал его. Он осторожно, почти невесомо, коснулся тыльной стороны руки Джастина. Тот не отдернул ладонь. Наоборот, его пальцы нежно перехватили дрожащие пальцы Бастиана, принялись гладить их, словно пытаясь согреть.

— Тин... Нам нужно поговорить. Сейчас. Расставить все точки над «i», — тихо, но твёрдо произнёс Себастьян.

Джастин кивнул, его взгляд стал серьёзным и готовым принять всё, что угодно. Он ожидал гнева, страха, отвращения. Он думал, что был готов услышать приговор...

Бастиан глубоко вдохнул, собираясь с духом, чтобы извиниться.

— Прости... — только и успел сказать Себб, как его прервали.

Он собирался извиниться за план с клубом, за ту боль, что он ненароком причинил. Но слова застряли в горле, потому что Джастин опередил его. Голос мужчины прозвучал как сдавленный, умоляющий шёпот, полный такой накопленной годами боли, что у Себастьяна перехватило дыхание.

— Нет... Это я. Я должен просить прощения. За всё, — начал он, и его пальцы сжали руку Бастиана чуть сильнее, как будто боясь, что тот исчезнет, — За тот выпускной... За то, что оттолкнул тебя. За всю свою грубость, за безразличие все эти годы. Я был трусом. Трусом, который так боялся потерять брата, что... что чуть не потерял тебя. Единственного, кого я... кого я люблю...

Последние слова повисли в воздухе, звучные и оглушительные в своей искренности. Себастьян не дыша смотрел на него, но не был уверен в том, что его уши не обманывают его в том, что он услышал только что.

— Вчера... то, что я сделал... этого никогда больше не повторится. Никогда. Дай мне шанс? Дай мне возможность всю оставшуюся жизнь вымаливать у тебя прощение за того демона, в которого я вчера превратился, пожалуйста...

И тогда Джастин, не отпуская его руки, медленно опустился на оба колена, прямо на холодный пол спальни. Его движения были полны смирения и решимости. Левой рукой он достал из кармана бархатную коробочку и дрожащими пальцами открыл её. Внутри, сверкая в свете от настольной лампы, лежало обручальное кольцо из белого золота с одним, но идеально огранённым бриллиантом.

— Я — самый тупой дурак из всех живущих на этой планете, — голос Джастина дрогнул, но он продолжал, глядя Себастьяну прямо в глаза, — И даже если ты скажешь сейчас «нет»... я буду задавать тебе этот вопрос каждый день. Каждый день, стоя на коленях. Себастьян Росье... ты выйдешь за меня?

Мир для Бастиана поплыл. Он всё ещё не мог поверить, что это реальность.

"Глюки? Сон? Нет, наверное, все-таки рай..."

Но его глупое, наивное сердце, столько лет бившееся только ради этого человека, уже высказало свой вердикт, отчаянно стуча в рёбра, причиняя почти физическую боль своим согласием.

Он видел, как сердце Тина упало в пятки, когда Басти открыл рот, для ответа. Видел, как задрожали его руки, как в глазах мелькнула боль и понимание — мол, так и должно быть, вчерашнее не простить. Себастьян знал, что годы работы телохранителем мафиози не могу не повлиять на характер человека, поэтому он не оправдывал этим вчерашнее поведение Джастина. Ведь он сам был причиной этого. Если бы он не нарушил запрет Тадао, если бы не прокрался в комнату к спящему сломленному человеку, то не увидел бы демона, захватившего Джастина. Но с другой стороны, именно этот демон и показал ему, насколько сильно повлияли на Тина их игры. Бастиан осознавал, что сам за эти дни, капля за каплей, подливал масла в огонь, который прогремел взрывом после звонка. И если бы он тогда послушал собственное сердце и перезвонил, а не пошел на поводу у Мигеля, говорившего, что Джастин должен немного помучаться, все было бы иначе... Но сейчас, здесь, в этой комнате, в этот самый момент, никаких "иначе" не может быть.

— Жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на пустые слова извинений, Тинки... — именно так, по-старому, он его назвал и увидел, как в глазах Джастина погасла последняя надежда.

Мужчина уже мысленно готовился к отказу, к справедливому правильному возмездию.

— Поэтому... — продолжил Себастьян, и его губы тронула крошечная, прощающая улыбка, — поэтому не давай мне ни единого повода пожалеть о своём решении.

И, не отрывая взгляда от потрясённого лица Джастина, он взял из бархатной коробочки кольцо и надел его на безымянный палец своей левой руки. Оно село идеально.

Наступила тишина, которую нарушал только гул в ушах самого Джастина. Его мозг отказывался обрабатывать случившееся. Он видел кольцо на пальце Бастиана, слышал обрывки фраз, но сложить паззл не мог. А потом... потом понимание обрушилось на него с такой сокрушительной силой, что аж дыхание перехватило.

Он не встал с колен, нет, он бросился вперёд и обхватил Себастьяна за талию, прижавшись лицом к его животу. Его плечи затряслись от беззвучных, но исторгающих всю душу рыданий.

— Прости... Прости меня, малыш... Я буду... я стану лучше, я обещаю... Спасибо... Спасибо за этот шанс... Я люблю тебя... Я так тебя люблю... — он шептал эти слова, вперемешку с мольбами и благодарностями, целуя ткань его футболки, которая медленно впитывала слёзы его раскаяния и безграничного, оглушительного счастья.

А Бастиан сидел на кровати, гладил его взъерошенные волосы и смотрел на блестящее кольцо на своём пальце с нежной улыбкой, даже не задумываясь о том, где в начале 7 утра Джастин умудрился купить медведя и обручальное колечко... Но впервые за долгие-долгие годы в его сердце не осталось ни капли сомнений. Только тихая, всепоглощающая уверенность, что его дверь, наконец, открылась...

И за ней был именно тот, кто был ему нужен...