Единственно верный

В голове у модельера с жестокой четкостью всплыл разговор с Эдгардом. Его собственная попытка предотвратить катастрофу. Приказ, который тот проигнорировал, укрывшись за красивыми фразами о «свободе» и «личной жизни».

«Если ты и правда его друг и желаешь ему счастья, ты сделаешь это!»

Тадао предупреждал. Он пытался остановить этот поезд, летящий под откос. Но они не послушали, а может и послушали, но он этого не знал. И теперь у него на руках был сломленный, уничтоженный человек, а на их — веселая вечеринка и удовлетворенное самолюбие.

"Что ж, раз они не понимают слов, тогда поймут последствия..."

Его план был теперь не просто местью. Это был суд. И Эдгард, как главный свидетель обвинения, должен сыграть в нем ключевую роль.

Они прилетают раньше, и никто их не ждет. Джастина, с искусной повязкой и мертвецким взглядом под успокоительным, почти на руках внесут в особняк. И первым, кто их увидит, должен стать Эдгард, в крайнем случае... до него должны это быстро донести...

Крылатая махина взмыла в небо. И пока Элайджа пытался догадаться, что придумал его Звереночек, модельер выглядел так, словно в его голове уже был собран план-паззл по порабощению Вселенной.

Элайджа наблюдал, как Тадао отдает последние распоряжения Дэвиду, и взгляд мафиози был тяжелым и вопрошающим. Когда дверь в спальную часть самолета закрылась, оставив их наедине, он не выдержал.

— Тадао, милый. Что ты задумал? — его голос был низким, без осуждения, но с ноткой тревоги, — И не говори, что ничего. Я видел этот взгляд. Ты был похож на безумца, готового захватить мир.

Тадао, расстегивая на себе пиджак, обернулся к нему. В его глазах вспыхнули знакомые Элли искорки — смесь дерзости и желания.

—Вот где они у меня все будут! — японец сжал кулачок, показывая его мужу с хитрой улыбкой.

— А может... и не только тут, правда, Элли? — он подошел ближе, проводя пальцами по шее Элайджи, — После того цирка, что они устроили, просто так оставить все я не могу. Это было бы... дурным тоном.

— И что ты планируешь, Звереночек? Нужна моя помощь?

— О, твое присутствие — уже вся помощь, какая мне нужна, — модельер улыбнулся, притягивая его к себе, — Но если хочешь знать... План прост. Сначала... мы создадим идеальную картину страдания. Джастин с гипсом, бледный и несчастный... Эффект внезапности. Первым это увидит Эдди, который проигнорировал мое предупреждение...

Его руки скользнули под рубашку Элли, ладони легли на горячую кожу спины.

— Я расскажу ему красочную историю о том, как Джастин намеренно раздробил себе кости о стену. Возложу всю вину на него и Мамино Золотце, — он прошептал это прямо в губы Элайджи, чувствуя, как тот вздрогнул, а мышцы на спине его мужчины напряглись. — А потом... потом я объявлю их персоной нон-грата. Полный запрет на приближение к Тину... Пусть сидят в своем раскаянии, глядя на последствия, до которых они не могут даже дотронуться.

— Жестоко, — выдохнул Элайджи, его руки уже развязывали пояс на брюках Тадао.

— Справедливо, — поправил его модельер, сбрасывая с мафиози рубашку, — Они играли с чувствами. Я играю с их совестью. Это куда больнее.

Их губы встретились в жадном, нетерпеливом поцелуе. Деловой разговор растворился в учащающемся дыхании. Тадао отступил к кровати, увлекая за собой Элайджу. Одежда падала на пол, обнажая тела, знакомые друг другу до каждой родинки, но каждый раз желанные, как в первый.

Прелюдия была стремительной и мастерской. Ладони Тадао, знавшие каждую эрогенную зону будущего мужа, выжимали из него тихие стоны, в то время как сам он наслаждался властью, которую имел над этим могущественным мафиози. Джа, в свою очередь, не был пассивен — его укусы и царапины на плечах Тадао были отметинами страсти и ответного доминирования.

Когда Элли вошел в любимую попку, самолет внезапно попал в зону легкой турбулентности. Корпус содрогнулся, заставив их обоих инстинктивно крепче вцепиться друг в друга под протяжный стон модельера.

— Черт... — прошипел Элайджа, чувствуя, как толчки самолета совпадают с его ритмичными движениями, многократно усиливая каждое ощущение.

Тадао, запрокинув голову, засмеялся — хрипло и безудержно. Его ногти впились в спину Элли.

— Видишь? — выдохнул он, едва переводя дыхание. — Даже небеса на нашей стороне... Они аплодируют нашему... представлению.

Турбулентность не стихала, добавляя непредсказуемости и остроты их занятиям любовью. Каждый толчок заставлял их тела сталкиваться с новой силой, каждый вибрационный гул двигателя отзывался низким стоном в груди. Они наслаждались друг другом с яростной интенсивностью, превращая физическое неудобство в часть своей животной страсти. В этом коконе, высоко над землей, среди облаков и толчков, они были единственными людьми в мире — господин своей судьбы и капитан своей мести, нашедшие нереальное наслаждение в телах друг друга.

После того как самолет выровнялся, оставив лишь легкую вибрацию, они лежали сплетенные в постели, покрытые тонкой пленкой пота. Воздух был густым и соленым, пахло кожей, сексом и дорогим одеколоном. Элайджа, положив голову на грудь Тадао, медленно водил пальцами по его ключице.

— И что будет, когда мы приедем? — спросил он, его голос был хриплым от недавнего напряжения.

— Будет показ, — беззаботно ответил Тадао, играя прядью темных волос Элли. — Но не беспокойся, я буду продюсером, а ты — моим почетным зрителем. Просто будь рядом и смотри. Я думаю, твоего молчаливого присутствия будет достаточно, чтобы они почувствовали всю тяжесть своего проступка.

Они помылись в небольшой, но роскошной ванной самолета, снова превратившись из любовников в сообщников. Когда двое вернулись в основную часть салона, Джастин все еще спал, а Дэвид со своим каменным лицом докладывал, что все в порядке.

Приземление в Нью-Йорке было гладким. Их не встретила процессия черных внедорожников, но автомобили, на которых они приехали в аэропорт перед поездкой, все ещё оставались на парковке аэропорта. Тадао дал четкие инструкции: Джастина везти в особняк отдельно, нести осторожно, но так, чтобы его «травма» была видна. При этом Джа приказал, когда тот проснется, дать Тину двойную дозу успокоительного с седативным эффектом.

Когда их кортеж остановился у особняка Моран, началась вторая часть плана талантливого модельера, ведь люди у ворот уже доложили о прибытии двух машин из семейного автопарка. Все происходило именно так, как и распланировал Тадао.

Дэйв и Коул вынесли, держа под плечи, бледного, почти бесчувственного Джастина с перемотанной бинтом и в гипсе рукой. Картина была до боли театральной и оттого еще более шокирующей.

Эдгард, стоявший в гостиной, замер с чашкой кофе в руке, его лицо вытянулось от ужаса. Он сделал шаг вперед, но тут в дом вошел Тадао. Его появление было холодным и стремительным, как удар кинжала. Он схватил Эдди за локоть и практически втащил его в ближайшую комнату, а за ними не спеша зашел Элайджа.

— Мистер Тадао, что произошло? Что с Джастином? — попытался вырваться Эд.

Японец резко развернулся к нему. Его обычно насмешливое лицо было искажено ледяной яростью.

— Происходит то, чего можно было избежать! Я просил тебя остановить Бастиана! Но ты предпочел его «свободу»! Ну так полюбуйся на цену этой свободы!

Он жестом указал в сторону лестницы, где двое помогали Тину подняться по ней, и Эдди видел это в незакрытую дверь.

— После звонка Себастьяну Джастин впал в неадекватное состояние. Разгромил номер. А потом бил кулаком по бетонной стене, пока не раздробил кости. Он не кричал от боли, он смеялся. Потому что это была единственная боль, которая могла перекрыть ту, что вы ему устроили.

В этот момент дверь распахнулась шире и, ударившись об ограничитель на полу, наконец, закрылась. На пороге стоял Себастьян.

— Что случилось? Я видел, как парни почти несли Джастина... он... его рука... — голос был взволнованным и дрожащим, а в глазах Себба Тадао заметил искреннее беспокойство.

Японец медленно повернулся к вошедшему, встав рядом молчаливым Элли.

— О, наш исполнительный главной роли. Пришел спросить мнение о своем спектакле? — улыбка была леденящей модельера.

— Не знаю, чья это была блестящая идея с твоим походом в клуб, но я уверен, без Оливии и его не обошлось, — модельер небрежно кивнул в сторону Эдди, а потом продолжил, ядовито, с насмешкой, — Джастин попытался размозжить себе руку о стену. Поздравляю, вы же этого добивались?

И хотя из рассказа Тина он понимал, что Джастину нужна была встряска, ведь не будь у того чувств к Себастьяну, их план провалился бы. Но эта ситуация со сброшенным звонком, когда Бастиан точно слышал в каком отчаянии был мужчина, которого он вроде как любит, его бесила. Даже он не стал бы делать такого, по крайней мере, Тадао бы выслушал сперва того, кто так отчаянно хватался за соломинку, утопая.

Слова японца повисли в воздухе, а потом обрушились на Себастьяна всей своей тяжестью.

— Нет... это неправда... — прошептал он, глядя на Эдгарда, но телохранитель не смог выдержать его взгляд и опустил глаза.

— Правда, — холодно бросил Тадао, понимая по реакции маминого Золотца, что оказался прав и все было отлично сыгранным спектаклем, начиная от выбора «награды», до ситуации с третьей комнатой, — А теперь слушайте оба и запомните раз и навсегда...

Его голос стал тихим и опасным.

— Ни ты, — он ткнул пальцем в грудь Себастьяна, — ни ты, — взгляд перевел на Эдгарда, — не имеете права приближаться к Джастину. Ни под каким предлогом. Дверь в его комнату для вас закрыта. Попытка контакта будет расценена как прямая угроза безопасности его психического здоровья, и с вами будут действовать соответственно. Ваши чувства, ваши оправдания, ваше раскаяние — никого не интересуют. Вы сделали свой выбор, когда решили поиграть в свои игры. Теперь пожинайте плоды своих решений и действий.

Он видел, как сгорбился Себастьян, словно от физического удара. Видел, как побелел Эдгард, наверняка поняв всю глубину своей ошибки. Они стояли в кабинете, два сломленных заговорщика, приговоренные к мукам собственной совести.

— Но... — Эдди пытался сказать, что он все-таки пошел в третью комнату, но замер на полуслове, ведь его слушать не собирались.

Тадао развернулся и, не оглядываясь, прошел мимо них, схватив за руку своего мужчину и выходя из кабинета, молчаливая поддержка Джа была ощутимой, как броня. Они поднялись по лестнице, оставив внизу гнетущую тишину.

— Доволен? — тихо спросил Элли, когда они оказались в коридоре, ведущем к их спальне.

Тадао остановился и посмотрел на него. В его глазах не было ни злорадства, ни жажды мести. Был лишь холодный, безразличный расчет.

— Это не вопрос удовлетворения, Watashi no ai*. Это вопрос баланса. Они нарушили равновесие. Я его восстанавливаю. Теперь они будут носить свою вину, как тот гипс на руке Джастина. И грызть себя изнутри, не имея возможности даже попросить прощения. Это — самая справедливая тюрьма. Та, что они построили для себя сами, — он взял Джа за подбородок и мягко поцеловал его в губы.

*(от автора: 私の愛(Watashi no ai) — с японского переводится как «любовь моя»)

— А теперь пойдем. Нам нужно привести себя в порядок после перелета. И подумать, как мы будем развлекаться, наблюдая за их метаниями со стороны.

И они пошли по коридору, оставив за собой тяжелую тишину в небольшом кабинете внизу, в котором двое людей только что были приговорены к одиночеству и раскаянию. А Тадао Айкава, как истинный модельер, лишь отступил на шаг, чтобы оценить идеальные штрихи своего нового и самого жестокого творения.

— Я думаю... Себастьян тебя ослушается, — когда женихи вошли в комнату, озвучил свои мысли мафиози, прекрасно зная характер паренька.

— Знаю... я делаю это в первую очередь для него самого. Ну и просто хочу посмотреть, сколько он сможет продержаться, — вздохнул японец, садясь на кровать и сразу же падая на спину с раскинутыми в стороны руками, — Надо поговорить с Олли. Если она согласилась на подобную авантюру, значит, знает определено больше, чем нам рассказал Джастин.

— Она, наверное, уже в общежитии. Хочешь поедем к ней?

— Спрашиваешь... конечно, хочу! — он протянул руку вперед, и Джа заботливо и нежно обхватил ладонь, помогая своему красавчику сесть.

— Тогда переодевайся и поехали? — притянув к себе любимого, Элайджа чмокнул его в щеку, и пара прошла в гардеробную.

Переодевшись, мужчины на лестнице заметили Дэйва, что ходил на кухню за водой для друга.

— Сегодня ты спишь в комнате Джастина. Присмотри за ним. Никого не впускать к нему, особенно это касается Эдди и Себастьяна, — отдал приказ Тадао и эти слова слышали те самые заговорщики, только открывшие двери кабинета, чтобы выйти и позвонить Оливии.

Тадао и Джа покинули особняк, даже не заметив, что время позднее, а мамы дома нет...

Запрет Тадао висел в воздухе тяжелее свинца. Себастьян, запершись в своих апартаментах, чувствовал каждый его грамм. Он не собирался смиряться, но осознание последствий своего поступка грызло его изнутри.

"Зачем я вообще затеял этот дурацкий розыгрыш?" — пронеслось в голове, пока его пальцы летали по клавиатуре, — "Хотел сделать больно? Да, хотел. Но не до такой же степени... Не до сломанной руки и этого... этого взгляда почти умершего человека."

Он видел лицо Джастина, когда того вносили в особняк, и этот образ жёг его совесть калёным железом: "Я думал, будет не такая реакция. А получилось... как всегда. Я разрушаю всё, к чему прикасаюсь."

Это отчаяние и придало его мыслям резкую, алмазную четкость. Его взгляд упал на смартфон. Дэвид. Телохранитель, поставленный женишком Джа стеречь Джастина...

Взлом занял меньше десяти минут. Когда Дэйв, получив тревожный звонок от оператора, покинул свой пост, Себастьян, как тень, проскользнул в комнату Тина.

В спальне царил полумрак. Сердце Себастьяна сжалось, когда он увидел его — бледного, с гипсом, в неестественно глубоком сне.

"Прости, — мысленно прошептал он, пристраиваясь на краю кровати, — Прости за всё. Я не знал, что всё так обернётся. Я просто... не могу без тебя".

Он лег, стараясь не дышать, просто впитывая тепло и запах мужчины, которого любил уже так давно, и в этот момент он был готов отдать всё, лишь бы исправить содеянное. Только сейчас его собственное тело и мозг начали расслабляться, утаскивая Бастиана в царство Морфея.

После стольких лет неудачных попыток и чувства, словно он мячик, который постоянно бросают об стену, это дыхание Джастина рядом казалось единственным причалом в бушующем море. Его сон был тяжелым, бегством от реальности, и в нем не было ни тревог, ни боли.

Поэтому пробуждение было не просто резким. Оно было насильственным, болезненным и абсолютно шокирующим....

Когда снотворное начало отпускать Тина, он поворочался, его веки дрогнули. Первым, что он ощутил, было странное тепло вдоль всего тела. Чужое присутствие.

«Черт... какой-то ублюдок забрался... Дэвид, что ли, проверяет?» — пронеслось в его воспаленном мозгу, и слепая ярость снова затопила его.

Мускулы напряглись, готовые сбросить наглеца на пол. Он повернул голову, и его взгляд упал на спящее лицо рядом. И весь гнев мгновенно испарился, уступив место шоку.

"Не может быть. Это... галлюцинация? Отходняк от дряни, которую мне дали?" — его внутренний голос звучал сломленно и недоверчиво.

"Бастиан? Здесь? В моей кровати? После всего, что было? После того, как он...", — мысли путались, не находя логического объяснения, — "Это сон? Галлюцинация? Мираж, который исчезнет, если я моргну?"

Он медленно, как во сне, протянул левую руку. Его пальцы, все еще дрожащие, коснулись щеки Себастьяна. Тепло. Настоящее, живое тепло.

И тогда внутренний диалог смолк, сметенный одной, всепоглощающей волной. Логика, обиды, боль — всё это превратилось в прах.

С резким, почти звериным рычанием он набросился на Себастьяна, прижав его к матрасу всем весом. Его рот грубо, с голодным отчаянием, нашел губы Себастьяна в поцелуе, который был и наказанием, и требованием, и единственно возможным ответом на нереальность происходящего. Это был поцелуй тонущего, вцепившегося в свой единственный спасательный круг, пусть даже этот круг был частью бури, что его и потопила почти сутки назад...

Себастьяна вырвало из объятий сна грубым давлением на все тело, а затем — жгучей, почти звериной атакой на его губы. Не поцелуй, а пытка. Губы Джастина были жесткими, требовательными, они не ласкали, а захватывали, причиняя почти физическую боль. Зубы столкнулись, в мозгу Бастиана взорвалась звездочка боли. Себастьян инстинктивно попытался отстраниться, его веки взлетели, и в темноте он увидел над собой искаженное лицо Джастина. Его глаза были широко раскрыты, в них не было ни сна, ни осознания — лишь дикая, неконтролируемая буря.

"Он ненавидит меня. Тин сейчас убьет меня," — промелькнула паническая, ясная мысль.

Страх, холодный и острый, как лезвие, пронзил его всего, от мозга до кончиков пальцев. Он замер, парализованный ужасом, ожидая удара, ожидая, что его сейчас сбросят на пол и, скорее всего, изобьют до неузнаваемости.

Но удара не последовало. Поцелуй продолжался, становясь еще более яростным, еще более всепоглощающим. И в этом хаосе боли и страха в Себастьяне что-то щелкнуло. Сквозь шум в ушах он почувствовал не только грубость, но и отчаяние. Дрожь в руках Джастина, впившихся в его плечи. Этот поцелуй был криком. Криком боли, которую он, Себастьян, и причинил.

И его собственный страх начал медленно отступать, сменяясь чем-то другим — горьким, болезненным смирением и все той же, безответной любовью, которая жила в нем все эти годы: "Хорошо. Ладно. Если это то, что ему нужно... Если это единственный способ..."

Он перестал сопротивляться. Его тело обмякло под тяжестью Джастина. Он разрешил себе ответить — неуверенно, робко, но ответить. Он позволил рукам подняться и коснуться спины Джастина, нежно, почти с благоговением, ощущая напряжение каждого мускула. Он отдавался этому урагану, готовый быть разорванным в клочья, если такова будет воля человека, которого он любил до беспамятства.

И Джастин почувствовал эту капитуляцию. Ощущал, как сопротивление сменилось податливостью, а желание противостоять — дрожащей ответной нежностью. На мгновение его ярость дрогнула, уступая место чему-то старому, знакомому, тому, что он годами подавлял в себе. Его поцелуй стал чуть менее жадным и чуть более осознанным. В нем появилась тень того, что было между ними когда-то — доверие, а не только разрушение.

Именно это, этот миг слабости, этой почти-нежности, и стало для Джастина спусковым крючком. Потому что это было неправильно. Это было ложью. Этот человек, целующий его сейчас с такой видимостью искренности, всего несколько часов назад...

Мысль ударила, как молоток по наковальне: "Клуб. Третья комната. Бразилец..."

Картинки, которые он с таким трудом вытеснял, обрушились на него лавиной. Уверенная улыбка Мигеля. Расслабленная поза Себастьяна рядом с ним. Их уход вместе. И его собственный голос в телефоне, полный унижения и боли, над которым они, должно быть, потом смеялись.

Ярость, что хлынула в него теперь, была в тысячу раз страшнее первой. Она была холодной, обдуманной и смертоносной. Она сожгла все — и остатки сна, и мгновенную слабость, и саму память о чувствах, что он когда-то испытывал...

Их губы разомкнулись. Себастьян, запрокинув голову, пытался отдышаться, его губы были распухшими и онемевшими. В глазах паренька все еще стояли слезы от боли и проблеск надежды, рожденной тем, что Джастин не оттолкнул его окончательно.

Он увидел новое выражение на его лице и понял, что ошибся. Ужасно ошибся, придя сюда один...

Прежде чем он успел что-то сказать или сделать, железная хватка обхватила его горло. Пальцы Джастина, сильные, тренированные, впились в его шею, перекрывая дыхание. Себастьян захрипел, его глаза выкатились от шока и нарастающей паники. Он инстинктивно вцепился в его запястье, но Джастин был сильнее, ярость придавала ему нечеловеческую мощь.

— Ты... — голос Джастина был низким, сиплым, почти нечеловеческим, он пригнулся к самому его лицу, и глаза мужчины пылали ледяным огнем, — Ты думал, я забыл? Ты приперся ко мне в постель, после того, как провел ночь с ним? В третьей комнате клуба? С этим бразильцем?

Воздух заканчивался. В ушах стоял оглушительный звон, в глазах плясали черные пятна. Себастьян понял, что умирает. И последним, что он видел, было искаженное ненавистью лицо человека, ради которого он был готов на все. Отчаяние смешалось с агонией. Он должен был сказать. Должен.

Он собрал последние крохи силы, заставил свои легкие вытолкнуть хоть какой-то звук. Его губы шевельнулись, издавая лишь хриплый, едва слышный шепот, который тонул в свисте собственной крови в висках.

— Ни... чего... — выдохнул он, глотая воздух, которого не было. — Между... нами... ничего... не... было...

Его пальцы ослабли на запястье Джастина. Сознание уплывало, как вода сквозь пальцы. Последнее, что он успел почувствовать, — это ослабление хватки, едва заметное, вызванное ли его словами или просто наступающей беспомощностью собственного тела. Потом темнота нахлынула окончательно, беззвучная и безжалостная, и он провалился в небытие, оставив Джастина одного с его яростью, его болью и этим хриплым, умирающим шепотом, висящим в тишине комнаты.

Тонкая рука Себастьяна безвольно соскользнула с его запястья и упала на одеяло, как сломанная ветка.

— Басти... — Джастин убрал свою руку с его шеи, и его взгляд прилип к коже.

На бледной, почти прозрачной шее проступили красные, четкие отпечатки его пальцев. Уже сейчас они выглядели как ужасное клеймо, а он знал — через несколько часов они превратятся в синюшные, жуткие синяки.

И в этой тишине, нарушаемой только его собственным прерывистым дыханием, до него наконец дошло... Осознание ударило с такой силой, что у него перехватило дух.

Бастиан не дышал.

Себастьян лежал абсолютно неподвижно. Его глаза были закрыты, губы слегка приоткрыты. Никакого подъема груди. Никакого трепета век.

"Мертв..." — слово пронеслось в его сознании ледяным вихрем, парализуя его.

"Я его убил."

— Нет... — это был не голос, а хриплый выдох, полный ужаса.

Вся ярость, все обиды — все испарилось, оставив после себя лишь леденящую, всепоглощающую пустоту и осознание чудовищной ошибки: "Он сказал... он сказал, что ничего не было..."

И тогда его тело заработало на чистом адреналине, на животном инстинкте исправить непоправимое.

Он с силой встряхнул безвольное тело, не обращая внимания на боль в руке: — Себастьян! Бастиан, дыши, черт тебя дери, дыши!

Ответом была лишь тишина. Его пальцы дрожащими, но решительными движениями запрокинули голову парня, освобождая дыхательные пути. Он зажал ему нос, сделал глубокий вдох и выдохнул воздух в его его распухшие от недавнего поцелуя, но такие безжизненные губы. Грудь Себастьяна поднялась и снова опала.

— Прости, — прошептал Джастин, делая очередной вдох, его голос срывался от отчаяния, — Извини, я не думал... я не хотел...

Он отстранился, чтобы сделать компрессию грудной клетки, но этот чертов гипс мешал, поэтому он практически сорвал белую обманку с руки, и его взгляд снова упал на следы своих пальцев. Сердце Тина сжалось от нового приступа боли. Он наклонился и губами, горячими и дрожащими, прикоснулся к этим красным полосам, как будто мог своим прикосновением стереть их, стереть свою вину.

— Я сумасшедший, — шептал он, перемежая слова с искусственным дыханием.

Его губы скользили по нежной коже шеи, щек, лба, — Я чудовище. Прости меня. Пожалуйста, дыши. "Ничего не было между нами..." Ты сказал... а я не услышал. Я всегда не слышу тебя, когда это важно...

Он продолжал работать, его движения становились все более отчаянными. Слезы, которых он не чувствовал, текли по его лицу и падали на лицо Себастьяна, смешиваясь с его потом. Он говорил, бормотал, умолял, извинялся перед тем, кто уже его не слышал.

В какой-то момент силы оставили Джастина. Отчаяние сломало его. Он прекратил попытки реанимации и просто рухнул головой на грудь Себастьяна, обхватив его за талию. Его плечи тряслись от беззвучных рыданий.

— Прости меня... Я так виноват... Это последний раз, слышишь? — он говорил в ткань его футболки, его слова были глухими и разбитыми, — Последний раз, когда я причина твоей боли. Физической...или душевной... Всё. Больше никогда. Я обещаю. Как только ты проснешься... мы начнем всё заново. С чистого листа. Я всё исправлю...

И тогда, в полной тишине, под его ухом, прижатым к груди юноши, он услышал это.

*Тук-тук.*

Слабый, замедленный, но неоспоримый.

Сердцебиение...

Оно было не таким громким и уверенным, как должно было быть, но оно было. Сердце Себастьяна билось.

Облегчение, настолько сильное, что к горлу мужчины подступила тошнота, волной накатило на Джастина. Он замер, боясь пошевелиться, боясь спугнуть этот хрупкий звук жизни.

Тин лежал, прижавшись ухом к его груди, слушая этот тихий, но такой отчаянно важный стук, и шептал свои клятвы рядом с сердцем Бастиана, в этот полумрак комнаты, где он едва не совершил самое страшное преступление в своей жизни...

— Ты жив, — прошептал он, и это было и констатацией факта, и молитвой. — Ты жив. И все будет по-другому. Я обещаю... Я люблю тебя, Себастьян Росье...