Единственно верный

Джастин понимал, что если завтра вечером в Нью-Йорке вечеринка, то это значит, что ему придется с самого утра уже сидеть за монитором бука, потому что разница составляет 12 часов. Клуб открывается в 7 вечера, но вечеринка намечалась на половину десятого, а значит, будильник нужно ставить на пол 9 утра, чтобы успеть позавтракать и запастись чипсами и колой.

И тут Тин задумался, а стоит ли вообще ложиться, когда часы показывают 03:21? Тем более сна ни в одном глазу, а вот зато навязчивые картинки того, чем Эдди с Бастианом занимались в душе — хоть отбавляй.

"Хватит... это все его проделки! Себастьян специально выводит меня из себя!" — думал Джастин, но ведь раньше Эдгард не публиковал фото своих партнеров по сексу, — "А может у них все серьезно? Это даже к лучшему! Да! Мне больше не нужно избегать его."

Вот только почему же внутри все словно обволокло липкой отвратительной желейкой и не отпускает органы? И чем больше он читал новых комментариев под постом Эдди, тем сильнее злился, стискивая кулаки. А после некоторых комментов, даже порывался позвонить Эду и узнать, что вообще значат эти его посты, но сдержался, убеждая себя, что это не его дело...

От Лестера Тин уже знал, что парочка уехала утром вместе, обсуждая чем же они будут завтракать и домой не возвращалась. Все же решив поспать, мужчина лег в кровать, выпив успокоительное с седативным эффектом, и спустя 15 минут провалился в сон.

Противный и громкий звук будильника напугал мужчину, который судорожно пытался найти телефон, чтобы выключить его. Сердце стучало как бешенное и даже руки немного тряслись. Тин нажал "отключить" на ощупь и плюхнулся обратно на кровать с тяжелым вздохом, даже не открывая глаз.

"Надо заказать завтрак..." — подумал он, вот только почему-то есть совсем не хотелось.

Оглядевшись, Джастин понял, что в номере один, а значит, боссы уже куда–то уехали. Сперва он хотел просто позвонить и попросить принести кофе в номер, но потом решил, что лучше прогуляться до кофейни, что была буквально за углом. Свежий воздух немного поможет развеять мысли в голове, а спешащие по своим делам люди в большом городе, отвлекут от навязчивых мыслей о надоедливом прилипале.

Через 20 минут Тин уже вернулся обратно в номер, поставив завтрак на столик, а через 5 минут девушка постучала в двери, принеся ему чашку кофе. И только после того, как он закрыл за ушедшей китаянкой двери, Джастин пошел доставать бук.

Яркое гонконгское солнце заливало номер отеля, отражаясь в стеклянных небоскребах за окном. На столе возле китайских рисовых булочек с разной начинкой стоял открытый лэптоп. Джастин, только что наспех принявыший душ, с чашкой крепкого кофе в руке, щелкнул по ссылке. На экране развернулось окно с трансляцией из их клуба в Нью-Йорке, где сейчас был поздний вечер. В тишине номера отеля единственным звуком был приглушенный бит из «Темной Ночи».

"Фокус — мисс Оливия", — сухо напомнил он себе.

Его взгляд был собранным, профессиональным. Джастин сидел с кружкой уже остывающего кофе, его взгляд скользил по экрану, пока не нашел Оливию у танцпола. И тут же, как гвоздь, его внимание приковал другой силуэт.

В правом верхнем углу кадра, у барной стойки, сидел Себастьян. Бастиан.

"Какого хрена он там забыл?!" — разозлился наблюдавший через экран.

Джастин медленно поставил чашку на стол, грохот о деревянную столешницу прозвучал оглушительно в утренней тишине. Здесь, в Гонконге, где было десять утра, Себастьян казался призраком из другой жизни, из другого времени суток. И к этому призраку сейчас подкатывал улыбчивый парень. Высокий бразилец с уверенностью хищника. Джастин увидел, как тот что-то негромко сказал бармену, и перед ничего не подозревавшим Себастьяном поставили «Секс на пляже».

— Я не заказывал, — донеслось в наушник и Джастин замер.

Он смотрел, как бармен указывает на Мигеля. Как Себастьян в ответ улыбается — не вежливо, а заинтересованно — и принимает напиток. Каждый мускул в теле Джастина напрягся. Это был не просто флирт. Это было согласие. Приглашение.

"Банальная уловка", — промелькнула мысль, но она уже не была нейтральной, в ней слышался привкус горечи.

А потом бразилец пересел ближе. Их плечи почти соприкоснулись в кадре, который был для Джастина окном в другой мир, находящийся в двенадцати часах лету от него. Что-то внутри него, холодное и тяжелое, сжалось в комок. Его пальцы впились в край стола, костяшки побелели.

— Ты тут один? — вопрос бразильца прозвучал как вызов.

— Типа того, — ответил Себастьян, и его улыбка вспыхнула с новой силой, чистой, неподдельной радостью, от которой у Джастина свело желудок.

Оливия на мгновение вышла из кадра, и Джастин даже не пошевелился, чтобы найти ее. Весь его профессиональный долг, весь приказ Элайджи, ради которого он сидел здесь, за десятки тысяч километров, рассыпались в прах. Его мир сузился до этого угла монитора, до двух фигур в полумраке нью-йоркского бара.

Он наблюдал, как рука бразильца легла на стойку, очерчивая пространство вокруг Себастьяна. По его собственной руке прошел нервный толчок. Глоток кофе, который он сделал, обжег горло и казался отвратительно горьким.

"Отодвинься," — просилось наружу, яростное и беспомощное, — "Отодвинься от него!"

Он был здесь, в другом полушарии, и все, что ему оставалось — это наблюдать.

Тин видел, как этот Казанова подсел ближе. Слишком близко. Видел, как тот взял руку Себастьяна, как его большой палец медленно, с откровенным намерением, потер нежную кожу. И самое ужасное — Себастьян не отдернул руку. Он позволил. Более того, он наклонился к нему, шепча свое имя в ответ на сказанное чужим мужчиной, как какую-то драгоценную тайну.

— Потанцуем, Себастьян?

И прежде чем Джастин успел мысленно выкрикнуть «Нет!», он увидел, как рука Себастьяна сама, без всякого принуждения, легла на колено бразильца. Соблазнительная улыбка. Согласен...

Тин впился в экран глазами, пытаясь прочесть по губам, что они говорят. Его челюсть была сжата так, что заболели скулы. Гонконгское утро за окном вдруг стало невыносимо ярким и чужим. В ушах у Джастина зазвенело. Чашка с кофе, которую он не помнил, что поднял, с глухим стуком разбилась о стену, окрашивая белые обои ядовито-коричневыми подтеками. Он не обращал внимания на жжение на руке, на осколки на полу. Его дыхание стало рваным и хриплым.

Мужчина смотрел, как они уходят на танцпол, и камера, будто насмехаясь, плавно провожала их, давая лучший ракурс. Он видел, как их тела сходятся в танце. Как Мигель окружает его, владеет пространством вокруг него. Как Себастьян откидывает голову, его улыбка сияет в стробоскопах, он растворяется в этом внимании, в этом парне.

Он видел, как губы Мигеля приближаются к его уху. Шепчут что-то. И Себастьян в ответ смеется — томно, вызывающе, так, как никогда не смеялся с ним, Джастином... Он даже не может сказать, а помнит ли он как звучит смех Бастиана... Когда он последний раз вообще слышал его... Этот надоедливый парнишка все время играл с ним в кошки-мышки и Тин постоянно убегал и отталкивал. Но сейчас... сейчас это была не игра. Для Джастина это была жестокая, вывернутая наизнанку правда. Он видел только одно: человек, которого он... который всегда выбирал его, его Бастиан, добровольно, с сияющим взглядом, отдавался кому-то другому. Публично. На его глазах.

Его челюсти были сжаты до боли, скрежет стоял в его голове. Весь мир сузился до этого экрана. Он не видел Оливию, не помнил о приказе Элайджи. Он видел только предательство. Ярость, горячая и слепая, пылала в нем, не находя выхода. Он был призраком за стеклом, смотрящим, как его жизнь рушится в двенадцати часах лету от него, не в силах сделать ничего, кроме как стискивать кулаки, пока ногти не впились в его собственную ладонь до крови.

В Гонконге стояла оглушительная тишина, разрываемая лишь хриплым дыханием Джастина. Он видел, как губы Мигеля шевелятся у уха Себастьяна. Видел, как тот в ответ кокетливо отказывает, делает пируэт и исчезает в толпе, оставив бразильца с обещанием, которое висело в воздухе ядовитым туманом.

— Нет... — прошипел Джастин в пустоту комнаты, его голос был чужим, сорванным. — Уходи... Просто уйди от него!

Но Себастьян не ушел. Он направился в уборную. А через две минуты туда же проследовал и неугомонный бразилец. Джастин лихорадочно переключил камеру на вид из коридора. Сердце колотилось где-то в горле, глотая панические удары.

И тогда он увидел это... На камеру в коридоре попала сцена, от которой кровь застыла в жилах. Дверь в туалет была распахнута каким-то растерянным пареньком, и в проеме, как в рамке, был виден Мигель, прижимающий Себастьяна к столешнице у раковины. Его рука сжимала ту самую «мягкую булочку» — дерзко, властно, а другая впивалась в его волосы. Их поза была откровенной, интимной, а два довольных стона, донесшиеся из колонок, впились в Джастина отточенными кинжалами.

Он не видел уловки. Он не видел, что их губы не соприкасались. Он видел лишь жадные руки бразильца на теле Себастьяна. И самое ужасное — он видел, как Бастиан не сопротивляется. Как он обнимает его за плечи, как его тело податливо и пластично в этих руках. Он беспомощно мог только наблюдать, как Мигель, с легкостью дикаря, подхватывает Себастьяна на руки. Смотрел, как тот ахает и прячет лицо в его плечо — не от отвращения, а от неожиданности, почти с наслаждением. Как они, как единое целое, скрываются из виду, уносимые в сторону приватных комнат.

Джастин вскочил с кресла. Стул с грохотом отлетел назад. Он стоял, тяжело дыша, уставившись в экран, где теперь была лишь пустая туалетная комната и смущенный паренек. Тин видел, как на другой камере Мигель, не выпуская Себастьяна из рук, получает у администратора карту.

— На ночь! — слова прозвучали для Джастина как приговор.

— Третья комната, — донеслось до него...

Комната. Запертая дверь. И полная, оглушающая тишина.

Именно эта тишина стала последней каплей. Его воображение, воспаленное ревностью, тут же нарисовало картины одна ужаснее другой. Он представлял, что происходит за этой дверью. Прикосновения. Поцелуи. Стоны, которые уже не были притворными. Он видел улыбку Себастьяна, обращенную к другому. Его податливость. Его жар.

Слепая, белая ярость накатила волной, смывая все остатки рассудка. С хриплым, звериным рыком он смахнул лэптоп со стола. Устройство с треском ударилось об пол, экран погас, но образы продолжали пылать у него в сетчатке, словно вырисовываемые лазером.

Джастин повернулся и с размаху ударил кулаком по стене. Гипсокартон прогнулся с глухим стуком. Боль, острая и очищающая, пронзила костяшки, но он не ощущал ее. Он бил снова и снова, пока белая поверхность не превратилась в кровавую кашу из штукатурки и его собственной кожи.

Тин был здесь один. В роскошном номере отеля, за тысячи километров от места своего крушения. И единственным свидетелем его безумной, бесполезной ярости были немые стены и разбитый компьютер, в черном экране которого он видел лишь одно — как дверь в третью комнату закрывается, навсегда отсекая его от того, кто совсем недавно смотрел на него с обожанием и надеждой.

В Гонконге, казалось, стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь хриплым свистом его собственного дыхания. Джастин стоял посреди комнаты, залитой утренним солнцем, с телефоном, запятнанным от окровавленных костяшкек пальцев. Он не помнил, как набрал номер. Это был животный порыв, последний крик утопающего.

Один гудок. Два. Пять. Каждый тикал в виске, как часовой механизм бомбы. Он представлял, как телефон вибрирует там, в третьей комнате, падает на ковер, а его владелец... Нет, он не смел додумывать.

И вдруг — гудок прервался. Соединение установилось. Но голос, который ответил, был не его.

— Он сейчас не может говорить... его рот... м-м-м-м... занят кое-чем приятным... — голос Мигеля был бархатным, сытым, довольным.

И в этой фразе не было лжи — Джастин сам все видел ранее, а его мозг уже дорисовал самые чудовищные подробности. Воздух вырвался из его легких, словно от удара в солнечное сплетение.

— Сейчас нерабочее время, что бы ты не хотел, позвони утром, — продолжил бразилец с непередаваемой снисходительностью.

И тут на фоне — резкий, надрывный кашель. Знакомый. Себастьяна.

— Ох... малыш, прости...

Эта фраза, произнесенная Мигелем с показной, интимной заботливостью, стала спичкой, брошенной в бензин. В ушах у Джастина зазвенело, мир сузился до точки в центре экрана телефона. Вся ярость, вся ревность, вся боль вырвались наружу одним-единственным криком, сорвавшим горло в хриплый, нечеловеческий рев.

— СЕБАСТЬЯН РОСЬЕ! — его собственный голос оглушил его, он никогда не слышал из своих уст ничего подобного — чистого, неконтролируемого животного бешенства.

Тин, казалось, даже видел, как на том конце провода вздрогнули. И это лишь подстегнуло его.

— ЕСЛИ ТЫ СЕЙЧАС ЖЕ НЕ...

Джастин остановился, потому что не знал, что будет после этого «не». Не подойдешь к телефону? Не вытолкаешь его из номера? Не признаешь, что это все неправда? Его сознание, перегруженное болью и гневом, отказалось выдавать логичные команды. Он просто кричал в бездну, в эту проклятую тишину третьей комнаты, не зная, что его уже не слушают. Не зная, что его уже надрывный крик не слышит тот, чье молчание разрывало ему душу на части.

Но в ответ не прозвучало ни единого звука. Ни дыхания, ни статики, ничего. Только оглушительная, абсолютная тишина, наступившая внезапно, как обвал.

Он замер, телефон все еще прижат к уху. Его мозг, разогретый до белого каления, на секунду отказался понимать. Тин ждал. Секунду. Две.

— ...Себастьян? — тихий, почти молебный шепот.

Но в ответ лишь тишина. Он оторвал аппарат от головы и уставился на экран. Яркий дисплей теперь был черным. Вызов прерван. Не «завершен», не «отклонен». Прерван. Кем-то на том конце. Пальцем, нажавшим кнопку. Этим бразильцем. Или... или самим Себастьяном?

И это осознание — что его не просто не слушают, что его крик оборвали на полуслове, выбросили как назойливый шум, — стало тем самым щелчком, который сорвал все предохранители.

Сначала он просто стоял, и все его тело затряслось от сдерживаемого напряжения, словно под током. Глухой, животный стон вырвался из его груди. Потом его рука, все еще сжимающая телефон, дернулась — и он с криком швырнул его в стену. Устройство разбилось вдребезги с сухим, удовлетворяющим хрустом. Но этого было мало...

Напряженной, сбитой в комок ярости требовался выход. Его внутренний Халк, долго сдерживаемый холодной оболочкой контроля, вырвался на свободу.

С оглушительным ревом он схватил ближайший стул и с размаху всадил его в стеклянный журнальный столик. Стекло взорвалось тысячью осколков, застилая пол алмазной пылью. Он не останавливался. Кулак, уже разбитый и окровавленный, врезался в плазменный телевизор на стене, оставив на черном экране паутину трещин.

Джастин крушил все подряд. Опрокинул тумбу с мини-баром, и бутылки с дорогим алкоголем разбились, наполнив воздух едким запахом виски, водки и текилы. Он сорвал со стены абстрактную картину и переломал ее о колено. Шкаф с одеждой был выворочен, костюмы и рубашки выброшены, изодраны, затоптаны.

Это был не просто гнев. Это было землетрясение. Физическое воплощение того, как рушился его внутренний мир. Каждый удар по мебели был ударом по наглой улыбке бразильца. Каждый хруст ломающегося дерева — звуком ломающихся обещаний. Каждый летящий осколок — частью его собственного разбитого сердца.

Он метался по номеру, как раненый зверь в клетке, снося все на своем пути, пока его силы не начали иссякать. Дыхание стало хриплым и прерывистым, в горле стоял соленый привкус крови и слез. Последним пал напольный торшер, с грохотом рухнув на груду обломков.

И тогда, стоя по колено в руинах того, что еще час назад было шикарным номером, среди тишины, нарушаемой лишь шипением разбитой техники, его накрыла волна абсолютной, леденящей пустоты. Ярость выгорела, оставив после себя только пепелище и осознание полного, тотального поражения.

Время потеряло смысл. Джастин не знал, сколько он просидел на полу среди обломков своего яростного безумия, но когда последние отголоски грохота затихли в его сознании, на смену им пришли призраки. Они выползали из самых темных уголков его памяти, цепкие и безжалостные, и теперь он был вынужден смотреть им в глаза.

Первый призрак был самым ярким и самым болезненным. Выпускной вечер в старшей школе. Безусый семнадцатилетний Себастьян, красивый до несправедливости, с глазами, полными обожания и страха. Его тихое признание, прозвучавшее как самый громкий взрыв в жизни Джастина: «Ты мне нравишься. Уже давно...» А потом их первый поцелуй — неловкий, по-юношески дрожащий, украденный в тени школьного сада.

И следующий за этим кадр — испуганные, преданные глаза его младшего брата, Остина, который сам тайно вздыхал по своему однокласснику, Бастиану. Сердце Джастина, разрывавшееся между долгом старшего брата и вспыхнувшим в нем самом ответным чувством, сделало тогда самый простой и самый трусливый выбор.

«Отстань, сопляк, — прозвучал его собственный голос из прошлого, грубый и неузнаваемый, когда он небрежно вытер губы, — Ты себя в зеркале видел? Ты мне не интересен.»

Он оттолкнул его. Оттолкнул, чтобы защитить хрупкое счастье брата, чтобы сохранить видимость контроля. Он выбрал Остина. И в тот же миг потерял их обоих.

Потом были и другие воспоминания, нанизанные на одну нить страдания, как черные жемчужины. Себастьян, появившийся в особняке Моран, словно насмешка судьбы. Уже не мальчик, а молодой мужчина, элегантный и все такой же бесящий. И снова Джастин бежал. Он изворачивался, как загнанный зверь, лишь бы не встречаться с ним. Уходил из дома, когда тот приезжал, грубил, посылал подальше, строил вокруг себя неприступную крепость из колкостей и холодной злобы.

«Убирайся к черту, Росье!» — кричал он как-то, захлебываясь собственной яростью, когда тот попытался заговорить с ним после одного из ужинов, все с той же нежной улыбкой.

Он привык ненавидеть Себастьяна. Это было проще, чем признать, что каждый раз, глядя на него, он чувствовал жгучую боль того самого выпускного вечера. Джастин винил Бастиана во всем — в своей собственной трусости, в своей запутанности, и, самое главное, в том, что Остин перестал с ним общаться почти на два года. Удобно было скинуть всю вину на этого навязчивого паренька, который, казалось, преследовал его по жизни.

Но сейчас, сидя в руинах, он с ужасающей ясностью увидел правду. Остину сейчас двадцать три. Он счастливо женат уже целый год. Его детская влюбленность давно осталась в прошлом. А Джастин... Джастин все это время продолжал играть в извращенную игру, правила которой давно утратили смысл. Он так привык отталкивать Себастьяна, что не заметил, как это стало его единственным способом взаимодействия с ним.

Пять лет... Прошло почти пять лет с того злополучного выпускного. Кто в здравом уме будет так долго терпеть, когда тобой постоянно пренебрегают, когда тебя отшвыривают, как ненужную игрушку? Он сам выстроил эту стену. Кирпич за кирпичиком, своим отказом, своей грубостью, своим бегством. И теперь, когда он наконец своими глазами увидел, что Себастьян нашел того, кто не стал его отталкивать, эта стена обрушилась на него самого, похоронив под обломками все его надежды, о которых он боялся себе признаться все эти годы.

Внутри было пусто. Огромная, зияющая чернота, в которой смешались леденящее ощущение потери, горечь упущенной возможности и острая, физическая боль от разбитого сердца, которое он разбил себе сам. Тин был архитектором собственного несчастья.

Внезапный тихий скрип открывающейся двери вырвал его из водоворота самоистязания. На пороге застыл Дэвид, его глаза были круглыми от шока, а челюсть буквально отвисла при виде апокалиптической картины разрушения. Джастин даже не пошевелился. Он просто сидел на полу, опираясь на перевернутое кресло, весь в пыли, с высохшей кровью на костяшках и пустым, выжженным взглядом.

Дэйв, не говоря ни слова, достал телефон. Его тихий, взволнованный шепот был красноречивее любых криков. Вскоре в дверном проеме возникли силуэты Элайджи и Тадао. Модельер вошел первым, осторожно переступая через осколки, его обычно насмешливый взгляд был полон неподдельной тревоги.

— Джастин? — его тон был тихим и мягким, каким говорят в комнате тяжелобольного, — Расскажешь, что случилось?

И тогда Джастин заговорил. Его голос был плоским, безжизненным, лишенным каких бы то ни было эмоций. Он говорил о Себастьяне. О том, как видел его с другим. О том, как звонил ему. О том, как его отвергли. Он рассказывал это все тем тоном, каким сообщают о смерти. Потому что так оно и было. В той тишине, что последовала за щелчком брошенной трубки, умерла последняя, тайная надежда, которую он лелеял все эти годы, сам того не осознавая.

— Он... ушел, — прошептал он, наконец поднимая на боссов глаза, полные страдания, — И это я... я сам его туда толкнул.

Он не плакал. Слез не осталось. Они выгорели в огне его ярости. Теперь внутри была только холодная, серая зола сожаления и горькое, беспощадное осознание: он сам был своим же самым страшным врагом, и битву эту он только что проиграл. Окончательно и бесповоротно.

— Дэйв... пусть отель подсчитает убытки от стихийного бедствия по имени Джастин. Оплати с его карты, — попросил Джа совершенно спокойно, в какой-то степени понимая Тина.

— О-о-о-о-о... нет, нет, нет, Элайджа Моран! — схватив за локоть своего мафиози, японец второй рукой двигал из стороны в сторону указательным пальчиком, а его тон явно был недовольный, — Этот ущерб ТЫ оплатишь сам! А знаешь почему? Потому что ТЫ сказал Джастину следить за Оливией. ТЫ не доверяешь сестре и вот результат твоих действий!

— Да, любименький... — согласился Элли, не желая злить еще больше своего Звереночка, и протянул свою карту Дэвиду, — С моей карты все оплати.

— Дай ему успокоительное, проверь, не сломал ли он себе чего и позвони в аэропорт, скажи, что вылететь мы должны сегодня вечером. Аукцион заканчивается в 8, до аэропорта добираться оттуда около часа. Если они согласуют нам вылет часов на 9 вечера, сделаем их аэропорту щедрое пожертвование, — выдал Тадао, чем очень удивил стоящих мужчин, особенно Дейва, который считал, что тот точно будет злорадствовать, но никак не захочет вернуться пораньше.

— Да, босс... — склонил голову мужчина, принимая приказ.

— Идем, надо поговорить... — позвал Элайджу модельер, а в его голове уже сложилась половинка картинки произошедшего на самом деле.

Когда они оказались в своем номере, то первым делом Тадао набрал Эдди: — Привет, как там у вас дела на вечеринке?

📞— Я глаз с юной мисс не спускаю! — честно признался телохранитель, а на фоне слышалась громкая музыка.

— С нее не спускаешь, а Себастьяна, значит, отпустил в вольное плаванье? — съязвил японец, вспоминая, как тот выбрал в качестве награды Эдгарда.

📞— Мистер Айкава, Бастиан не мой парень и он имеет право на личную жизнь. Он свободный и красивый юноша и если им кто-то интересуется, пусть. По крайней мере, это возможность для него встретить человека, который полюбит его, просто потому что он – это он, — честно признался Эд, а сам уже подходил к Оливке, на секунду отодвинув телефон от уха, чтобы показать, кто звонит.

— Ему не нужно никого искать. Такой человек уже есть и... — замолчал на секунду модельер, принимая решение, — И пока Мамино Золотце не натворил глупостей, забери его из третьей комнаты.

📞— Простите, господин Айкава... но я не стану вмешиваться в жизнь друга, — когда Лив замотала головой и ручками, показывая, что нужно отказать, Эдгард настойчиво заявил.

— Если ты и правда его друг и желаешь ему счастья, ты сделаешь это! — строго повторил Тадао и отключился, не дожидаясь ответа.

— А я думал, что Тин тебе не нравится... — улыбался Элли, смотря на своего красавца, что сейчас помогал сломленному мужчине.

— Признавать свои ошибки – всегда сложно. Особенно, когда проще винить другого... — вздохнул японец, обняв своего мужчину, потому что и сам поступал неправильно, — Давай собирать чемоданы. Никому из дома не говори, что мы прилетаем раньше, понял?

— Да, мой повелитель! — отдал честь Джа, поцеловав в любимые губы своего Звереночка.

Они собрали чемоданы, аэропорт согласовал вылет на 21:26. На аукцион парни поехали сразу с багажом, чем удивили друзей. Джастина на успокоительных оставили на попечение Дэвида, отправив их к самолету заранее вместе с чемоданами. Элайджа купил для своего жениха ту саму брошку в виде хризантемы за 850 тысяч долларов и Тадао не мог описать свои чувства в тот момент: он был безумно счастлив и рад, что ему досталась эта драгоценность великой женщины, но в то же время сумма, которую за нее отдал его будущий муж, казалась просто огромной.

Когда мафиози с модельером и охраной поднялись на борт самолета, Дэйв отчитался, что Джастин спит под Менпо, как и просил Тадао.

— Спасибо, босс... — поблагодарил Дэвид японца, потому что не думал, что он будет таким понимающим к человеку, которого терпеть не мог.

— Пока не за что... — коварно улыбнулся он в ответ, — а перемотай-ка ему руку, будто там перелом лучевой кости и костей запястья, пока он спит...

"Кто сказал, что играть можно только в одни ворота? Ваш пенальти, конечно, был эпичным... но и ответочку придется поймать..." — подумал Тадао, когда Дэйв кивнул, уходя.