Контракт на чувства

Утро пришло не как спасение. Оно пришло как напоминание.

Карла проснулась в одежде, на диване, с прилипшей к щеке подушкой и пересохшими губами. Голова гудела — не от вина, которого не было, а от боли, которую она выпустила впервые за годы. В груди было ощущение пустоты, как после шторма, когда ветер выдрал все деревья с корнями, и теперь — тишина.

Её пальцы дрожали, когда она нащупала телефон. 07:37. Для нее это считалось поздним утром. Она всегда вставала рано. Работа, расписание, порядок.

Но сегодня всё казалось иным.

Она не встала. Просто лежала, глядя в потолок, позволив себе первые лишние минуты. Ненужные. Неэффективные. Но такие человеческие.

«Я кричала, — вспомнила она. — Я плакала... Я сдалась, хоть на миг. Это не должна была быть я. Я сильная. Я Карла Равелли...»

Она зажмурила глаза. От воспоминаний о вчерашнем поцелуе кровь в жилах словно потекла обратно. Кайл. Его губы. Его голос, полушёпот: «Если бы я мог вернуться... я бы выбрал тебя».

А она ушла.

— Чёрт, — выдохнула она почти беззвучно и села.

Руки закрыли лицо. Она не знала, что делать. Он задел что-то, что она закопала глубже всего. Пласт воспоминаний, боли, привязанности. Карлу всегда раздражали сантименты — но сейчас всё её нутро вибрировало от них.

Она встала, скинула одежду, приняла ледяной душ. Хотела остыть. Хотела заново заморозить себя — но кожа помнила. Губы помнили. Сердце — предательское — билось чуть быстрее, чем обычно.

На кухне, держа в руках чашку с кофе, она впервые за долгое время не включила ноутбук. Не посмотрела почту. Не распланировала день. Вместо этого она смотрела в окно. Улицы ещё спали. Машины редки. Люди торопливо шли в сторону метро, кафе открывались, зажигались вывески.

«Шесть лет я строила броню. Бизнес. Брак. Карьеру. И вот один вечер — и всё дрожит. Он ничего не потребовал. Просто был собой. Снова. И этого оказалось достаточно».

Она подумала о том, как он смотрел на неё, когда слушал про Милан. Ни капли жалости. Только боль — и уважение. И любовь.

Карла сделала глоток кофе и прикрыла глаза.

— Если бы он не поцеловал меня, — пробормотала она в пустоту, — может быть, я осталась бы сильной.

Но разве сила — это всегда холод?

На экране телефона — несколько непрочитанных сообщений от Томазо. Коротких, поддерживающих. Один — от Кайла. Он не писал после того, как она ушла. Но прислал:

"Я не буду давить. Но я не отступлю. Просто знай — ты не одна. Никогда не была."

Она перечитала эти слова раз десять. Потом заблокировала экран. Потом снова включила.

«Почему это трогает меня? Почему я хочу ответить?» — думала она.

Ответа не было. Только лёгкий, почти болезненный, но тёплый укол под грудью. Тот, что она почти разучилась чувствовать.

Она собрала волосы в пучок, переоделась в домашнюю одежду,медленно привела себя в порядок. У зеркала задержалась дольше, чем обычно. В отражении — всё та же Карла. Строгая, сосредоточенная. Но глаза...

Глаза больше не были безжизненными.

«Я позволила себе сорваться. И не умерла. Я поцеловала его. И не исчезла. Может, это не слабость?» — мысль возникла внезапно и испугала её самой.

Она не была готова. Ещё нет.

Но впервые за шесть лет — она не отвергала этого.

И это уже было чем-то.

Кайл проснулся рано. Даже слишком. Было темно, часы на тумбочке показывали 5:12. Он уставился в потолок, будто пытался найти там хоть один ответ.

Сон был рваный, будто его сознание всю ночь пыталось снова и снова пережить вчерашний вечер.

Поцелуй.

И... её бегство.

Он не винил её. Он винил себя. За всё. За то, что не удержал тогда. За то, что испугался. За годы, в которые не посмел даже написать. За то, что позволил времени забрать её полностью — а теперь надеялся, что можно что-то вернуть.

Он встал, прошёлся по квартире босиком. Везде — тишина. Кухня, где ещё пахло кофе со вчера. Пианино в углу, к которому он не прикасался уже пару дней. Он сел за него, провёл пальцами по клавишам, будто хотел спросить у них, что делать.

Ноты вышли несобранными. Кайл закрыл глаза и сыграл то, что болело: простую, полную тоски и света мелодию. Она была почти детской — и в этом было всё.

Он помнил, как Карла воровала его футболки, потом прятала, и делала невинные глаза. Как, в самом начале, она залезала к нему под одеяло, когда за окном гремел гром, а потом говорила: «Я не боюсь, просто здесь теплее». Как они засыпали под утро, смеясь, шепча глупости, по сто раз целуясь перед сном. Как она однажды сказала, что хочет быть невестой, но только если он попросит «в самой глупой форме — например, в маке между чизбургерами».

Он рассмеялся сквозь ком в горле. Ноты оборвались. Он закрыл крышку пианино, будто эмоции снова надо было прятать.

Она ушла.
И это убивало его.

Он снова видел в голове, как она, затаив дыхание, стоит перед ним. Как её губы дрожат от напряжения, и как она — впервые за столько лет — позволила себе быть не Карлой Равелли, а Карлой Сантори. Его Карлой. На одну, короткую, бесконечно долгую минуту.

И он всё испортил.

— Чёрт, — выдохнул он, сжав кулаки.

Он знал, что поторопился. Он увидел трещину — и полез в неё со всей душой. А она... она только училась дышать без этой брони.

Ты не имел права, Кайл.

Он сделал кофе. Горький. Без сахара. Как у неё.

Каждый глоток жёг, и он позволял этому пеплу внутри говорить: Ты виноват. Но не сдавайся.

«Если бы я знал, что она так страдала... Если бы я знал, что та холодная Карла на суде — это её способ выжить... Я бы не ушёл тогда. Я бы побежал за ней».

Он снова взял телефон. Написал и удалил. Потом написал снова.

"Карла, я не прошу прощения за поцелуй. Я прошу прощения, что не держал тебя тогда. Но если ты позволишь — я останусь рядом. Молча. Сколько надо. До тех пор, пока ты снова не поверишь."

Он не нажал «отправить». Просто оставил в черновике. Вместо этого написал лишь пару поддерживающих фраз.

Иногда слова не нужны. Или ещё рано.

Он не знал, увидит ли её сегодня. Но точно знал: он не отступит. Даже если для этого придётся ждать ещё шесть лет.

В офисе Карлы Равелли что-то было не так.

С самого утра сотрудники переглядывались между собой. Ассистентка Марта, впервые за годы, открыла кабинет Карлы и... он был пуст. Ни звука туфель, ни щёлканья зажигалки, ни резких указаний. Никакого запаха кофе и парфюма, который был такой же узнаваемый, как её подпись под каждым выигранным делом.

— Она... не пришла? — неуверенно спросил младший юрист Томми, выглядывая из своего кабинета.

— Нет. Её нет. — Марта сверилась с телефоном. — Ноль сообщений. Ни звонка. Ни писем. Она всегда первая. Даже в снегопад.

— Она же даже на свадьбу подруги не поехала, потому что был суд, — вставила бухгалтер Ода, высовываясь из-за монитора. — Может, что-то случилось?

— Карла не из тех, у кого "что-то случилось", — пробормотал Томми, но голос его дрожал. — Она... как часы.

В это время в офис вошёл Кайл. Не в кожанке. В пальто, спокойном, почти деловом. С букетом белых ирисов — снова. Он даже знал, какие цветы она когда-то называла "невесомыми, как прощение".

— Доброе утро, — кивнул он Марте. — Она у себя?

— Нет, — выпалила та, и в глазах её мелькнуло странное возбуждение. — Её... вообще нет. Сегодня.

Кайл поднял брови.

— Как это — нет?

— Она не пришла. Не звонила. Ничего. За шесть лет — впервые.

Кайл будто прирос к полу.
Она действительно ломается.
И впервые — не от боли, а от желания жить.

— Значит... выходной?

— Ну, по умолчанию. Но такого не было никогда.
Он едва не улыбнулся.

— Хорошо. Это... хорошо.

А следом в офис зашёл Томазо. В тёплом пальто, с неизменной аккуратностью, в чёрных перчатках. Он оглядел всех, кивнул, и только затем зашёл в кабинет Карлы. Убедившись, что её нет, вышел — и встретился взглядом с Кайлом.

Молчание зависло.

— У неё сегодня... выходной, — произнёс Томазо, не глядя на него враждебно. Даже наоборот — устало, чуть мягко. — И я знаю почему.
Он задержался на полсекунды, будто подбирая слова.

— Я всегда считал ее логичным человеком, — проговорил он. — Но впервые я рад, что логика отступает. Рад, что ты... появился.

Кайл удивился. Он ждал укола, оценки, конкуренции. Но получил нечто большее — одобрение. Или даже — благословение.

— Вы... действительно её любите?

Кайл посмотрел прямо. Не колеблясь.

— Я всегда любил её. Просто однажды испугался. Второй раз я не позволю себе ошибиться.

Томазо кивнул. Не сказал больше ничего — только пожал руку. Молча. И ушёл.

Было почти десять утра, когда Карла, завернувшись в огромный вязаный свитер и шерстяные носки, открыла дверь.

— Ты опоздала. — Томазо стоял, как всегда, идеально собранный. Но улыбка была настоящей.
Он заглянул внутрь.
— Ты... спала?

— До восьми. — Карла прошла мимо него на кухню. — И не чувствую за это вины.

— Не чувствуй. Знаешь почему?

Он дождался её взгляда.

— Потому что сегодня у тебя выходной. Первый за шесть лет.

Карла замерла. Затем села за стол и тихо произнесла:

— Я не знаю, как это — отдыхать.

Томазо налил ей кофе. Потом сам сел. Не навязчиво, не навязываясь. Просто — рядом.

— Я тоже не знал. Пока не увидел, что ты превращаешься в камень. И понял: я теряю не сотрудника. Не партнёра. А единственного близкого человека.
Он сделал паузу.

— Я отвезу тебя в кафе. Погуляем. Без ноутбуков. Без звонков. Если нужно — я спрячусь под стол, как ты однажды предложила на суде.
Карла хмыкнула. Впервые за долгое время. Настоящий, лёгкий, как утренний снег, смех.

— Хорошо. Один час.

— Один день, — поправил Томазо. — У нас есть план. Отдых. Разговоры. И круассан.

— Ты планируешь мой выходной?

— Как планировал всё в нашей жизни. Но сейчас — только то, что делает тебя легче.

Карла вздохнула.
И впервые не возразила.

Кафе на углу. Впервые — не по делу.

Кафе было скромным, с потертыми деревянными столами и витриной, где свежая выпечка лежала не по правилам мерчендайзинга, а просто — вкусно, тепло, будто дома.
Карла вошла первой. Без туфель на каблуках, без пиджака, без планшета.
В сером свитере, широких брюках, с собранными в низкий пучок волосами — она не выглядела как та, что выигрывает громкие дела. Она выглядела... живой.

— Ты дрожишь, — заметил Томазо, ставя ей чашку с кофе.

— Просто холодно.

— Нет. Это не холод. Это страх.

Карла ничего не сказала. Смотрела в окно, на прохожих. Кто-то держал за руку ребёнка, кто-то смеялся с бумажным стаканчиком в руке. У неё были эти моменты — когда-то.
Их отняла не карьера. Не Кайл. Она сама.
В какой-то момент — перестала верить, что имеет право быть мягкой.

— Ты думаешь о нём?

Тон был спокойный. Никаких упрёков. Просто — друг, рядом.

Карла кивнула.

— Я не хотела. Я так долго строила броню...
— И теперь она треснула.
Томазо вздохнул.

— Знаешь, я всегда знал, что не смогу быть тем, кого ты полюбишь. Но я мог быть тем, кто поможет тебе остаться на плаву. И я горжусь этим.

Карла смотрела на него. Долго.
— Ты стал мне ближе, чем кто-либо за эти годы.
— Но не ближе, чем он.
— Нет. Не ближе.
Он слабо улыбнулся.
— И это хорошо. Потому что ты заслуживаешь любовь, а не только уважение.
Карла опустила глаза.
— Я боюсь. Я не знаю, кто я, когда позволяю себе чувствовать.
— Ты — женщина, которую я уважаю больше всех на этом свете. И которая заслуживает хотя бы один день без войны внутри.

Он протянул руку, аккуратно взял её пальцы в свои.
— Я отпускаю тебя, Карла. Не формально — а по-настоящему. И если он тот, кто сможет согреть твоё сердце... я не позволю тебе убежать от этого.

Карла отвернулась, пряча влажные глаза.

— Спасибо.
— Только не плачь. Иначе я заплачу тоже. А ты знаешь, как странно я выгляжу, когда это происходит.

Она хмыкнула сквозь слёзы.

И снова — этот смех. Человеческий. Теплый.

— А что ты будешь делать, Томазо?
— Работать. Как всегда. Только с облегчённым сердцем.
Он встал и расплатился.

— Пошли. Покажу тебе парк, где я ем круассаны, когда никто не видит.
— Ты ешь сладкое?
— Только в моменты, когда Карла Равелли разрешает себе выходной.