Новая участница

Она стояла на балконе отеля. Ночь окутала город, неон мерцал внизу, а ветер путал волосы.
Т/и смотрела в темноту. С сигаретой, которую не собиралась курить, и сердцем, которое никак не хотело успокаиваться.

Они всё знают.
Фанаты. Пресса. Вся страна.
Теперь они — не просто Т/и и Том. Они — история.
Всё будет анализироваться, сравниваться, влезать в заголовки.

Она почувствовала, как открылась дверь за её спиной. Даже не обернулась.

— Если пришёл подкалывать — уходи.

— Не пришёл. — Его голос был спокоен. Тихий, но твёрдый.
Он подошёл ближе, стал рядом. Некоторое время они молчали, просто глядя вперёд.

— Они в восторге, — сказал он наконец. — Фанаты, менеджер, даже Георг, хоть и делает вид, что его это бесит.

— Я не про них, Том.

Он повернулся к ней.
— А про кого?

— Про нас. — Она выдохнула, сжав перила. — Мы теперь не одни. Теперь всё будет под микроскопом.
Каждое движение. Каждый поцелуй.
Я не уверена, что смогу жить вот так — публично.

Том облокотился рядом, глядя на неё в профиль.
— Смотри на меня.

Она медленно повернулась. Глаза — в глаза.

— Если ты не хочешь быть со мной — скажи.
Но не прячься за страхом быть на виду.
Мы и до этого были на сцене. Всю жизнь. Разве теперь что-то по-настоящему изменилось?

— Изменилось, — прошептала она. — Раньше я могла свалить в любой момент. А теперь... я не хочу.

Том подошёл ближе.
— Тогда не сваливай.

— Но если мы всё испортим?..

Он взял её за подбородок, мягко.
— Тогда мы испортим вместе.
Но если всё получится — это будет лучшая чёртова история, которую мы когда-либо сыграли.

Она усмехнулась.
— Слишком пафосно даже для тебя.

— А ты всё ещё с моей футболкой спишь.

Она резко стукнула его локтем, он засмеялся.

— Окей. Значит, всё по-взрослому? — спросила она.
— По-взрослому, — кивнул он. — И без пафоса. Только ты. Только я. И музыка.

Он наклонился, поцеловал её тихо, долго, как будто весь шум мира выключили.

И в тот момент, впервые за долгое время, Т/и позволила себе быть не дерзкой, не сильной, не напоказ. Просто собой.

И Том — остался рядом.

Новый день, снова концерт.

Стадион ревел.

Тысячи голосов, вспышки камер, флаги и плакаты, голограммы, огни — всё это смешивалось в один гигантский ритм.
Тур под названием "Reignite" стартовал официально. И это было не просто шоу. Это был их перезапуск.

Т/и стояла за кулисами, в темноте, слушая, как Билл заводит толпу.

— Ihr seid bereit, München?! — кричал он в микрофон.
— Dann lasst uns brennen!

Толпа ревёт. Музыка начинает нарастать. Барабаны, бас.
И вот — её выход.

Она шагает на сцену в кожаных брюках, топе с вырезом и микрофоном в руке, будто это её оружие. Фанаты орут её имя.
И в этот момент она ловит его взгляд. Том — уже у своей гитары. Чёрная майка, слегка растрёпанные дреды, повязка на запястье — всё тот же, но теперь не чужой. Его глаза — только на ней.

Он улыбается. Медленно.
И будто без слов говорит:
"Давай. Сожги их всех."

Песня за песней, бит за битом — шоу мчится, как ураган.
Они играют на пределе. И фанаты это чувствуют.

Когда Т/и и Том исполняют «Burn You Down» — ту самую песню, где в каждом куплете сквозит их история — зал просто взрывается.

На припеве она подходит к нему. Близко.
Он играет, но пальцы дрожат от накала.
Она поёт, и голос срывается в дыхание.

— I'm not your angel, but I'll stay — if you beg me to sin again...

Он резко бросает гитару на плечо, подходит к ней.
И на глазах у десятков камер — целует её.

Не "случайно", не "по дружбе", не "по сценарию".
По-настоящему.
Глубоко, жадно, как будто весь мир остановился.

Фанаты визжат. Кто-то плачет. Кто-то снимает видео, которое завтра взорвёт TikTok.

Билл закатывает глаза, но улыбается.
Георг говорит в микрофон:
— Ну, теперь мы точно должны назвать новый сингл "Секс на сцене".

После шоу в гримёрке всё ещё гудит.

Т/и откинулась на диван, вся в поту и адреналине. Том плюхнулся рядом.

— Ну вот, — сказала она, улыбаясь. — Теперь ты официально мой любимый момент концерта.

Он повернулся к ней, мягко:

— И ты — мой анкор. Без тебя сцена уже не сцена.

Она наклонилась, прошептала:
— И без тебя — я просто песня без припева.

Он поцеловал её тихо. На этот раз — не на публике. Только для них. Только здесь.

Новый день, новое утро.

Тепло солнца пробирается сквозь шторы, лениво ложится на постель. Где-то за окном просыпается город, но здесь — в этом номере на двадцатом этаже — всё замерло.

Т/и просыпается первой.
Волосы спутаны, голос — хриплый от вчерашнего шоу и от того, как она кричала его имя позже, не на сцене.
Одеяло сползло с плеча, оголяя кожу, всё ещё пахнущую им.

Том спит рядом. Спокойно, даже чуть нахмурившись — как будто вот-вот сыграет рифф прямо во сне.
Она медленно встаёт, натягивает его футболку — ту самую, в которой теперь спит чаще, чем в своей — и идёт к кофемашине. Тихо. Почти по-воровски.
Включает, ждёт. И в этот момент сзади раздаётся:

— Воруешь мои вещи? Это уже серьёзно.

Т/и вздрагивает, поворачивается.
Том стоит, опершись о косяк. Всё ещё с помятым одеялом на плече, растрёпанный и явно довольный собой.

— Если бы я воровала, я бы уже утащила и твою гитару, — парирует она, отпивая кофе. — И, возможно, славу.

Он подходит ближе, обнимает сзади, прячет лицо в её шее.

— Ты уже всё утащила. Особенно голову.

Она на секунду замирает, потом говорит, не глядя:

— Том...

— Мм?

— Если всё это однажды рухнет...
Если начнётся тур, гастроли, давление... если ты передумаешь — просто скажи. Не тяни.

Он отстраняется, берёт её за подбородок, разворачивает к себе.

— Эй. Слушай сюда.

— Я не играю с тобой.
Я не выбрал тебя из-за хайпа, из-за шоу, из-за фанатов.
Я выбрал тебя, потому что в тебе... всё, что я когда-либо искал.
Сумасшедшая. Дерзкая. Настоящая.
Ты — мой дом.

Она смотрит на него долго. Потом хрипло:

— Если скажешь ещё что-нибудь настолько милое, я тебя ударю.

— Поцелуешь?

— Ударю, Том.

Он смеётся, отбирает у неё кофе, делает глоток.

— Горько, как ты. Но теперь моя.

Она улыбается.
Наконец — по-настоящему.

Дом был на удивление тихим.

Билл куда-то ушёл ещё с утра — сказал, что идёт за вдохновением (на самом деле пошёл в салон). Георг и Густав уехали за город на байках. И только Т/и и Том остались вдвоём в доме.

Тишина — редкость в их жизни. И именно поэтому она такая ценная.

Т/и сидела на полу посреди кухни в футболке Тома и огромных пушистых носках, открыв холодильник. Перед ней стояли три открытых упаковки мороженого и банка маринованных огурцов.

— Пожалуйста, скажи, что это не твой завтрак, — хрипло сказал Том, появляясь в дверях.

Он только проснулся: волосы взъерошены, на плече — подушка, как будто он тащил её всю дорогу. Без футболки, в спортивных штанах и с самым ленивым выражением лица.

— Это мой священный ритуал, — сказала Т/и, держа ложку как оружие. — Молись, прежде чем осуждать.

Он потёр глаза, подошёл, взял ложку и спокойно зачерпнул из её клубничного мороженого.

— Неплохо. Хотя ты определённо сумасшедшая.

— Не хуже тебя. Вчера кто-то пел в душе Nickelback.

— Это был эксперимент, — фыркнул он. — Научный. Проверял, сколько боли ты сможешь выдержать.

— Почти оглохла, спасибо. Но ты компенсировал, когда поцеловал меня на лестнице.

Он посмотрел на неё.
Никаких фанатов. Никаких камер. Только кухня, плед, запах кофе и их ленивое утро.

— Ты красивая, когда дерзишь, — сказал он вдруг.

— Я всегда дерзкая.

— Вот именно.

Она ухмыльнулась и махнула на него ложкой:

— Всё, теперь ты обязан со мной смотреть плохие фильмы. Я нашла "Сумерки" на немецком.

— Nein, bitte nicht...

— Да-да-да! Сейчас включу, будешь переводить вслух. И озвучивать. Ты — Эдвард.

— Убей меня. Я лучше пойду мыть окна.

Но он не ушёл.

Через пятнадцать минут они уже лежали под пледом на старом диване в общей гостиной, с ноутом на коленях, и Том серьёзным голосом читал реплики, пародируя голос Роберта Паттинсона.

— "Ты — моя личная героин" — с придыханием сказал он.

Т/и зарылась лицом в подушку, смеясь так, что у неё заболели бока.

— Ты идиот, — прохрипела она.

— Но ты меня обожаешь.

— Не-а.

— Лжёшь.

— Может быть.

Он поцеловал её в висок. Тихо. Почти неслышно. Без спешки.

— Мне нравится, когда дом молчит, — шепнул он.

— Мне нравится, когда ты рядом.

Том вздохнул.

— Дерьмо, я начинаю звучать, как в твоих песнях.

— Потому что я тебя уже превратила в куплет, Том. Осталось только придумать припев.

Он усмехнулся и подтянул её ближе.

— Тогда давай останемся здесь, пока не закончится песня.

Ночь. Дом спал.

Было около трёх ночи, когда Том проснулся. Он никогда не был хорошим спящим — особенно в последние дни, когда Т/и занимала слишком много пространства в его голове... и в его комнате.

Но сейчас её рядом не было.

Он поднялся, потянулся, накинул на себя худи и вышел из комнаты босиком, зевая. Свет в гостиной был включён. Мягкий, тёплый.
И — звук гитары.

Т/и сидела на полу в старых трениках и его растянутой футболке. Волосы заплетены в небрежную косу, лицо уткнуто в гриф. Рядом — блокнот, весь в зачёркнутых строчках.

— ...и если я уйду — ты не остановишь,
и если замолчу — ты не услышишь,
но, может быть, когда-нибудь ты вспомнишь
как дышал мной, будто я твой воздух...

Она спела это едва слышно. Голос — хриплый, нежный, почти сонный. Не для сцены. Не для публики. Для себя.

Том замер у дверного косяка. Сердце ударило где-то в горле.

Эта песня — про него. Он чувствовал это каждой клеткой.

— Думал, ты спишь, — тихо сказала она, не поднимая глаз. — Прости, если разбудила.

Он прошёл ближе, сел напротив, скрестив ноги, будто боялся нарушить волшебство.

— Я бы хотел, чтобы ты меня всегда так будила.

Она смущённо усмехнулась.

— Это ещё не песня. Просто мысли. Иногда ночью они не умещаются в голове. Нужно выливать.

— Хочешь, я их запомню для тебя?

Она посмотрела на него. Долго. Молча. Потом протянула блокнот.

— Только никому не показывай. Особенно Биллу. Он сделает из этого балладу и заставит всех рыдать.

Том взял тетрадь, прочитал строчки, и вдруг его взгляд стал другим — тише, глубже.

— Ты серьёзно так думаешь? Что я... не остановлю тебя?

Она пожала плечами.
— Иногда ты такой... железный. В тебе трудно зацепиться. Ты даёшь жар, но не всегда — тепло. И я не хочу стать просто ещё одной строчкой в твоём списке.

Он тихо положил гитару в сторону, подошёл ближе и сел за её спиной, обняв.

— Ты — не строчка.
Ты — вся песня.

Она замерла. А потом так же тихо, почти шёпотом:

— Это худшая романтическая фраза, что я слышала...
— ...но мне чертовски приятно.

Они сидели так ещё долго. Пока ночь не стихла совсем. Пока гитара не остыла. Пока чувства не разлились между ними — не громкие, не театральные, а настоящие.