Глава 18 - Я слышала, как ты остался
Лето пахло городом, который медленно остывал к вечеру, как чашка забытого чая.
Я шёл по этим улицам, знал каждый поворот, каждый облупленный фасад, но всё равно чувствовал себя чужим. Странное ощущение — когда возвращаешься туда, где был когда-то счастлив, и понимаешь, что больше там не живёшь. Мне не хотелось домой сразу. Мари говорила, что будет ждать, но без спешки.
И я это ценил: она не требовала. Она просто была где-то там, в своём углу мира, как тихий свет в окне, который не зовёт — но и не гаснет. Прохожу мимо фонарей — они потрескивают, как старое радио. Воздух липкий, будто в нём застряли чужие слова и мысли. Я помнил, как много месяцев назад мечтал вернуться сюда нормальным, настоящим, не скомканным. А теперь вот стою, слушаю город, и думаю:
«Да плевать, нормальный я или нет. Живой — уже подарок.»
Дошёл до кофейни. Запах кофеина въелся в эти стены так же, как в мои ладони. Хозяин уже закрыл, но оставил включённую лампу внутри — как маяк для всех заблудших. Я постоял у стекла, посмотрел внутрь. Каждая трещинка на стойке, каждая полка, где книги расставлены вразнобой, — всё было моим. Частью меня. Частью того, кого я отрастил вместо сломанного парня после инсульта. Захотелось зайти, но не стал. Не сегодня. Я просто пошёл дальше. На пересечении улиц заметил её. Мари. Она стояла у пешеходного перехода и смотрела, как мигает жёлтый свет. Ни страха, ни торопливости. Как будто знала, что я приду.
— Привет, — сказал я, подойдя ближе.
Она подняла глаза, и в этом взгляде было столько спокойствия, что мне стало легче.
Как будто отпустило всё то, что давило на грудь весь день.
— Привет, Дилан.
— Пошли?
— Пошли.
Мы шли молча. И в этой тишине было больше настоящего, чем в любых разговорах.
Город шумел вокруг, но не мешал. Кто-то смеялся в соседнем дворе, кто-то ругался, кто-то катил велосипед. А мы просто шли. Я заметил, что она иногда украдкой смотрит на мою руку. На ту самую — правую. И я усмехнулся.
— Хочешь спросить?
— Не знаю... могу?
— Конечно.
— Ты правда... ну, почти не чувствуешь?
— Сейчас уже чувствую.
— А раньше?
— Раньше не чувствовал. Вообще.
Она кивнула, не говоря больше ничего. Мне это понравилось. Не было жалости. Было просто принятие. Мы свернули во двор с детской площадкой. Там пусто, только одна качеля покачивалась от лёгкого ветра. Я сел на скамейку, вдохнул. Было странно говорить вслух, но я начал:
— Знаешь, я когда лежал в больнице после инсульта, думал, что умру.
Мари молчала.
— Потом понял, что умру не сразу. А значит, надо учиться жить.
— Тебе было страшно?
— Да.
— А сейчас?
— Сейчас страшно по-другому.
— Как?
— Что потеряю себя, если снова стану слишком мягким.
— Но ты ведь сильный.
— Не всегда.
Она положила ладонь мне на плечо. И мне не понадобились никакие слова. Мари убрала руку так же просто, как положила — без неловкости, без лишних движений.
И я понял, что именно это мне в ней нравится. Она не лезла туда, где у меня болит. Просто сидела рядом. Я посмотрел на её лицо — чуть уставшее, но спокойное, как у человека, который знает цену молчанию. И мне захотелось рассказать больше.
— После инсульта, — продолжил я, — было ощущение, будто моё тело не моё.
Правая нога, правая рука... чужие.
Каждое движение приходилось учить заново.
Зубы чистить — подвиг.
Ложку держать — победа.
Писать буквы — как заново родиться.
Я ненавидел это.
— Ты ненавидел себя?
— Нет. Я ненавидел свою слабость.
Она чуть кивнула. В её взгляде не было жалости — только любопытство и тепло.
— А теперь?
— А теперь... я люблю её.
— Слабость?
— Да. Потому что она показала мне, сколько во мне силы.
Мы замолчали. Где-то с другой стороны дома загорелся фонарь, и оранжевый свет лег на лицо Мари. Она выглядела так, будто пришла из сна. Настоящая, но всё равно немного недосягаемая.
— Ты... изменился, — сказала она вдруг.
— Думаешь?
— Раньше ты был колючий.
— А сейчас?
— Сейчас ты просто настоящий.
— Я стараюсь.
Я усмехнулся, глядя в сторону. Слова были слишком прямыми, но мне нравились. Иногда простота лечит лучше, чем сложные объяснения. Мы пошли дальше — по узким улочкам, где пахло нагретым камнем. Я рассказал, как вернулся в зал после болезни. Как не мог сжать гриф. Как ныл локоть после двух подходов. Как учился снова поднимать своё тело, килограмм за килограммом. Мари слушала внимательно, даже чуть улыбалась.
— Ты настоящий упрямец, — сказала она.
— Наверное.
— Ты тогда и друзей нашёл в зале?
— Ну... да.
— И Джейкаб тоже?
— Джейкаб — особенный случай.
Я фыркнул.
Вспомнил, как он впервые подошёл ко мне с тем снисходительным взглядом, как будто я пустое место.
Но уважение он всё-таки проявил, и это что-то да значило.
— Вы похожи.
— Кто?
— Ты и Джейкаб.
— Не думаю.
— Оба дерётесь с миром, просто по-разному.
Я кивнул.
Наверное, она права. Прошли до старого стадиона. Ворота ржавые, поле заросло. Но всё равно красиво — летний вечер всё делает мягче, даже руины. Я посмотрел на Мари.
— Хочешь сюда?
— А можно?
— Можно всё.
Мы перелезли через низкий забор. Трава цеплялась за джинсы, как цепляется прошлое за память. Я показал ей, где когда-то учился бегать после инсульта. Короткие рывки, медленные шаги. Каждое движение — победа.
— А потом я сюда не приходил больше, — признался я.
— Почему?
— Боялся, что опять стану тем, кем был.
— И что теперь?
— Теперь не боюсь.
Она смотрела на меня, будто впервые видела. И в её глазах не было страха.
Только уважение. Только принятие. Мы шли по стадиону, где некогда кричали болельщики и играли дети, а теперь только ветер шумел в сетке старых ворот. Мари вдруг засмеялась — не громко, но искренне, и это разрезало вечернюю тишину.
— Что смешного?
— Просто... ты кажешься таким сильным, а всё равно боишься.
— А что, по-твоему, смелость?
— Смелость — это бояться и всё равно идти.
Я кивнул. Запомнил её слова. Иногда простые фразы цепляют сильнее любых речей. Мы устроились на лавке у поля. Доски скрипели, под ногами росла крапива, но нам было всё равно. Сидели и молчали. Я смотрел на Мари, как человек, который много лет видел только серое, а теперь вдруг заметил цвет.
— Ты знаешь, — начал я, — если бы не инсульт, я бы, наверное, не понял, как много у меня внутри пустого.
— Что ты имеешь в виду?
— Когда всё работает, не ценишь.
А когда ломается — видишь, сколько тебе на самом деле нужно. И это не мышцы. Не здоровье.
— А что?
— Кто рядом.
Она опустила глаза. Кажется, ей было сложно услышать это. Но она кивнула.
— Ты не боишься снова?
— Снова заболеть?
— Снова потерять.
— Боюсь.
Я честно сказал это. Впервые, без бравады. Потом разговор сам ушёл в сторону.
Мари рассказала про маму, про Соню, про то, как иногда страшно быть хорошей, если внутри всё рушится. Про то, как не знаешь, что делать, когда кто-то просит помощи, а ты сам не справляешься.
— Ты сильная, — сказал я ей.
— Нет.
— Сильная.
— Я просто... ещё не сломалась.
И я понял, что хочу быть рядом с этим «не сломалась».
Не спасать, не чинить. Просто быть. Мы задержались на стадионе дольше, чем планировали.
Ветер чуть холоднее, свет фонарей чуть тусклее, но нам не хотелось уходить.
Я сказал:
— Знаешь, ты права. Смелость — это не про мышцы.
— Про что?
— Про то, чтобы жить дальше, даже когда больно.
Мари улыбнулась. Я видел в этой улыбке что-то своё — как будто она отразила меня.
Мы всё же поднялись с этой скрипучей лавки.
Пошли обратно, шаг за шагом, по тропинке между забытым асфальтом и одичавшей травой.
Мари чуть шла впереди, и я ловил себя на мысли, что её походка странно успокаивает.
Ровная, чуть упрямая, как у человека, который больше не хочет убегать.
Вдруг она обернулась.
— Ты заметил, как мы всё время возвращаемся к одним и тем же темам?
— К каким?
— К прошлому.
— Потому что оно нас сделало.
Она чуть вздохнула.
— Но ведь мы не обязаны в нём жить.
— Нет, не обязаны.
И в этот момент я почувствовал, что вот оно — её взросление. Не то, когда учишься варить суп или платить за квартиру, а то, когда перестаёшь быть заложником чужих ожиданий. Выйдя со стадиона, мы пошли по двору. Там уже горели редкие окна, пахло выпечкой и летней пылью. Люди разошлись, город чуть стих. Мари рассказала про Соню — что та всё ещё пытается собраться после истории с Джейкабом. Про то, как они вместе варят чай, читают книжки, говорят почти без слов.
— Я не знаю, — сказала она, — смогу ли простить Соню.
— А надо?
— Не знаю.
Я не давал ей советов. Только слушал. Иногда это важнее. Мы подошли к её дому. Я остановился, будто внутри была какая-то граница, которую нельзя перейти. Мари заметила это.
— Что?
— Можно я... не пойду домой?
— Куда?
— Просто... пройдусь ещё.
Она поняла. Не спросила больше.
— Ладно. Я пойду.
— Спасибо, — сказал я.
— За что?
— Что не боишься меня.
Она улыбнулась.
— Глупый.
Я не боюсь.
Ты просто человек.
Когда она скрылась за дверью, я чуть постоял, глядя на её окна. Потом двинулся дальше, по дворам, которые пахли чем-то горьким и летним. Сел на ступеньки старого подъезда и закрыл глаза. Мне вспомнилось, как когда-то я не мог даже поднять ложку, как бабушка подбадривала меня своим голосом, как я ненавидел каждое утро, потому что оно требовало снова учиться жить. А теперь я сидел вот здесь — целый, живой, уставший, но всё-таки свой. И в этом было что-то правильное. Что-то настоящее. Я поднялся со ступенек, чувствуя лёгкую ноющую боль в правой руке. Да, это осталось со мной — как напоминание. Но теперь эта боль больше не управляла мной. Я шёл через двор медленно, прислушиваясь к звукам: откуда-то доносился лай собак, где-то хлопнула дверь, зазвенели ложки на кухне. Такое простое, живое. Такое нужное. На углу двора я заметил фонарь, под которым стоял кто-то — и сразу узнал Джейкаба.
Он курил, смотрел в пустоту.
Я подошёл.
— Йо, — сказал он тихо.
— Йо.
— Чё, гуляешь?
— Да.
— Я Соню бросил, — резко выдохнул он.
Я не удивился.
Наверное, слишком многое видел в его взгляде раньше.
— Она сильная, справится, — сказал я.
— Ты думаешь?
— Думаю.
Он кивнул, затушил сигарету об асфальт.
Было видно — злости у него нет, только какая-то усталость и опустошение.
— Ты не против, если я...
— Если ты уедешь?
— Да.
Я только пожал плечами.
— Делай, как чувствуешь.
Он протянул мне руку, и мы пожали. Как два человека, которые не стали друзьями, но всё равно поняли друг друга. Потом он ушёл, растворился в сумраке двора, а я остался один под этим фонарём.
Я сел снова. В голове мелькнула мысль:
«Как всё странно складывается — сначала тебя ломает болезнь, потом люди,
а потом ты сам себя собираешь из всех этих осколков.»
И мне почему-то стало легче. Не весело — но спокойно. Потому что впереди был завтрашний день. И я был к нему готов. Уже ночью я вернулся домой. Снял кеды, поставил их к двери, налил воды из-под крана.
И почувствовал эту простую истину: жить — это не победа. Жить — это просто оставаться здесь. Каждый день. Снова и снова. Лёг на кровать, посмотрел в потолок. Вспомнил бабушку, маму, Мари, Соню, даже Джейкаба. Вспомнил, как было страшно в начале лета. И как странно спокойно сейчас. В груди не щемило. Не болело. Просто было место. Для всего. Я закрыл глаза. Сон пришёл быстро, без фанфар. Просто как пауза перед новым утром.