Глава 4
Арман наслаждался каждой секундой: от бодрящего душа до кривляний перед зеркалом. Его настроение ничто не могло испортить. Он будто искрился изнутри, и ему хотелось делиться этим состоянием с окружающими.
Пружинистой походкой он прошел по светлому коридору, где дизайнерские бра в виде дикой розы украшали колонны, и остановился у двери комнаты младшего брата. Эмир сидел на постели, прислонившись к изголовью, и подбрасывал теннисный мячик, уставившись в открытую тумбочку.
Арман запрыгнул на кровать и крикнул прямо у его уха:
— Что с тобой?
— Какого черта? — Эмир тревожно задвинул ящик и прижал ладони к вискам. — Совсем озверел?
— Малыш испугался. — Арман причмокнул, свернув губы трубочкой. — С тобой что-то не то, пупс. Вечно суешь свой курносый носик в чужие дела, а со вчерашнего дня — нем как рыба.
— Почему ты разговариваешь со мной, как с девчонкой, с которой провел ночь? — Эмир сморщился. — Это с тобой что-то не так. Найди себе кого-нибудь.
— Зачем? Меня всё устраивает. — Арман повернулся на бок, облокотившись на левую руку. — А ты всё ещё не расстался с Эллой?
— А должен был?
— Дело, конечно, твоё. Но мой брат заслуживает кого-то получше. Думай сам.
— Я уже говорил — мне с ней удобно. Она ничего не требует, и я тоже. Как ты сказал — меня всё устраивает.
— Спешу огорчить, младший, но ей наверняка не терпится тебя окольцевать. Иначе не таскалась бы с тобой два года. Вряд ли для неё всё так же просто, как для тебя.
Эмир замолчал, и в его глазах появилась печаль.
— Помнишь, пару дней назад я говорил тебе о девушке?
— Та, что заходит в кофейню напротив детского сада?
— Оказывается, она учится в нашем универе.
— Серьёзно? — Арман приподнялся на локте и пополз ближе к краю. — Теперь-то ты попытаешь с ней удачу или продолжишь любоваться издалека?
— Возможно. Вот только не уверен, что я ей по душе.
— И что это значит?
— Не знаю. — Эмир покачал головой. — Вчера в ней будто что-то изменилось. Раньше она всегда казалась такой лёгкой. Движения плавные, размеренные — будто танцует под музыку, которую слышит только она. Она виделась мне страстной, загадочной, и я мог долго наблюдать за ней. Даже вчера, когда она коснулась моей руки, в этом жесте чувствовалась такая нежность, что я несколько секунд не мог вымолвить ни слова. Но при этом её взгляд был ледяным. Глаза пустые, безжизненные. Не знаю, как это объяснить.
Арман молча изучал брата, который подошёл к шкафу.
— Твою мать, младший, какой же ты ванильный, — не сдержался он наконец и, заливаясь смехом, уткнулся лицом в подушку. — Извини, но ты идиот, если влюбился в девочку, которая подержала тебя за ручку.
— Да пошёл ты! — Эмир швырнул в него свёрнутую футболку. — Конечно, я в неё не влюбился. Да, она прекрасна, но для любви нужно нечто большее, чем красивая картинка.
— Да ладно тебе, Эмир. Разве это плохо? Шучу, конечно, но я рад, что ты наконец заинтересовался кем-то ещё. Даже удивительно.
— Не преувеличивай. У меня были девушки кроме Эллы.
— До сих пор не пойму, как ты мог столько времени с ней встречаться? Она же отбитая на голову, как и её братец-недомерок. У него вообще ПМС головного мозга.
— Хватит ворчать, как старая бабка. Элла, конечно, истеричка, но не настолько уж плоха. А вот насчёт Рэма — полностью согласен.
Братья хлопнули ладонями.
— Так что насчёт той девушки?
— Не знаю.
Заметив задумчивость младшего, Арман мягко продолжил:
— Неужели так сильно зацепила?
Эмир кивнул.
— Но на этом всё. Меня пока вполне устраивает Элла.
— То есть, между истерикой и лёгкостью ты выбираешь первое? Я правильно понял?
— Боже, Арман. Ты изощреннее Эллы насилуешь мне мозг.
Арман подавил смешок и, прочистив горло, спросил:
— И что, ты даже не попробуешь?
— Кажется, ты не понял. Её взгляд был настолько холодным, словно я в чём-то провинился. Я стоял близко, ожидал испуга, благодарности — чего угодно, только не безразличия. При этом она улыбалась, сказала спасибо, и это прозвучало искренне. Противоречие сбило с толку настолько, что я подумал: возможно, я её просто не заинтересовал. Даже немного задело, что на Рэма она смотрела со злостью, а на меня — как на пустое место.
— Даже не хочу знать, при чём здесь этот кучерявый терьер. — Арман поднялся, следя за неловкими движениями Эмира, собирающего рюкзак. — Значит, проблема в том, что тебе показалось, будто ты ей не интересен?
— Не показалось. Хотя она вроде бы даже флиртовала. Просто… это было не так, как я ожидал.
— Не городи чепухи. Девушка флиртует, а ты накручиваешь себя. Всё должно быть ровно наоборот. Просто признай — забыл, как общаться с нормальными девушками, и струсил. Два года застоя дают о себе знать.
Характерный звук молнии прорезал воздух. Эмир хохотнул, поворачиваясь к брату, и засунул руки в карманы светлых джинсов.
— Скажу на твоём языке. Возможно, она могла бы со мной переспать — я ведь вполне ничего, — но точно не полюбить. Вот в чём проблема.
— И с каких пор переспать с красивой девушкой стало проблемой?
— Не со всеми можно переспать без последствий, Арман. А в эту я бы не хотел влюбляться безответно. Понимаешь?
— Ты прав. Вот только уже поздно. Поэтому переспать с ней — отличный вариант. Только не говори, что не думал об этом.
— Ладно, возможно. А знаешь, что я ещё думаю, брат?
— Удиви меня.
— Что ты чёртов мудак.
***
Солнечные лучи, горячие и навязчивые, вынудили Джаннат подняться. Прислонившись к двери, она провела рукой по волосам, и тут же в спине, измученной ночью на жестком полу, заныла тупая боль. Непроизвольно выгнувшись, она услышала короткий хруст в лопатках и, выдохнув немое «Эу!», осмотрелась.
— Ужас какой.
Потускневшие стены в глубоких царапинах. Диван, когда-то черный, а теперь выцветший и истрёпанный, с грубыми заплатами из белых ниток. От ветра, пробиравшегося через разбитое стекло, шевелились занавески — их желтизна навсегда выгорела на тех полосках, куда чаще всего падало солнце.
— Никак не привыкну.
Телефон, валявшийся рядом, издал короткий твит, и Джаннат бросила на него взгляд. От фотографиии на рабочем столе ее сердце сжалось, а приятные воспоминания накрыли словно теплым одеялом.
— Вставай, моя сероглазая красавица!
В комнату впорхнула Мария, легкая, как пушинка на ветру. Ее кокетливая улыбка напоминала кошачью, а в глазах светилась привычная хитринка. Подплыв к окну, она распахнула штору, и солнечный свет ласково окутал ее теплое лицо. Поправив непослушную прядь и игриво сморщив нос, словно добрая волшебница из детской сказки, она улыбнулась. На Марии, как и всегда в сентябрьские будни, было что-то оранжевое — сегодня это был шарф, перехватывающий волосы. Третий понедельник осени — неделя оранжевого цвета в ее личном календаре.
— Джаннат? — Голос Марии был музыкой, усладой для ушей. — Я сварила твой любимый ягодный чай и рисовый пудинг ждет.
— Госпожа Мария, — Джаннат глубже уткнулась в подушку и натянула одеяло, — переведите будильник хоть на полчасика. Даже петухи еще спят.
— У нас нет петуха, милая.
— Был! Пока кое-кто не определил его в суп для бездомных у храма.
— Но это же доброе дело, — возразила Мария.
— Петуху об этом расскажи.
— Джу, тебе пора учиться вставать и без петушиных трелей. Скоро замуж выйдешь, а свекровь твоя будет жаловаться, что невестка до полудня спит.
— Мам! Мне пятнадцать! — Джаннат приоткрыла один глаз, щурясь от света. — Какая свекровь? Ты так хочешь от меня избавиться?
— Ну не вечно же тебе у мамы под боком жить? Давай, душ и завтрак. Самира еще будить надо.
При упоминании брата девочка оживилась. Она приподнялась, задумчиво потирая подбородок.
— Не смей! — мгновенно среагировала Мария, указывая пальцем. — Я это выражение знаю! Хватит его изводить.
— Да ладно, мам! Шутки же безобидные! Я ж его не убиваю?
— Мария, дорогая! — Из коридора донесся голос Ахмеда. — Ты не видела мой бумажник?
— Видишь? У меня не двое детей, а трое. И очередной погром с твоим отцом в главной роли мне сегодня ни к чему.
— Ну пожа-алуйста! — взмолилась Джаннат. — Чуть-чуть повеселимся и все! Тем более твой любимый тебя зовёт. Его бумажник, как всегда, в верхнем ящике тумбочки, и он прекрасно об этом знает.
— На что это ты намекаешь, проказница? — Мария притворно строго ухватила дочь за ухо, но смешинка прыгала в уголках ее губ. — Совсем взрослая стала?
— Видимо, да, раз ты о моем замужестве задумалась.
— Послушай, милая. Я никогда не отдам тебя замуж без твоего желания и только если буду уверена на сто процентов, что это любовь.
— Правда? — Джаннат лукаво прищурилась. — Тогда я забуду твои слова про свекровь, если разрешишь маленькую проказу.
— Ох, неугомонная ты моя! Если что, я ничего не видела и не слышала, поняла?
Девочка звонко чмокнула мать в щеку и, как вихрь, сорвалась с постели. На кухне она схватила графин и стремглав помчалась к спальне брата.
— Бра-а-атик? — сладко пропела она, приоткрыв дверь.
Ответа не последовало. Самир спал мертвым сном, его грудь едва заметно вздымалась, и Джаннат на мгновение заколебалась. Но тут раздался тихий, посапывающий храп.
— Ты просто не оставляешь мне выбора, дорогой мой брат.
— Даже не думай, — хрипло проговорил Самир. — Не прощу.
— А когда я тебя слушалась?! —крикнула Джаннат и выплеснула воду.
Самир вскочил. Вода стекала по его темным волосам, закрывавшим лоб. Капли задерживались на густых ресницах, прокладывали путь по скулам к упрямому подбородку. Его взгляд медленно скользнул по промокшей простыне, затем поднялся на сестру, сжимавшую пустой графин.
— Проблем искала, сестренка? — отряхнулся он. — Так я могу тебя поздравить. Беги!
С зловещим рыком (весьма неубедительным) Самир ринулся за ней. Джаннат с визгом бросилась наутек, укрывшись за диваном в гостиной.
— Говорил же — не прощу!
— Сперва догони, братец! Потом поговорим, — дразнила она.
Веселая погоня эхом разносилась по дому. Самир, конечно, мог бы поймать ее в два шага — он уже перерос сестру на голову, — но нарочно отставал, продлевая игру.
— Попалась! — Настигнув ее у буфета, Самир схватил сестру и закружил. — Ну что, сестренка? Что теперь будешь делать, я ведь сильнее тебя?
— А я сильнее тебя! — Твердая рука отца схватила Самира за ухо. — И что теперь будешь делать ты?
— Ай-яй-яй! — взвыл юноша. — Нечестно! Вы всегда за нее!
— А ты что думал? Буду защищать такого дылду от моей хрупкой девочки?
— Она-то хрупкая? Фундамент нашего дома и тот хрупче!
— Доброе утро, папочка! — Джаннат обняла отца. — Ты только послушай, как он твою дочь обижает!
— Доброе утро, папочка! Как спалось, папочка? Спасибо, папочка! — передразнил Самир.
— Ах ты, змееныш! — Ахмед снова ухватил сына, на этот раз за оба уха.
— Ма-ам! Помоги!
— Сию секунду отпусти моего мальчика! — В дверях, словно грозная валькирия с половником вместо меча, возникла Мария. — Двое на одного? Совсем стыд потеряли?
— Они даже не знают, с чем его едят. — Самир нырнул под защиту матери, притворно хныча.
— Братец, братец... — цокнула Джаннат. — Наивный. Без маминого соизволения тут и мышь не пикнет.
— Молчи! Я же просила?
Самир оглядел мать. Та пыталась насвистывать какую-то мелодию, но получалось жалко и фальшиво.
— Сыночек, я же любя! — И, словно испугавшись собственной наглости, она стремительно ретировалась на кухню. Ахмед, скрывая улыбку, последовал за ней, оставив детей наедине в внезапно опустевшей гостиной.
— Ну что, братик? — торжествующе протянула Джаннат.
Самир только тяжело вздохнул, когда она, позлорадствовав, направилась в свою комнату. Он не стал удерживать, но его слова настигли ее в дверном проеме:
— Когда-нибудь мы останемся одни. И тогда некому будет тебя прикрыть. Вот тогда-то я отыграюсь.
Тогда, в тот безмятежный миг, это прозвучало как пустая бравада, шутливая угроза младшего брата. Ничего не подозревающий подросток швырнул их вскользь, забыв почти сразу. Однако им суждено было стать жутким пророчеством, сбывшимся ровно через месяц после шестнадцатилетия Джаннат. И не было потом ни дня, когда бы Самир не проклинал себя за них.
Беззаботная юность Джаннат сгорела дотла в момент, оставив пепел и страшную пустоту. Рядом Самир, который не знал, что такое настоящая боль, не чувствовал, как она точит душу изнутри, словно стая пираний, почуявшая кровь. До того рокового звонка, когда ей пришлось набрать его номер и выговорить невыносимое: родителей больше нет. Они сгорели заживо. Он не сможет их увидеть. Не сможет проститься. С тех пор каждую ночь она просиживала у его кровати, шепча утешения сквозь ком в горле, пока ноги не теряли чувствительность, а веки не слипались от усталости.
А днем она предпочитала молчать и на обращенные слова не отзывалась, боясь, что первый же звук разорвет плотину, и слезы хлынут потопом. Она сжимала зубы, лишь бы не расплакаться при Самире. Чтобы единственный оставшийся родной человек не видел ее слабости, не страдал еще больше от ее горя. Чтобы его собственная, гложущая вина не толкнула его в бездну отчаяния.
Джаннат боялась, что он может навредить себе, но пыталась гнать прочь эти мысли. Вот только ночью, любуясь спящим братом, не могла от них убежать — они накатывали волной. А днями в их коротких разговорах она избегала любых напоминаний, как ожога, отвечая на все односложно. Иногда ей даже удавалось растянуть губы в подобии улыбки — той самой, как у Ахмеда и Марии. Самир, кажется, верил. Или делал вид.
Однако был Вихан. Он не собирался мириться с ее переменами. Однажды, дрожащим голосом, он умолял, сжимая ее всегда ледяную ладонь:
— Поговори со мной, Джу, пожалуйста. Как раньше. Я скучаю по тебе.
Но она лишь безучастно смотрела сквозь него, изредка моргая.
— Черт возьми, Джу! Это не было несчастным случаем!
Признание прозвучало как выстрел. Джаннат встала с софы у окна, за которым толпились скорбящие — люди в белом, перешептывающиеся и даже смеющиеся. Она стискивала кулаки, сдерживая дикое желание крикнуть им все, что о них думает. Но разве они виноваты?
— Я расскажу, — прошептал Вихан, опускаясь перед ней на корточки. — Все расскажу. Только не испытывай меня молчанием.
— Что ты там собрался рассказывать?
Зарав стоял на пороге. Его тяжелый и гневный взгляд впился в Вихана.
— Что ты тут собрался вытворять, а? — Он шагнул вперед, схватил парня за шиворот и грубо поднял на ноги. — Думаешь, ей от твоих откровений легче станет? Ты же видишь ее состояние? Это вообще не твое дело! Закрой рот и убирайся!
— Если бы меня это не касалось, Ахмед не посвятил бы меня! — Вихан вырвался. — Он хотел, чтобы я был с ней рядом и защищал. Чтобы хоть немного заглушил ее боль. Быть может, расскажи обо всем, она найдет в этом что-то новое, что расшевелит ее, что подтолкнет к жизни.
— Не смей! — Зарав снова набросился, поглощенный яростью. — Рта не открывай, щенок!
— Отпусти его, Зарав, — тихо, но неумолимо попросила Джаннат.
— Джаннат, девочка, мы тут с мальчиком разберемся. Не лезь, ладно?
— Отпусти его! — Джаннат сорвалась на крик. — Я хочу знать! И вы расскажете мне все. Сейчас же. Пожалуйста, Зарав... Разве может быть еще хуже?
— Может, Джаннат, — глухо ответил он, отпуская Вихана. — Поговорим позже. Когда уляжется...
— Когда уляжется? — Горькая усмешка сорвалась с ее уст. — Когда боль притупится, и мы сделаем вид, что забыли? Зарав, ты же знаешь лучше меня — такая боль не уходит за день, за год. Она не уходит никогда.
— Дочка, я лишь прошу дать себе время. Ты уверена, что хочешь услышать это сейчас?
— Ты смеешься?! Я видела, как умирала мать! Видела смерть отца! Видела, как горели их тела, и не могла ничего сделать! Никогда в жизни я не чувствовала себя такой никчемной! И ты спрашиваешь, хочу ли я знать, кто это сделал?!
Зарав нахмурился, глубокие морщины легли на лоб. Он заметил, как дрожат ее губы, как на глазах, еще не высохших от старых слез, наворачиваются новые. Его сопротивление рухнуло.
— Аварию подстроил Мэтти, — тут же выпалил Вихан. — И это еще не самое плохое.