надежда, увядшая в печальных глазах

Холодная зима роняла с неба белоснежного хлопья лёгкого снега, превращая некогда возмущающийся Дождь в красоту трепетного созерцания. Город без сна, деревья без листьев, зато люди в разноцветных шапках. Солнце стоит высоко, одаривая этот небольшой участок Земли не увлечённой теплотой. Оно пусть и старается светить, всё же лучи не добираются до мира человеческого. Серые тучи, имитируя звёздное поле, растеклись по небу прошедшей болью. По тротуарам гуляют маленькие сугробы снега, мирно ожидая приезда коммунальщиков. Люди, натянув шарфы по самый нос, мирно спешат по своим долгим делам.

Джисон выходит из универа, вдыхая запах совершенной свободы. Грудь распирает воздух, запах бумажек и старых книг точно застрял в носу насморком. Руки немного дрожат от смелости. Глаза чересчур слезятся, грозятся слезы пустить погулять по просторам краснеющих от мороза ланит. Вот только Джисону всё нипочём. Он натягивает на глаза чёрную летнюю кепку. Возможно, он слегка свихнулся, раз в минус восемь надел кепку, а не шапку, но его это не заботило. Он выдохнул страх, сильнее в руках сжимая папку, улыбнулся и смело шагнул вперёд, преодолевая лестницу университета с такой лёгкостью в груди, что даже образовавшиеся корки льда на ступенях не помеха.

А в руках папка. Папка, которая стала катализатором изменений в жизни Джисона. В голубом полиэтилене лежат документы: паспорт, аттестат, резюме, отзыв из школы и подписанное, одобренное заявление об отчислении.

Шагая по привычному маршруту в последний раз, Джисон даже не размышлял. Все эти мысли были отныне ни к чему. Впереди две тысячи двадцатый год, он оставляет события восемнадцатого и девятнадцатого позади себя. Пусть и девятнадцатый ещё не закончился. Пусть до конца ещё месяц, но многого это не меняет.

Хан в последний раз рассматривает все заведения, которые встречаются ему по дороге. В последний раз обращает внимание на мелкие детали, которые стёрлись с глаз, забылись. Теперь же они казались ярче солнца, скрывающегося за тучами на небе.

Решение Джисону далось тяжело. Он столько времени размышлял, взвешивал все «за» и «против». До диплома оставалось четыре месяца. Ещё немного, и Хан получил бы его, но он устал жить не своей жизнью. Четыре года потрачены совершенно впустую. Пытаясь помириться с матерью, он выбрал путь, который хотела именно она. Да, озарение на неё всё же нашло и Черён позвонила сыну спустя очень много лет. Джисон даже опешил, когда увидел на экране своего телефона «мать». Поверить не мог. Думал до последнего, что это ошибка. Но, как оказалось, нет. Черён не стала сюсюкаться, расспрашивать, как дела, и уж тем более извиняться за многолетнее молчание. Это не в её стиле. Вместо этого она сказала, что точно придёт на вручение диплома вместе с отцом и пообещала найти хорошее место работы своему сыну.

Выслушав монолог матери и сказав быстрое «спасибо», Джисон ощутил, как к горлу подступает тошнота. Как стенки желудка раздражались, а голова начала неистово болеть, потому что мысли повторяли только одну фразу: «Она придёт, я снова её увижу». Это не было счастье, не было трепетное волнение… Нет… Это был страх. Животный страх. Его тело сковало, мышцы атрофировались, Хан не мог даже мускулом лица пошевелить. Веки стали каменными, застывшими в одном положении, из которого сомкнуть их Джисон не мог. Впрочем, как и не мог разрешить матери появиться на вручении диплома, даже если там будет отец…

Мысли об отчислении давно закрадывались в пустую голову Хан Джисона. Он думал об этом с первого курса, что совершенно естественно ему. И вот в октябре две тысячи девятнадцатого года он чётко решил поставить вопрос об отчислении. В обязательном порядке он посоветовался с Хёнджином, потому что их дружба за этот год стала ещё ближе. Они вернулись в прежнее русло их дружеских отношений. Они будто и не взрослели. Всё те же гопыри-подростки, стреляющие сигареты у бомжей и пьющие дешёвый блейзер на трубах недалеко от гаражей. Вот только у одного такого «гопыря» в конце мая родилась дочь, имя которой дал Джисон. Тогда Ниннин пригласила Хана на ужин, они в семейном кругу провели время, проводили закат, а за чашкой ароматного чая с чабрецом и сладкого медовика Ниннин попросила Джисона дать имя их с Хёнджином дочери. У Хана искренне глаза на лоб полезли от такого заявления, но, опережая все вопросы Джисона, Ниннин сказала:

— Это было моё решение. Ты много значишь для меня, Джисон, как и для Хёнджина. Ты для него давно не друг, да и для меня тоже. Ты член нашей семьи, младший братик, который всегда придёт на помощь. И я хочу, чтобы именно ты дал имя нашей дочери. Мне кажется, ты подберёшь хорошее.

Пока Джисон плакал от такого приятного подарка и неимоверной ответственности, Хёнджин сдерживался от тупой шутки про «члена» семьи.

Имя он дал — Лиа. Даже не думая, не читая всякие другие имена. Оно всплыло в разуме вот так быстро и просто. Хван Лиа — хорошо ведь звучит? Скорее, изумительно.

И вот спустя пять месяцев малышка Лиа уже сама переворачивалась, даже смогла сесть самостоятельно. И пока за вкусным ужином Джисон спрашивал совета у своей семьи, у Хёнджина с Ниннин, маленький клопик Лиа тоже вставила свои пять копеек, агрессивно промычав на вопрос Джисона.

Он подал документы на отчисление в середине октября и получил ответ в конце ноября. Его отчислили.

Не держа в руках ничего, Джисона так же ничего не держало. Он разрешил себе упасть. Его свободное падение в неизвестность явно приведёт к чему-то очень хорошему, он уверен в этом.

Девятнадцатый год для Джисона прошёл сумбурно и быстро. Его будто и не было вовсе. Воспоминания не сохранили практически ничего. Хан помнит только учёбу, Минхо и рождение мелкой, для которой он стал дядей. Больше в его жизни ничего не было. Он потерял счёт времени настолько, что сам трудно верил в приближающийся двадцатый год. Словно всего этого и не было.

Джисон всё же смог взять себя в руки и пойти к психиатру, которого так советовала Ниннин. Он даже диагноз поставил — суицидальный синдром, но дело не завёл. Весь год Хан сидел на антидепрессантах. В первый месяц он чувствовал себя настоящим овощем, который отныне не способен чувствовать ничего. Со временем это прошло. Вновь появилось желание жить и развиваться. Получалось неплохо. Лучше, чем было. Мешал только один человек: Минхо.

Хан чувствовал себя наркоманом, который, гуляя по лесам и серым этажам панелек, ищет дозу для проклятого успокоения. Минхо поменялся. Внешне. Стал ещё красивее, насколько только мог. Джисон искренне радовался за него и ровно в этот же момент ненавидел его всей своей душой. Сколько бы он ни гулял по психологам и психиатрам, сколько бы таблеток ни закидывал в своё исхудавшее от стресса тело, чувств к Минхо он не потерял. При том что никаких. Хранил в разбившемся стекле и ненависть, и любовь. Трепетную влюблённую, ласковую и неимоверно нежную. Но жгучую, отравляющую и до безумия болезненную. Хан словно знал, нет, точно знал: Минхо его не разлюбил. Это было видно. Его глаза светили так ярко только тогда, когда Джисон смотрел в них. Улыбка становилась шире только тогда, когда Хан рассказывал шутку Крису или Феликсу. Сердце подсказывало, но обиженный разум не желал слушать кусок разбившегося и до конца надеющегося стекла.

Джисон не знает, как за этот год прошёл у Минхо. Они не общались. Тот лишь подшучивал и продолжал себя вести так, словно ничего не происходило. Конечно, они часто ссорились из-за несдержанной агрессии Джисона. Ругались, словно кошка с собакой, но в глубине души будто прощали друг друга и продолжали жить. Джисон с тоскливой любовью на душе, а Минхо… Впрочем, неважно.

А ещё в один из субботних вечеров, когда Джисон прожигал время за игрой в Майнкрафт, в его комнату постучали.

Крис был у Феликса, а кроме него больше некому было приходить.

Хан снял наушники с музыкой, поставил игру на паузу и, проходя по комнате босиком, чувствуя, что за дверью ждёт что-то очень дорогое, открыл её.

Но из дорогого там не было ровным счётом ничего. Вернее, это дорогое было только в прошлом.

— Чего тебе? — прыснул ядом Джисон, когда копна золотых волос засверкала перед лицом.

— Поговорить пришёл, — прохрипел Минхо, словно впервые за день разговаривал.

— На хер иди!

Послал его Джисон и уже готовился закрыть дверь, но Минхо просунул руку, из-за чего Хан придавил её, сильно хлопнув.

— Ты что, идиот?! — крикнул тут же Джисон, хватая Хо за растянутую домашнюю футболку и затаскивая внутрь. — Придурок, блять, ты какого хуя делаешь? — маты лились дождём за окном.

— Иначе бы ты меня не впустил, — всё так же хрипел Минхо.

Джисон косо глянул на него, включая свет в комнате, чтобы оценить рану, оставленную на руке. Интересно получалось. Хан волновался из-за того, что легонько придавил руку Минхо, а вот Минхо не волновался вовсе, когда стёр его сердце в стеклянный порошок.

На предплечье лопнула ранка и набирался синячок. Хан агрессивно выдохнул, скорее, выплюнул воздух из лёгких. Толкнул Хо на кровать Криса и, достав из холодильника куриную голень, приложил к образовывавшемуся синяку.

— Что тебе надо, говори уже! — держа в своей руке его руку, на Хана нахлынули воспоминания, как он чувствовал эти руки под своей футболкой, как ярко ощущал все те прикосновения. Он готов был вспыхнуть прямо сейчас, но сдерживал себя.

Минхо молчал, свободной рукой достал из левого кармана нож, который по счастливой случайности пропал после дня рождения.

— Вот, принёс тебе.

— Зачем ты украл его? — глаза Джисона налились ещё большей ненавистью и обидой. Минхо знал, насколько этот ножик был дорог Хану. Но всё равно посмел забрать его… и когда только успел?

— Я не украл, а забрал. Иначе бы ты дел натворил, — шептал с сожалением Минхо. А Джисон осознал, что те пятна, которые его остановили, были не волшебными спасателями, а вполне живым Минхо, который всё же вернулся в тот день.

— Это ты меня тогда остановил? — голос дрогнул.

— Я.

— Почему молчал?

— Потому что это было неважно.

— Не важно… — в области сердца ещё раз невыносимо кольнуло. Горько. — Конечно, для тебя я не важен. Выметайся.

Минхо снова промолчал, ушёл. Ничего не сказал. Хан не позволил себе смотреть в его глаза. Он боялся найти в них сожаление.

В сентябре две тысячи девятнадцатого года Джисон после ссоры с Крисом сорвался и снова рисовал на своих ногах. Психиатр предупреждал его, что так просто от столь долгой зависимости он не избавится. Понадобится время. Много времени. Но в силах Джисона свести издевательства над собой к минимуму. И он сводил. Получалось хорошо, но не в сентябре.

Но даже после этого он больше не брал нож. Он не был ему нужен.

Джисон выпутывается из мыслей, словно из паутины на старой оконной раме, выходит из автобуса около общежития, где хотел бы провести последнюю ночь. Но сегодня вечером он уже выселяется. Хёнджин поможет с переездом в новую, но старенькую квартирку недалеко от колледжа, в который Джисон планирует подавать документы. Ремонт в квартирке был не самым лучшим. Старые обои тёплого оттенка, которые автоматически напоминают мечту незабываемую. Одинокий диванчик с кофейным столиком в гостиной, даже огромная полка для книг, которые не читает Джисон, но, видимо, начнёт. Маленький балкончик, на котором зимой он будет хранить кимчи и какой-нибудь хлам. На кухне стол на два человека и гарнитур с холодильником. Конечно же, была ещё и плита.

Хану трудно верилось в то, что теперь он будет один. Бегать курить на кухню больше не нужно, достаточно будет выйти на балкон, чувствуя ёкнувшее сердце от истлевших призраков прошлого.

До февраля Джисон будет работать, упорно работать, чтобы на квартиру хватало, чтобы на еду деньги были. Родители не обрадовались уходу сына из университета. Мать, как и всегда в принципе, наорала, напомнила Джисону, какое он ничтожество и вновь начала игру в молчанку. Хану даже интересно, сколько лет в этот раз продолжится их игра в молчаливые слова и ненавистные чувства. Джисона поддержал отец и пообещал, что будет помогать с оплатой колледжа.

Осталось только Крису рассказать, что больше он не увидит Джисона. Хан действительно будет скучать по их редким посиделкам и неважным разговорам. По Феликсу тоже, потому что он хороший.

Джисон пусть и не признаёт себе, но и по Минхо он будет неимоверно скучать. И так скучает всегда. Чувства не пройдут сами по себе, если перед глазами постоянно будет он. Частично поэтому он и принял решение отчислиться. Смотреть на него сил больше не было. Может быть, Джисон тоже мешает ему? Особенно в отношениях с Винтер? Хан не видел их вместе. Они словно и не встречались, но тешить себя ложными надеждами было бессмысленно.

Хан давно сменил свои кроссовки Фила на красные Конверсы. Кроссовки он берёг до потери пульса, заботился о них, но после терапии осознал, что эта забота о вещи, которая напоминала слишком много, сжирала его. Хан продал свои палёные кроссовки на барахолке и там же нашёл себе в хорошем состоянии красные кеды. И как раз вовремя, потому что мода на них прошла.

Всю ночь шёл снег, оттого и асфальт сегодня болтливый весьма. Что-то пытается рассказать, но у Джисона в наушниках его любимый исполнитель, которые вещает о корабле с клубникой, о вечных льдах и удаче. Ступая прямо по гололёду, не боясь упасть, Джисон отпускает тревожащие чувства. Он сделал правильное решение, которое отныне станет его лучшим решением.

Хану так легко… Впервые легко. Он открывает двери в комнату, где, как специально, собрались все. Крис с Феликсом раскладывали на столе еду, а Минхо рылся в ноутбуке. Ребята решили устроить вечер, как в старые добрые.

— Всем привет, — улыбается Джисон, совершенно игнорируя парня с глубокими глазами.

— О, Джи! — восторженно отозвался Феликс. И только Минхо разрушил приятную атмосферу своим холодным голосом, сказав:

— Что в папке?

Мурашки быстро пробежали по спине, но Джисон впервые не ощутил ярости. Она словно отступила, дав место свободе.

Джисон поправил выцветшие от солнышка волосы и произнёс настолько легко, насколько смог:

— Заявление на отчисление, — он выждал паузу, — подписанное.

В комнате воцарилась тишина, грозившаяся сделать больно только двум людям. Ошарашенные глаза взглянули на Джисона, облаками юности пытаясь дотянутся до уходящего мгновения. Хан улыбался. Он впервые ощутил свои слова правильными.

— Как, заявление?.. — прошептал Минхо, ставя ноутбук на кровать.

— Я давно принял это решение, — всё так же просто продолжал Джисон. — А ещё через два часа за мной приедет Хёнджин, я съезжаю.

Скомканный вдох — в горле застрявший выдох. Слова Джисона будто сломали Минхо. Он видел это. В глазах были нежность и отчаяние. Хану стало неуютно, он остро ощутил чужие эмоции на своей коже. Они будто заставляли его, принуждали к боли. Ещё немного, и слёзы ринутся из глаз трагичных.

— Всё-таки решил поступать? — прервал эту нить неистового напряжения Крис.

— Да, — Джисон отвлёкся от огней глаз Минхо. — Не могу больше здесь учиться.

— А куда ты съезжаешь? — кажется, Феликс тоже расстроился.

— Я снял квартиру. Как обустроюсь, приглашу вас на новоселье.

Закончил Джисон и прошёл к шкафу. Он достал чемодан и стал аккуратно складывать вещи. Несвойственно для него — аккуратно. Он просто хотел подольше побыть рядом с Минхо, чтобы навсегда запомнить его, а покинув комнату, — навсегда забыть.

Парни пригласили Джисона отужинать с ними, ну и кто он такой, чтобы отказываться от последней посиделки в общежитии. Охотно принял приглашение и, бросив собирать вещи, принялся за еду, попутно смотря сериал про зомби.

Хан загривком чувствовал, как Минхо смотрел на него. Всем телом ощущал, каждой клеточкой этот взгляд. Взгляд полный печали отчаянной.

После вкусного ужина, пока парни обсуждали университет, Минхо на ватных ногах подошёл к Хану, который практически уже собрал чемодан и прошептал:

— Ты не хочешь сходить покурить в последний раз?

Джисон хотел. Руки горели от желания покурить. Покурить в последний раз с человеком, которого он любит и не может отпустить.

— Пошли…

Джисон шаркал ногами по коридору, ощущая его чужим. Словно теперь он гость в этом помещении и оно ему больше не принадлежит. Воспоминания бились звоном посуды, правда сгорала дотла, когда Хан, по привычке запрыгнув на подоконник, ждал, пока то же самое сделает Минхо.

И по иронии судьбы, конечно же, он не взял сигареты. Только зажигалка с котиком, которая практически кончилась.

— Поделишься? — прошептал Джисон, смотря на него. Луна вновь держала себя в руках. Она знала, что совсем скоро грусть спадёт солью с ресниц и она не имела права вмешиваться в столь забвенную тяжесть.

Минхо словно стушевался после вопроса, губу закусил, опуская взгляд.

— У меня только Чапман… — неуверенно отвечал он.

— Вишнёвый?

— Другой не курю.

— Как в старые добрые, давай его, — улыбался Джисон.

Минхо протянул ему сигарету, неловко, стараясь пальцами не касаться. Вытащил из пачки зажигалку с каракулями Джисона и закурил.

Они оба хранили разрисованные зажигалки.

Клубки лёгкого дыма вмиг заполонили пространство вот уже второй год неработающей кухни. Они, искрясь и пожирая отражения солнечной луны, просачивались сквозь щели старого окна. Выползали на морозную стужу, хватаясь за волосы ветра, чтобы познать всю суть истинного бытия и превратиться в нечто большее, чем просто дым вишнёвых сигарет.

Под светом Луны Минхо смотрелся прекрасно. Красиво. Словно ничего и не изменилось. Они всё те же друзья, всё с теми же проблемами и поцелуями на жаждущих губах. За год никто не сменил причёску. Хан каждый месяц красил себя в синий, Минхо каждый месяц окрашивал волосы в рыжий. Они не могли друг друга отпустить, они чувствовали это. Понимали точно. Но признаться не могли. Даже себе. Прошло слишком много времени, чтобы что-то менять. Они уничтожили себя и отношения друг друга.

— Ты правда отчислился? — тяжело выдыхая, спросил шёпотом Минхо.

— Правда, — столько же тяжело дались слова Джисону.

— Поздно извиняться? — скривил улыбку Минхо, стряхивая пепел на пол, не в банку.

— Извиняться никогда не поздно.

— Ты простишь меня? За испорченное день рождения и… — ему было трудно говорить. Минхо не умеет говорить о чувствах, — за всё. Прости меня, пожалуйста, я искренне сожалею.

— Уже две недели, как я простил тебя. Не грузись.

— Тебе попался отвратительный друг, прости меня.

— Ты был хорошим другом. Не вини себя. Мы оба всё испортили.

— Я постарался на славу, — усмехнулся Минхо. — Сделал всё, чтобы ты меня ненавидел.

— Я помню, Хо-я, — неожиданно вырвалось из уст Хана. Он практически выронил сигарету из рук. — Я помню, что ты боишься разговаривать. Помню. Но тогда забыл. Я не виню тебя.

— Зачем ты меня простил… — всхлипнул И. — Лучше бы ты мне соврал. Лучше бы ты сказал, что ненавидишь.

Минхо заплакал. Громко, невыносимо тяжело. Сигарета с каменным грохотом упала на кафель кухни, разбилась так же, как сейчас разбиваются слёзы о холодные ладони. Джисон не понимал, почему Минхо плачет. Он растерялся, кидая и свою сигарету куда-то там на пол.

Спрыгивая с подоконника, Хан и сам не понял для чего, но… он обнял Минхо, разрешая ему обнять себя.

— Всё хорошо, я рядом, — на ухо прошептал Хан.

— Мне, блять, так тошно. Я не хочу тебя терять, — заикаясь и всхлипывая, страдал Минхо. — Я поступил ужасно, я испугался. Я так, сука, в себе запутался, что ничего не помогало. Я весь этот год только тобой жил. Как идиот и самый ебанутый человек. Я сам сделал всё, чтобы тебя потерять и сам же страдаю от этого. Джисон, — он посмотрел на него глазами, полными слёз. — Я так испугался тогда… в ванной. Я думал ты… ты вскрыл вены. Ты был весь в крови. А я вернулся, чтобы… убедиться, что с тобой всё хорошо. Я не хотел разговаривать и объясняться… Блять, Сони, у тебя самый хуёвый друг. Я скотина конченая. Ты не заслужил к себе такого отношения.

— Минхо, Минхо, — успокаивающе шептал Джисон, вытирая слёзы с его ланит.

— Блять, нет, не прощай меня, пожалуйста, не надо. Я не заслуживаю этого. Просто ненавидь меня дальше, ладно?

— Как я могу тебя ненавидеть, если я тебя до сих пор люблю?

— Не надо меня любить…

— Я, к сожалению, это не контролирую, — обидно отозвался Джисон, но от него не отошёл. — У тебя другие отношения, просто не обращай внимание на это. А я уеду, и ты забудешь меня.

— Если бы я мог…

— Не надо такое говорить, пожалуйста. Мне больно, Минхо.

— Уже ничего нельзя изменить, да? — он положил руки на талию Хана и придвинул его к себе непозволительно близко.

— Что ты собрался менять?

— Нас, хочу изменить нас.

— Нас уже точно не изменить, — прошептал Джисон, прикусывая язык.

Минхо снова молчал. Слёзы текли по красным ланитам. В глазах собирались звёзды и недавняя увядшая надежда. Он будто собирался с мыслями, взвешивал все «за» и «против», чтобы сделать этот единственный шаг в бесконечную бездну.

И он сделал. Этот шаг.

Положив руки на плечи Джисона, ловя взглядом его смятение, он скрестил на его талии ноги, попутно скидывая с них тапочки. Притянул к себе и… поцеловал.

Сердце Джисона окончательно уничтожилось от тоскующих чувств, которые воскресшими чёрными бабочками в глотке застряли. Рвались наружу, требовали свободу. Тёплые губы на губах Джисона ощущались прекрасными призраками прошедших лет. Как тогда, как в тот самый вечер, когда Минхо шептал тише, обнимал по-другому, а после целовал.

Джисон не держится, он на краюшке бесконечного пространства и вечного небытия. Руки дрожат… не то холод, не то тремор. Это чувства колышут его словно он одинокая плакучая ива на берегу безграничного океана. Шрамы одновременно зарастают, одновременно появляются новые. Луна укрывает парней своим тёплым светом, слёзы вместе с ними роняя. Жёлтые фонари под окном тускнут под натиском света одинокой Луны. Застывшие капли дождя посыпались с неба несбыточными мечтами. Обидами и недосказанными словами.

— Не прощай меня, но я люблю… тебя, — Минхо разорвал поцелуй. Лёгкие сдавило словами и действиями.

— Идиот тупорылый, — заплакал Джисон, утыкаясь лицом в изгиб его шеи. Он сжал тело Минхо своими слабыми, трясущимися от страха руками и плакал, мочил хлопковую серую футболку Хо своими слезами.

— Знаю, — не найдя, что ответить, отозвался Минхо.

— Ты не просишь, — резко начал Джисон. — И я не понимаю почему. Но скажи только эти слова и я скажу тебе «да». Скажи, пожалуйста. Я не хочу тебя больше терять, Хо…

— Ты дашь мне второй шанс? — глотая слёзы, смеясь будто с действительно смешной шутки, прошептал Минхо, смотря в глаза Джисона.

— Дам…

И улыбаясь детской улыбкой, он вновь ласково обнял, с нежностью расцветающих цветов в груди прижался к Минхо. Стоя под Лучами счастливой Луны, они обнимались, чувствуя тепло. То, о котором мечтали без конца. С которым засыпали по ночам, игнорируя ненависть, которая пыталась быть сильнее.

Минхо потом расскажет Джисону, что с Винтер он никогда не спал. А когда попытался, она сама его отшила, объяснив, что у неё уже есть любимый человек. Минхо потом расскажет Джисону, что ушёл не из-за великой любви к девушке, а из-за огромных чувств к самому Хану. Минхо впервые влюбился в парня, а когда понял, что всё взаимно, ушёл. Вернее, убежал. Он боялся. Боялся, что однажды станет зависим, что его проклянут, назвав «педерастом». Хо всегда будет помнить, как издевались в его школе над «таким» парнем. Он боялся той же участи. Потому и ушёл. Потому и бросил, испугавшись. Пусть и страдал и хотел всё вернуть. Страх внутри него был сильнее. Намного сильнее его самого.

А Джисон простит, обязательно простит, но для начала он обматерит, пару раз стукнув по бедру, потому что сил сдержать свои накопившиеся за год эмоции не сможет. Но он будет искренне рад понимать, что теперь имеет полное право на то, чтобы трогать, целовать и обнимать без страха. Потому что теперь можно.

Хан обязательно поможет Минхо с психологом, когда узнает, что И продолжает плакать, когда садится кушать. И спустя год терапии психолог поможет обоим парням.

А пока…

— Я не хочу отпускать тебя, — на ухо шепчет Минхо.

— Давай ты приедешь завтра ко мне в квартиру? Мы попробуем поговорить. Давай правда попробуем. Даже если будет больно или противно, хорошо?

— Я переступлю через себя. Обещаю. Я приеду.

— Тогда я буду ждать тебя утром.

— В десять?

— Давай в десять. Заодно с вещами поможешь.

— Хитрец, — смеялся Минхо, заправляя за уши Джисона прядки волос, чтобы легко коснуться губ, по которым скучал.

— Купишь красный Чапман по дороге? — мурлыкал Хан.

— Ты же не любишь его?

— Ты был прав тогда, ментол ужасен, — звонко засмеялся Джисон.

Люди боятся ответственности, боятся разговоров и разочарования, но они не осознают, что самое плохое, которое может произойти во время обсуждение проблемы, это не прийти к итогу. Люди боятся разговаривать, потому что знают, что услышат то, что ранит их. Поэтому избегают, игнорируют, ядом плюются, лишь бы не слышать слов партнёра. Проще закрыться в себе, запретить себе чувствовать всё это.

Но это неправильно. Люди должны понимать, что кроме них их проблемы никто не решит. И сколь не страдай по определённой ситуации, сколь не заставляй себя ненавидеть определённого человека, легче правда не станет.

Разговоры — есть ключ от любых конфликтов в дружеских или романтических отношениях. И если люди боятся разговаривать, они сами уничтожат всё то, что так долго строили.

Таковы реалии взрослого мира со взрослыми детьми.

Солнце уходит на запад, обиды смывает тающий снег. Звёзды кричат о победе. На маленькой кухне на третьем этаже, где раньше чувства бурлили и сигареты за любовь погибали, сейчас вновь горят два небольших огонька, и Джисон ласково целует Минхо, понимая, что потерявши целый год, он обязан восполнить то количество поцелуев.

В декабре две тысячи девятнадцатого года никогда не будет дня, не будет даты, не будет тех пяти лет, когда Хан Джисон пытался убить себя. В ноябре две тысячи девятнадцатого года он наконец-то стал счастливым. А в декабре — смело называл Минхо своей влюблённой любовь магических звёзд. Минхо — его огненная звёздочка, греющая под зимним одеялом.

Они потратили год на собственные грехи и всего один вечер на то, чтобы поговорить и понять чувства. И наконец-то простить друг друга.

«Прощание-прощение, а на вкус, как вата. Всё по личным ощущениям.»