надежда, увядшая в печальных глазах

Джисон сидит на кухне, медленно выкуривая свою первую сигарету за утро. Островок воздушного дыма, танцуя по порокам воздуха, стремится к потолку, где блудный ветер, врываясь в квартиру из приоткрытого окна, подхватывает его и тащит на улицу.

Хан сидит на стуле, в чашке стынет быстрорастворимый кофе, пенка медленно оседает на стенках белой кружки, грозясь пооставлять кольца, сравнимые с вечностью Сатурна, чтобы в однокомнатной квартире в плохую погоду наблюдать за такой небольшой деталью космоса. Чёрная футболка с надписью «ЮНОСТЬ» после множества стирок растянулась, а потому стала домашней. Заживающие бёдра прикрывает ткань чёрных шортов, которые уже выкинуть пора, но жалко. Ноги босы, а потому хитрый холодок бегает от пальцев до щиколоток, побуждая мурашки проснуться ото сна. Синие волосы порядком вымылись. Цвет оставил на локонах зеленоватые разводы и отголоски прежней синевы. Растрёпанные, они чёлкой спадали на глаза.

Джисон только проснулся. Ещё пять минут назад он нежился в кровати и наслаждался первой ночью, проведённой в съёмной квартире. А сейчас он уже сидит на кухне, медленно глотая кофе, изредка куря, он ждёт Минхо. Они договорились встретиться и всё наконец-то обсудить. Души их и так порядком растрескались из-за слов и бездействий. Память разбудили недавние касания, а потому важно было обговорить.

Шум кряхтения холодильника, голоса под окнами и шабутливый ветер, гулящий по квартире, приводили Джисона в чувства. Он слышал абсолютно всё, но в этот же момент ровно ничего. Ему страшно разговаривать с Минхо. Вчера так глупо и достаточно по-детски вывели друг друга на эмоции, высказались… Хан до сих пор чувствует мягкость сухих губ Минхо. Джисон худыми пальцами прикасается к своим губам, словно пытается поймать там остатки вчерашних намерений. Тепло и сильно нежно… Сложно верить в то, что спустя целый год парни наконец-то поговорят. Их разговор можно назвать подарком или настоящим чудом. Как и первые откровения от Минхо.

Хан выдыхает, чувствуя, как внутри него бурлят эмоции и дрожь по рукам играет в звёздные игры. Кидает звёздочки, бежит за ними, ловит и вновь пускается вдогонку за мечтой. Джисону трудно представить, о чём будет их разговор, наверняка о чувствах, но как его начать? Хочется, чтобы всё началось просто. Чтобы они заговорили и отпустили. Джисон хочет услышать из уст Минхо предложение стать его парнем, а иначе зачем им всё решать?

Пепел в хрустальной пепельнице блестит по-особенному, а сигарета давно потухла. Впрочем, как и кофе остался мелкими разводами на дне чашки. Пустыми глазами он смотрит в окно, где чуть пожелтевшие хозяйские шторы скрывали от мира его. Одинокий цветок, распустив свои нежно-голубые цветочки, замерзал от холодного воздуха. Джисон посмотрел на фиалку, на её лепестки, которые печально опустились и прижались к коричневому горшку. Он выдохнул, поправляя непослушные волосы и встал. Окно следовало закрыть. Сейчас зима, заболеть не составляло труда. Поэтому опуская ручку книзу, Хан дал фиалке возможность жить дальше.

Джисон ушёл в спальню, ему стало холодно, а потому, найдя среди вещей любимую кофту, мода на которую уже давно прошла, надел её и вернулся на кухню.

Громкие настенные часы отбивали стрелками секунды времени. Джисон посмотрел на них. Было без пятнадцати минут одиннадцать (10:45). С минуты на минуту должен был явиться Минхо. И как только Хан подумал об этом, раздался дверной звонок.

Внутри всё резко сжалось от количества волнения. Хан проглотил слюну, понимая, что за дверью его ждёт Минхо, который замёрз, пока ехал по заснеженному городу. Возможно, он был голодным, а может и нет. Наверняка он волновался настолько же сильно, как и Джисон. А может быть, он был спокоен.

Когда звонок раздался во второй раз, Хан всё-таки отмер от своих боязных размышлений. Шаркая тапочками по полу, собираясь с силами и в крайний раз выдыхая, он повернул ключ дрожащими пальцами.

На пороге стоял Минхо. С красным носом, без шапки, с небольшим пакетом, в котором явно было что-то запредельно вкусненькое и… на нём был тот самый красный шарф, который когда-то отдал Джисон.

Воспоминания пробили в голове стену, которая скрывала все самые прекрасные моменты их прежней дружбы. Сколько лет назад это было? Казалось, что вечность. Хан внимательно осмотрел шарфик и улыбнулся так неуклюже, словно ребёнок, впервые увидевший радугу.

— Он тёплый, — вдруг неожиданно начал Минхо, — поэтому я до сих пор его ношу, — пробубнил в этот самый шарфик, пряча своё смущение в краснеющей бесконечности.

— Мне приятно, — отвечал улыбчивый Джисон, поправляя свою футболку. — Проходи.

Минхо кивнул, переступая порог.

Джисон принял из его рук пакет и отправился на кухню. Он принялся рассматривать, что там принёс И. Сладости, две газировки со вкусом вишни (как ожидаемо) и полуфабрикаты. Хан неосознанно подумал, что это на вечер. Хотя он не знает будет ли у них этот вечер. Может быть, этот разговор всё же будет последним.

Минхо прошёл в кухню, сел на свободный стул и пару раз шмыгнул носом. Поправив свои рыжие волосы, он наблюдал за Джисоном, который в этот момент вновь поставил чайник, чтобы подогреть воду. Минхо хотелось напоить горячим чаем, а не тёплой водой. Сладости он оставил на столешнице, а еду убрал в холодильник.

— Пришло время поговорить, да? — пробубнил Джисон, наливая в этот раз чай с лесными ягодами. Он не смотрел на Минхо, ему было страшно.

— Я за этим сюда и пришёл, — обречённо отвечал Минхо. В голосе ноты грусти и тяжесть от поступков. Джисон понимал его. Минхо понимал Джисона. В этом взрослом мире, где каждая песчинка на вес золота, где слова ранят больнее холодного оружия, пришло время разобраться с общими чувствами. Общим одиночеством, которое так тщетно пыталось пылать ярче Гаммы с Омегой, но вместо этого догорало, оставаясь никчёмной пылинкой на заляпанных очках.

Хан оборачивается, ставит дымящиеся чашки на стол, попутно замечая, что на Минхо одета его красная олимпийка. Красная ткань, что чуть выцвела, но до сих пор была в хорошем состоянии, сейчас вновь оказалась перед Джисоном непозволительно близко. Хан быстро осмотрел её. Она была всё той же. С пятном на рукаве от краски для волос, с непроглаженными складками. Он улыбнулся. Смешок вылетел из его уст, как недавно исчезнувшие вечера на кухне третьего этажа общежития.

Джисон сел напротив Минхо, кинул две ложки сахара в кружку и, размешав его, обречённо посмотрел на… друга. Пока он назовёт его так, а как будет дальше — подумает.

— Ты надел её, — констатировал Хан. — Мне приятно видеть, что ты носишь её. Я думал, ты выкинешь.

Минхо усмехнулся, отводя взгляд в сторону, словно Джисон сказал чепуху. Он облизнул губы, глотнул чая и полушёпотом ответил:

— Это моя любимая олимпийка, как я могу от неё избавиться? Тем более она напоминает мне о тебе, — Минхо осмотрел Хана, будто на нём было одето что-то такое, что и для него имело значение. — К тому же, ты сам сидишь в моём стонике.

Джисон опустил голову, осматривая себя. Он действительно сидел в стонике Минхо, но за прошедший год он стал считать его своим. Запах Минхо с кофты пропал, а воспоминания притупились. Он вправду начал считать этот стоник своим, и только слова Хо вернули его в те времена, когда он одолжил его, чтобы в клубе быть модным парнем, а не аристократом в рубашке.

— Я и забыл, что она твоя… — прошептал Хан, прикасаясь кончиками пальцев к ткани.

— А я вот помнил, — Минхо помедлил. — Сони… я должен тебе признаться.

Джисон посмотрел на него. В его глазах вселенское спокойствие и искренняя нежность. Хан ощутил себя бархатными лепестками розовой гвоздики. Он улыбнулся, кивнул Минхо и, сложив руки в замок на столе, затаив дыхание, готов был выслушать.

Минхо сгорбатился, ноги на стул поставил и обнял их руками. Он закрывался, чтобы открыться. Собираясь с мыслями, медленно наблюдая за остывающим чаем, он выдохнул сомнения через нос, ощущая свежий дымок явно недавно выкуренных сигарет, и негромко заговорил:

— Я по дурости предложил тебе вылечиться. Никто из нас в тот момент не был в нормальном состоянии, мой язык ляпнул, не спросив при этом мозг. Я вроде и хотел, а вроде идиотом был. Пока ты старательно избегал возможности рисования, я продолжал голодать. Я не мог остановиться, понимаешь? Да, при тебе и остальных я весёлый ровный пацан, которые ест нормально. Только это «нормально» заканчивалось, стоило мне остаться одному. Два пальца в рот и вода со льдом. Я смотрел на то, как ты стараешься, хотел быть как ты, вот только не получалось от слова нихуя. Потом начался этот ебаный страшный голод, я думал, что сдохну. Серьёзно. Вина, вина, вина. Вина за всё. За чай, за конфетку, даже за жвачку. Абсолютно за всё. Вес стал расти. Я стал ненавидеть себя ещё больше. Казалось, я дошёл до такой точки, что готов был руки на себя наложить. Я блять серьёзно. Меня привлекала высота. А тут ты… постоянно такой улыбчивый и будто влюблённый в меня. Мне действительно нравилось верить, что ты в меня влюблён. Это так безнадёжно, да? Ты так вкусно целуешься и так тепло обнимаешь… — Минхо замолчал. Смотря на Джисона стеклянными глазами, что так и просили подождать, он собирался с силами, переходя к тяжёлой теме разговора. — Я соврал. Не только про еду. Я соврал и про Винтер. Про то, что спал с ней. Не было у нас ничего. Она меня не привлекала. Но я пытался переключиться с тебя на неё. Блять, Джисон, ты парень. Я никогда не влюблялся в парней. Мне было так тошно от того, что я тебе предложил, от того, что целовал и трогал тебя. Ты мне нравился, но я ненавидел себя за это. Я врал, потому что боялся. Я соврал и в тот вечер. Но я вернулся, чтобы объяснить, а ты… Прости меня. Я понимаю, это будет сложно, но прошу тебя, попробуй простить меня. Хоть я и не заслужил прощение за всё это. Мне искренне жаль за все мои совершённые поступки и сказанные слова.

Минхо замолчал. Тишина окутала комнату, как и солнечный свет, внезапно явившийся в гости. Джисон переваривал сказанное, а Минхо ждал. У него ничего другого не остаётся, кроме того, как ждать. Джисон ждал этих объяснений год.

— Знаешь, — спустя минуты две начал Хан, — теперь я понимаю твоё поведение.

— Правда?

— Вполне, — Джисон улыбается устало, пододвигает свой стул ближе к Минхо. Он хочет взять его за руки и рассказать о чувствах и пережитых эмоциях.

В глазах Минхо смятение и до сих пор живая надежда. Хан переплетает их пальцы, ощущая такое тепло, словно он к печке в деревне прикоснулся, пусть и никогда там не бывал. Внутри теплятся чувства и ждут своего выхода. Как только парни выскажутся, они нахлынут волной счастья на них, а там их… уже не остановить.

— Минхо, я понимаю, что тебе тяжело даются разговоры. Я ненавидел тебя всей своей душой ровно столько же, сколько и любил. Ты знаешь, что я впервые испытываю что-то такое. Я никогда не нуждался в чьих-либо объятиях и поцелуях. Но вот я встретил тебя. Мне тоже было тяжело это осознать, особенно впервые. Я возлагал на тебя слишком большие надежды, это было неправильно, — Хан тяжело выдохнул, словно выгоняя из лёгких остатки обиды. — Я прощаю тебя. Мы оба глупы и неопытны, через боль нашли выход. Если твои слова вчера были правдой, то я хочу, чтобы ты знал, ты мне важен. До сих пор важен.

— Ты мне тоже, — прошептал Минхо, сжимая их ладони. Реснички заблестели в красоте его солёных слёз.

— Я хочу отношений с тобой, хочу быть рядом, но… я не могу это сделать.

— Почему? — в испуге перебил его Минхо.

— Я хочу быть уверен, что ты начнёшь нормально питаться. Начнёшь меняться. Я не хочу полгода терапии пустить в никуда.

— Я готов меняться. Если честно… я планировал на следующей неделе отчисляться, но ты меня опередил, Сони.

— И я рад. Иначе ты бы просто ушёл?

— Да.

— Хорошо, что это я сделал первее, — усмехнулся Джисон.

На кухне повисло молчание, длинною в пару мгновений. Слова были излишни. Парни хотели лишь смотреть друг на друга и размышлять о том, сколько всего они пропустили за этот год. Сколько объятий и нежных разговоров, сколько поцелуев в постели и трепетных рук на теле.

Снег за окном украшал горизонты своим праздничным забвением. Где-то там наверху, за облаками, радовался Дождь, понимая, что он вновь сотворил волшебство. Дождь больше не желает души забирать, он хочет веру в людей вселять. Если бы не он, Джисон давно был мёртв. Минхо тогда бы не вернулся, а Хан погиб от ножевого ранения. К слову, Минхо бы сбросился с третьего этажа кухоньки, где воспоминания были громче собственных мыслей. Упав на небольшой заборчик, Минхо переломил бы шею и погиб на месте.

Но всего этого не случилось, потому что Дождь сменил гнев на милость и отпустил страдавшие души людей.

— Минхо, а ты поцелуешь меня? — шепчет Джисон, вновь ощущая ядерный, но такой любимый парфюм Хо.

Минхо лишь слабо улыбается, ощущая, как холодные слёзы на его горячих щеках, исчезают. Это Джисон мягкими подушечками пальцев, собрав всю суть переплетённых нежностей, сейчас скользит по тлеющим от стыда ланитам. Джисон дышит громко — волнуется, а Минхо боится лишний раз вздохнуть. Вчерашний поцелуй был спонтанным, но чувственным. Они не обдумывали, когда переплетали души. А сейчас, получив точный вопрос, на который стоит дать правильный ответ, они оба засмущались. Словно начали с нуля, забыв про тяжёлый год, который разлучил их заставляя ненавидеть и страдать. У Минхо глаза горят, пока он смотрит на спокойствие Хана. Он скучал. Так трепетно и долго скучал по яркому блеску любимых глаз. Скучал по сигаретам, по разговорам и странным шуткам. Если бы Минхо мог вернуть время назад, он бы поступил по-другому. Рассказал как есть и стал бы самым счастливым человеком на Земле. Но ему и Джисону тоже пришлось пройти этот тяжёлый опыт, чтобы отныне любить друг друга по-настоящему.

— Поцелую… — в ответ шепчет Минхо, кладя руки на мягкие ланиты Джисона.

Дыхание замирает, сердце стучит в победном ритме, волнующимся, будто волны у берегов дождливой Японии. Внутренности потряхивает от истинных чувств, хранившихся так долго в бездне одиночества. Минхо улыбается благодарно, улыбкой глаз рассказывает о любви. Уголки тянет вверх, чтобы показать свои намерения. Ресницы больше не дрожат от страха, они спокойны, словно сосны в тихом бору. Хан медленно закрывает глаза, улыбаясь в ответ, а Минхо, шумно сглатывая, наконец целует его.

Медленный, но полный внутреннего ликования поцелуй скрепил уста в надежде на светлое будущее, полное заботы. Минхо сам закрывает глаза, пододвигаясь ближе. Сейчас ему хочется стать одним целым с Джисоном. Понять его боль и показать свою, чтобы вместе они собрали эти крупицы отчаяния и превратили в ничто. Сминая сладкие губы, которые всегда напоминали дурацкую химозную вишню из-за сигарет, Минхо безумно рад вновь чувствовать её. Ощущать этот привкус на своём языке, понимая, что даже такая маленькая вещь вновь стала общей. Именно привкус вишни Минхо навсегда хотел бы сохранить в своей памяти, как ассоциацию с Джисоном. Хан — вишнёвый мальчик Хо. Он так желает, он хочет так.

Мягкие причмокивания и тёплые ответы на поцелуй Минхо выводят из себя. В груди бьётся птица в золотой клетке от волнения. Она на радостных порах готова преодолеть расстояния в тысячи километров. Руки Хана с некой гордостью скользят с плеч на шею Минхо, не сильно сжимая её. Это воодушевление вселяет в них новую надежду. Такую, что не увяла в печальных глазах. Наоборот, она цветёт лепестками розовой сливы в конце апреля, где природа вновь влюбляет в себя всё человечество.

Они не переходят грань. Страсть и возбуждение сейчас ни к чему. Они касаются души без предвзятой похоти. Руки на ланитах и на шее — символ их наконец-то разобравшихся чувств.

— Джисон, — отстраняясь буквально на пару сантиметров от таких красных и желанных одновременно губ, Минхо, тяжело дыша, шепчет в них: — Ты будешь моим парнем?

Он снова замечает… глаза Джисона — красота раскрывшихся бутонов цветов. Они блестят, как белые розы утром после росы. Как же Минхо влюблён…

— Буду, — столь трепетно отвечает Джисон, крепко обнимая уже своего парня.

За окном гуляет снег, рассказывая истории сонному асфальту, на кухне уже вечером бурлит кастрюля с водой, ожидая дальнейших действий. Выкуренные сигареты медленно тлеют в хрустале, подслушивая разговор, в котором обещания даны, о том, что курить пора бросить. И Минхо, сидя на коленях у Джисона, крутя в пальцах его кудряшку, рассказывает о любви.