По ту сторону кроличьей норы | Чишия Шунтаро/ОЖП история от автора digrin04 — Глава 24. Шах и мат королю.. 27 страница

ШАХ

Отяжелевшие веки медленно разомкнулись, пропуская тусклый свет комнаты. Она лениво потянулась всем телом, ощущая под щекой непривычную мягкость подушки – кто-то явно позаботился о том, чтобы подложить её под голову, чтобы уйти не потревожив. Мидзуки перевернулась на спину, уставившись в потолок, и замерла, вслушиваясь в окружающие звуки. За окном по-прежнему шумел дождь. Было заметно, как небо погрузилось в сумерки, отмечая медленное приближение вечера. В комнате не было ни посторонних звуков, ни дыхания, да и в общем ни одного признака присутствия другого человека. Она вздохнула, подумав, что Шунтаро, вероятно, где-то совсем рядом, и в тот же миг над головой раздался тихий шорох ткани. Мидзуки резко приподнялась на локтях, повернув голову в сторону кресла, стоящего в углу. Там сидел он и смотрел прямо на неё.

– Давно проснулся?

– Не совсем.

Мидзуки молча отвела взгляд в сторону, скользнув им по пыльной линии плинтуса, затем медленно подтянула ноги и устроилась поудобнее.

– Что будем делать дальше?

– Сегодня – уже ничего, – последовал его спокойный ответ. – Не стоит с одной игры сразу на другую, даже несмотря на то, что мы выспались.

– Да, я тоже так думаю, – девушка задумчиво опустила подбородок на колени, обхватив их руками.

Шунтаро медленно поднялся с кресла и, сделав несколько шагов, замер перед Мидзуки, протянув в ее сторону раскрытую ладонь. Она сначала не разглядела, что именно он держит и слегка приподняла голову, чтобы увидеть продолговатую пластиковую пачку сэмбэй – самую простую рисовую закуску, что продается в каждом киоске и вечно лежит в запасах у тех, кто привык к долгим сменам или неожиданным перекусам. Она едва заметно улыбнулась, а затем без лишних слов приняла пачку из его рук, в то время как Шунтаро опустился рядом на диван, убрав руки в карманы кофты.

Мидзуки разорвала упаковку по перфорации и протянула пачку, но он лишь покачал головой, слегка отклонившись назад.

– Я уже поел.

– Но где ты их нашёл? – спросила она, не отрывая взгляда от рисовых пластинок.

– Взял с игры. Искать что-то по ближайшим магазинам в такую погоду... не самая приятная перспектива.

Мидзуки кивнула и, медленно пережевывая хрустящий ломтик, перевела взгляд на панорамное окно. Стекло было покрыто сеткой дождевых струй, за которыми угадывались размытые очертания пустынной улицы. Наклейки со скидками и рекламные лозунги на стекле давно отклеились по краям и свисали, но сквозь них по-прежнему было видно, как дождь затягивал город в пелену.

Она наконец почувствовала себя значительно лучше: крепкий сон и еда вернули ощущение реальности и силы. Мидзуки удобно устроилась на мягком диване, позволив телу полностью расслабиться. Это спокойствие подкреплялось мыслью о том, что они преодолели первый серьёзный рубеж – победили Валета червей. Откинув голову на спинку дивана, она тихо выдохнула. Сам факт того, что Шунтаро находится рядом, в безопасности – уже казался значительным достижением.

Теперь же предстояло следующее – найти остальных: Куину, Арису, Усаги и того паренька, Татту. Она вспомнила, как направила на него дуло оружия в первые дни в этом мире, добиваясь своего силой и угрозами, что в корне выходило за её образ. Именно он тогда доставил их на Пляж. Вспомнив это, Мидзуки задумалась: насколько верным был тот её поступок? Можно ли было поступить иначе, или это был единственный возможный в тех условиях путь?

Тяжёлой волной накатило воспоминание о самом Пляже. Это место стало точкой невозврата, где перемешалось всё – и светлое, и тёмное. Из хорошего, пожалуй, было лишь знакомство с Куиной, а также внезапный доступ ко всем материальным благам. Плохое же было таким обширным, что его не хватило бы пальцев всех рук и ног вместе взятых, чтобы перечислить. Оно начиналось с безликих убийств и коллективного помешательства, охватившего людей, и заканчивалось полной утратой моральных, человеческих, социальных границ, когда каждый оказался предоставлен самому себе в мире без правил. Внутри бушевал водоворот мыслей.

– А почему не сказал мне раньше, что понял всё о Мацусито? Я тебя искала везде и вся извелась...

– Решил, что тебе нужно время обдумать некоторые свои поступки.

Девушка удивлённо уставилась на него.

– То есть ты хотел меня проучить, заставив лишний раз нервничать?

Шунтаро чуть прищурил глаза.

– Иногда полезно.

Их нынешний союз был скреплён не доверием, а вынужденным признанием взаимной полезности и абсолютной усталостью от полного одиночества в этом мёртвом городе. Каждая минута, проведённая рядом, была наполнена тяжестью всего невысказанного: предательств, падений, убийств. В его присутствии её новая, тщательно выстроенная стратегия начинала трещать по швам, обнажая прежние слабости. Ту самую девушку, которая когда-то вышла из операционной и, не в силах принять несправедливость, сбежала. Именно эта слабость, эта потребность в его молчаливом признании как последней связи с прошлой, нормальной жизнью, пугала больше всего.

Всё здесь давно превратилось в цепь стратегических ходов. Даже их редкие моменты откровения – та ночь в чужой квартире после пожара на Пляже, его руки, зашивавшие её рану, теперь казались сомнительными. Были ли они реальны или просто ещё одним тактическим манёвром в бесконечной войне за существование? Сидя сейчас так близко, она испытывала жажду сказать что-то настоящее, не связанное с картами, играми или шансами на выживание. Но любой вопрос, даже самый простой, упирался в стену.

А в самой глубине, под многочисленными слоями усталости, лежало новое, ещё не переваренное воспоминание – правда из письма отца. Шунтаро был единственным человеком в этом и в том мире, кто знал её и до, и после краха всего. Возможно, ему одному она могла бы попытаться объяснить, как эта давняя пустота теперь обрела чудовищные очертания. Но рассказать ему – не значило ли вручить ещё один ключ к себе, ещё один рычаг, которым он мог бы воспользоваться с присущей ему безжалостностью? Или это был бы шанс, последний мост к какому-то иному способу быть рядом, кроме как в рамках постоянной оценки рисков и выгод?

И поверх всех этих личных терзаний нависала более глобальная угроза – дирижабли с лицами Королей и Дам, плывущие по небу. Новый этап игр, более сложный и смертоносный. Все эти мысли спутывались в комок где-то в районе солнечного сплетения, мешая дышать полной грудью. Любое слово, которое она могла бы произнести, казалось либо опасным, либо бесполезным, способным разрушить этот хрупкий, временный покой. Поэтому она просто сидела неподвижно, глядя в панорамное окно, а рядом слышалось лишь его дыхание – звук человека, который был одновременно её единственной опорой и самой большой угрозой для того, что от неё осталось.

– Я прогуляюсь.

Мидзуки медленно поднялась с места и, ощущая на себе внимательные глаза Шунтаро, направилась вглубь магазина. Взгляд скользил по полкам, заставленным предметами обихода – ей отчаянно хотелось перевести внимание с давящих мыслей на что-нибудь постороннее и нейтральное. Однако попытка отстраниться не приносила успехов – печаль цеплялась за неё, неотступно следуя за каждым движением. Кончики пальцев бесцельно касались поверхностей, собирая невесомую пыль, оседающую на тёмном лакированном дереве и матовой керамике.

Она разглядывала тщательно расставленные предметы декора – керамические вазы различных оттенков, свёрнутые в идеальные рулоны шерстяные пледы, стеклянные подсвечники, чьи грани мягко рассеивали свет – всё это было собрано в бытовые сцены, искусно расставленные для создания ощущения уюта. Замедлив шаг, девушка остановилась перед массивным комодом из тёмного дуба и почему-то потянулась к ручкам ящиков, поочерёдно открывая их один за другим. Внутри лежали лишь аккуратные муляжи сложенной одежды из грубой ткани, да несколько листов с инструкциями по сборке, исписанными схематичными рисунками.

Мидзуки действительно пыталась собрать волю в кулак, ведь она всегда держалась с безупречной внутренней силой, не позволяя ни малейшей трещине проявиться на своём спокойном внешнем облике и никогда не роняя слов, в которых могла бы проскользнуть неуверенность, страх или отчаяние. Она годами копила всё внутри и теперь, видимо, этому терпению пришёл закономерный конец, потому что место в груди не безразмерно, и однажды даже самая крепкая плотина должна была не выдержать напора. Вопрос был лишь во времени.

В поисках передышки девушка вышла в выставочный зал, где была воссоздана уютная обстановка небольшой гостиной: на одной из стен красовался крупный фотопринт, изображавший запотевшее окно с стекающими по стеклу струйками дождя, а перед ним стояли два низких кресла с мягкой обивкой и аккуратный деревянный столик, на котором расставлена шахматная доска с фигурами, готовыми к игре. Мидзуки медленно опустилась в одно из кресел, взгляд скользнул по резным деревянным фигурам – она действительно хорошо играла в шахматы и сейчас мысль о том, чтобы занять голову чем-то привычным, казалась единственным возможным спасением. Чтобы отвлечься она аккуратно собрала все фигуры в небольшую коробку и, прижимая ту к себе, направилась обратно в основной зал, где ждал Шунтаро, с твёрдым намерением предложить ему партию уже у настоящего большого окна, за которым безостановочно струился дождь.

Девушка вернулась и, не говоря ни слова, пододвинула журнальный столик поближе к дивану, на котором сидел мужчина, наблюдавший за её действиями с лёгким недоумением. Затем она оглядела пространство – взгляд задержался на массивном диване, украшенном плотными подушками в серых льняных чехлах, взяла одну из них и, перенеся через столик, опустила на паркетный пол с противоположной стороны. Устроившись на этой импровизированной сидушке напротив Шунтаро, поставила деревянную коробку с шахматами между ними на столешницу из матового стекла. Мужчина едва заметно улыбнулся.

– Нашла нам развлечение?

– А почему нет?

Шунтаро, удобно упершись локтями в колени и слегка склонившись над доской, стал неспешно расставлять свои черные фигуры. Его спокойный и немного свысока взгляд скользнул по лицу девушки, погруженной в изучение начальной расстановки.

– Ты всегда так неспешно начинаешь? – произнес он. – Если будешь играть в таком же темпе, то, пожалуй, не стоит даже стараться. Говорят, проигрывать – неприятно.

Мидзуки медленно подняла на него глаза, выгнув бровь и улыбнувшись.

– Я не тороплюсь только с теми, кому нужна фора.

Она начала с края – её пешка плавно скользнула на два поля вперед, обозначив начало. Шунтаро ответил почти мгновенно, повторив ход симметрично.

– Даже тут придерживаешься позиции прятаться?

– Острый язык щёки не режет? – ответила Мидзуки.

Они посмотрели друг другу в глаза, а затем быстро разменялись пешками в самом центре. Не теряя темпа, Шунтаро вывел своего черного коня на активную позицию, поставив его прямо напротив строя её белых фигур, что создавало ощущение немедленного, пусть и пока символического, давления.

– Торопишься? Не припомню за тобой расположения к быстрым партиям.

– Не во всём люблю затяжную возню, – усмехнулся Шунтаро, не отводя взгляд.

В ответ её конь рванулся вперёд, предпринимая дерзкую, но, как оказалось, преждевременную попытку атаки. Шунтаро тут же перекрыл ему путь своей пешкой, а затем быстро выдвинул вперёд ещё одну, вынуждая белую фигуру с потерями отступить на исходную позицию.

– Как ты думаешь, мы вернёмся домой, если пройдём все фигурные карты? – сказала Мидзуки, отводя коня назад. – Или эти «этапы» будут вечными? За вторым – третий, за третьим – четвёртый...

– Фигурные карты явно не повторяются, поэтому скорее всего второй этап станет последним, – он выдвинул другую пешку вперёд, снова предлагая её взять. – Вопрос лишь в том, доживём ли мы до его конца, чтобы это выяснить.

– Ты что, раздаёшь их сегодня всем желающим? – усмехнулась Мидзуки, глядя на то, как Шунтаро разбрасывается пешками.

– Расчищаю поле от менее полезных фигур.

Девушка замерла на мгновение, а затем тихо произнесла:

– Очень на тебя похоже.

После недолгого колебания Мидзуки все же приняла подставную пешку своим слоном, чувствуя при этом легкое беспокойство где-то на дне сознания, словно внутренний голос напоминал, что верить каждому его ходу и слову было бы наивно. В ответ Шунтаро, не теряя инициативы, вывел своего ферзя прямо в самую гущу её построений, создав двойную угрозу и её коню, и только что продвинутому слону. Под этим давлением Мидзуки предпочла отступить, отведя слона назад, чтобы укрепить оборону центра, пожертвовав темпом ради безопасности.

– Знаешь, в твоей осторожности есть один изъян, – произнёс он задумчиво, в то время как глаза изучали доску, а не её лицо. – Порой она мешает разглядеть настоящую красоту.

Мидзуки резко подняла на него взгляд, что-то маленькое в груди совершило неожиданный кульбит, заставив сердце на мгновение забиться с непривычной силой. Слова были настолько не к месту и двусмысленны, что мысли спутались.

– Ты о чём?

Вместо ответа Шунтаро передвинул своего чёрного коня прямо под удар, поставив его на самое видное и незащищённое место в центре доски. Мидзуки замерла, аналитический ум мгновенно просканировал позицию. И она увидела ловушку: взяв коня, сама подставляла бы под размен более ценную фигуру. Пока она обдумывала этот коварный манёвр, пальцы всё же потянулись к слону.

– Твой король остался без прикрытия, – почти шепотом произнёс Шунтаро, и в тот же миг его лёгкая фигура скользнула по доске, забирая её слона. – Меньше витай в облаках и сможешь замечать подобные красивые ходы.

Мидзуки мысленно и с досадой дала себе подзатыльник. Конечно же, он говорил исключительно о шахматах. Собравшись, она забрала конём его подставную фигуру, после чего Шунтаро с показной небрежностью позволил тому же самому коню взять свою ладью.

– Ладью просто так отдаёшь? – не удержалась она от вопроса, не в силах понять его логику.

– Не просто так, – возразил он. Следом его последний слон совершил длинный ход по диагонали и в одно мгновение все оставшиеся чёрные фигуры, как по единой команде, устремили свою скрытую мощь прямо на её незащищённого короля, выстраивая неотвратимую комбинацию. – Я всего лишь подготавливаю почву для настоящего восхищения.

Она попыталась прикрыть короля пешкой, но он тут же подвёл свою ладью на центральную вертикаль. Его ферзь вошёл в самую гущу её фигур, встав прямо рядом с королём.

– Как нагло, – выдохнула Мидзуки, пытаясь отогнать его своей ладьёй.

– Проигрывать тоже надо уметь. Шах, – мягко сказал он, двигая ферзя так, что тот снова атаковал короля, теперь уже при поддержке слона. – И мат в следующем ходе.

Она попробовала закрыться своим слоном, но это было уже бесполезно. Его фигура встала рядом с её королём, завершая партию. Наступила тишина, в которой отчётливо слышался стук дождя.

– Если честно, я уже довольно давно не брал в руки шахматы.

– И при этом разбил меня за несколько ходов, – вяло усмехнулась Мидзуки.

Они молча принялись расставлять фигуры заново, на этот раз обменявшись цветами. Их игра длилась уже больше часа. За высоким окном медленно сгущались сумерки, растворяя очертания зданий, а единственным источником света в комнате оставался теперь лишь фонарик, который Шунтаро поставил в высокую стеклянную вазу. Мидзуки почувствовала лёгкое онемение в ногах от непривычной позы на подушке, а в висках мерно и однообразно стучала накопившаяся усталость. Она украдкой посмотрела на Шунтаро, ожидая, что вот сейчас он отодвинется от доски, потянется, разомнёт затекшие мышцы и скажет что-нибудь вроде «хватит на сегодня» или «пора думать, куда двигаться завтра». Но он лишь молча закончил очередную расстановку и ждал её первого хода.

Он сидел наклонившись вперёд и упираясь локтями в колени, а подбородок покоился на сцепленных пальцах. Его взгляд был прикован к доске с такой сосредоточенностью, будто от следующего хода зависела чья-то жизнь. Шунтаро только что взял её ладью, пожертвовав конем, и теперь оценивал открывшиеся возможности, его глаза, почти не мигая, скользили от одной фигуры к другой.

Мидзуки всегда любила шахматы. Её привлекала особая сосредоточенность, которая возникает вокруг доски, и то внутреннее напряжение мысли, когда весь мир сужается до шестидесяти четырёх клеток. И особенно сейчас, под мерцающим светом фонарика, ей нравилось осознавать: он играет с ней. Не против неё, не из вежливости или долга – а именно с ней, с полной вовлечённостью. В этот момент, со всем своим сложным багажом прошлого, предательств и расчёта, Шунтаро был просто её соперником за шахматной доской.

Они играли в полной тишине. Партия затянулась. Они давно миновали дебют, прошли через сложный, насыщенный разменами миттельшпиль и теперь медленно двигались к эндшпилю. На доске осталось мало фигур, но каждая стояла на критически важной позиции, каждый ход требовал долгого, исчерпывающего анализа. Мидзуки чувствовала, как усталость разливается по телу, а веки опускаются, но отступать не хотелось.

Шунтаро сидел совершенно неподвижно, погружённый в анализ позиции. Он только что передвинул своего слона, надёжно блокируя путь её пешке, и теперь его внимание было полностью сосредоточено на доске, оценивая отдалённые последствия этого хода. Мидзуки и раньше часто бросала на него украдкой короткие взгляды, но сейчас, в эту необычно долгую паузу раздумий, не смогла отвести глаз. Вся эта затея с шахматами полностью оправдала себя, позволив на время отвлечь мысли и занять голову чем-то другим, требующим концентрации. Однако в глубине души всё равно скребла тревога и досада от невыполненного обещания, данного самой себе. Собрав волю в кулак, она медленно разжала пальцы, лежавшие на коленях, и сделала глубокий вдох.

– Мой поступок был очень глупым. Я не должна была уходить тогда.

Шунтаро поднял на неё глаза. Мидзуки опустила голову, взгляд утонул в узоре на подушке.

– В тот момент это казалось... единственно правильным решением, – слова давались с трудом.

Она столько раз мысленно репетировала этот разговор, обдумывала, как и с чего начать, но сейчас, под его внимательным взглядом, всё казалось в разы сложнее.

– Тебе, возможно, вовсе не нужны эти объяснения, раз сам ни разу не спросил за всё это время, – продолжила Мидзуки. – Но мне бы очень хотелось поделиться с тобой тем, что на душе. Это важно для меня.

Она снова взглянула на него краем глаза, заметив, что Шунтаро по-прежнему слушает, не делая попыток прервать или комментировать.

– Я провела всю свою жизнь, стараясь соответствовать чужим ожиданиям и играть по чужим правилам, – начала девушка. – Я стремилась быть удобной для окружающих, правильной в своих поступках и достаточно сильной, чтобы никому не доставлять хлопот. Всё, что не укладывалось в этот строгий шаблон – любые мимолётные желания, внезапные порывы, простые человеческие слабости – подавляла, пока они не перестали давать о себе знать. И когда рухнул весь тот привычный, старый мир... – она сделала паузу, чтобы спокойно вдохнуть, – мне на мгновение показалось, что наконец наступила та самая, настоящая свобода. Но очень скоро я осознала, что внутри не осталось ровным счётом ничего, кроме бескрайней пустыни. Я стала пустой оболочкой, которая разучилась понимать собственные желания и не способна разобраться в том, что же она на самом деле чувствует.

Шунтаро медленно выпрямил спину и откинулся на спинку дивана, приняв более расслабленную позу, спрятав руки в карманы.

– Я никогда не возводила секс в ранг чего-то сакрального, – продолжила Мидзуки. – Для меня это не что-то сверх, после чего ты чем-то мне обязан или что-то должен. Это было бы просто инфантильно. Я сбежала по другой причине. Я испугалась собственной реакции, испугалась того, что во мне проснулось чувство настолько давно забытое, что его пробуждение отозвалось почти физической болью где-то глубоко в груди. Не подумай, что я не хотела этого, Шунтаро, – она потянулась к прядке волос у виска и стала медленно накручивать её на палец, сосредоточившись на этом. – Поверь, хотела. И искала ответы на те вопросы, что меня мучили. А когда ты наконец дал мне их, это было похоже на удар прямо по голове. Я просто не была готова к тому, что всё окажется именно так.

Они оставались сидеть в полной тишине ещё несколько долгих минут, каждый миг казался бесконечно растянутым.

– Знаешь, мы с тобой прошли здесь через многое, начиная от мелких манипуляций и заканчивая... вещами посерьёзнее. Выборами, которые невозможно забыть. И почему-то всё в конце концов сводится к одному. Мы рано или поздно причиняем друг другу боль. Иногда сознательно, иногда... просто по ходу дела, потому что так работает наш механизм выживания.

Она на секунду замолчала, собираясь с мыслями.

– В тот раз... я испугалась снова почувствовать эту... боль. Ту самую, которая приходит, когда понимаешь, что потеря части того, что тебе важно разобьёт тебя так, что собраться будет уже невозможно. Мне показалось, что проще отступить сразу. До того, как станет слишком поздно и слишком... необратимо.

Мидзуки не решалась поднять голову, взгляд был упрямо прикован к шахматной доске, где фигуры застыли в незавершённой позиции, отражая хаос в её собственных мыслях. Она только что призналась ему в том, что его присутствие находит в ней какой-то глубокий, непонятный ей самой отклик, и теперь девушку охватила нервозность. Сложно даже предположить, какой последует реакция – ведь она впервые в жизни произносила вслух нечто настолько сокровенное и уязвимое.

Внутри, пока длилось это мучительное молчание, Мидзуки уже рисовала себе картину, как наконец поднимает взгляд, а он смотрит на неё с той самой, знакомой усмешкой, как на человека, который посреди жестокой борьбы за существование вдруг решил, что Шунтаро станет интересно сменить тему стратегий на сентиментальные выяснения отношений. Эта мысль заставляла внутренне съёжиться от досады.

– Не знал, что я тебя так пугаю, – наконец-то прозвучал его голос. – И в итоге ты это всё говоришь, чтобы... что? Сообщить, что нам стоит держаться подальше?

Мидзуки пыталась придумать как правильнее объясниться, но выходило плохо.

– Понимаешь, я... – он резко замолчал. – Твой уход был самый правильным поступком за всё наше пребывание в этом мире.

Мидзуки медленно подняла взгляд, её легкое недоумение постепенно сменилось замешательством. Шунтаро смотрел на нее неотрывно, в его глазах не читалось ни привычной насмешки, ни тени знакомой ей снисходительности – его лицо было совершенно бесстрастным. Она чувствовала, как в сознании путаются и рвутся собственные уверенные предположения, ведь до этого мгновения Мидзуки была абсолютно убеждена в том, что он считает иначе.

– Так что, возможно, тебе стоит встать и уйти прямо сейчас. Ты ведь к этому ведешь, я правильно понимаю?

Весь его облик – склонённая поза, опущенные плечи, а главное, этот тихий голос – говорил лишь об одном: он действительно ждал, что она совершит этот шаг. В этот миг Мидзуки осознала всю глубину недоразумения: Шунтаро не просто ошибся в её намерениях, а выстроил в своём сознании целую картину, которая перевернула самую суть ситуации с ног на голову. Он не уловил самого главного, не разглядел истинных мотивов, скрывавшихся за её словами и поступками, и теперь сидел перед ней в полной уверенности того, что она собирается его бросить.

– Нет, – шёпотом сказала девушка.

– «Нет»? – он приподнял бровь. – Что именно «нет», Мидзуки? Ты же всё сама прекрасно сформулировала.

Внутри всё сжалось. Девушка закусила губу, ощущая, как мысли намертво сплетаются в неподатливый узел, который не только не распутывался, но, кажется, лишь затягивался туже от самой попытки подобрать правильные слова. Взгляд упёрся в собственные руки, крепко сцепленные в замок на коленях. Просто высказать всё прямо сейчас казалось невозможным, а мысль о том, что Шунтаро, вероятно, уже мысленно причислил её к предателям, и что этот молчаливый приговор начал окрашивать его голос в отчуждённый, холодный оттенок – лишь парализовала волю и делала бездну непонимания между ними окончательно непреодолимой.

– Я не о том...

– А о чём же? – в его тоне впервые проскользнула нотка нетерпения. – Мидзуки, если ты хочешь уйти, для этого не нужно ломать голову над тем, какие поэмы придумать для оправдания. Мы ничего не должны друг другу, в чём проблема?

Мидзуки медленно выдохнула, запрокинув голову, словно пытаясь найти ответ на потолке, а затем, набравшись решимости, встретилась с ним взглядом. Он сидел напротив, чуть ссутулившись, и она заметила едва уловимое напряжение в его скулах, слегка сжатую челюсть – малозаметный признак, который проявлялся лишь в редкие моменты, обычно означавшие либо недовольство, либо, что было гораздо хуже, разочарование.

В груди поднялась и накрыла с головой знакомая, удушающая волна паники, та, что сжимала горло кольцом и вымывала из головы все связные мысли, оставляя лишь пустоту и шум в ушах. Она отчаянно хотела объяснить, что её страх никогда не был направлен на него – он был страхом за себя, за свою собственную слабость, которая могла всё разрушить. Что она боится того будущего, где его может не стать рядом. Что его холодность – это не оружие, обращённое против неё, а часть его самого, которую она уже давно готова была понять и принять. Но слова отказывались складываться, застревая где-то глубоко внутри из-за полного отсутствия опыта в таких признаниях, а из горла вырывались лишь сбивчивые, рваные обрывки фраз, никак не желавшие стать целым признанием.

– Я не хочу уходить...

– Это прямо противоречит всему, что ты сказала до этого.

– Шунтаро, ты не совсем меня понял. Точнее, я вообще не умею говорить такие слова, и никогда никому не говорила, – она снова опустила глаза в пол. – Я просто хочу, чтобы ты был рядом. Не как угроза, а как...

– Как что, Мидзуки? – он резко наклонился вперёд через стол, заставив смотреть прямо в глаза. Шунтаро ловил каждую дрожь ресниц, каждое мимолётное изменение в её выражении. – Как человек, который «имеет право на существование» со всеми своими изъянами? Великодушно, но мне не нужно твоё снисхождение.

Наступила тяжёлая пауза. Они смотрели друг на друга через стол, разделённые не только деревянной доской с замершими в схватке фигурами, но и целой пропастью. Он ждал от неё ясности, честности без прикрас, которую она, запутавшись в себе, не могла дать. Мидзуки, в свою очередь, бессознательно ждала от него того самого понимания без слов, того считывания её намёков, от которого он по всей видимости уже устал и хотел просто правды. Девушка заламывала пальцы, а внутри нарастало то же раздражение на саму себя, как и у него.

– Да как ты не поймёшь?! Ты мне нужен таким, какой ты есть. И я не знаю, что мне с этим делать!

Она выпалила это, отвернувшись от него и уставившись в пыльные половицы. После этих слов комната погрузилась в абсолютную тишину, нарушаемую лишь прерывистым звуком её собственного дыхания.

– Я всю свою сознательную жизнь строила стены и устанавливала правила, и первым, главным из них было – ни к кому не привязываться. Никогда. Не позволять стать уязвимой, не давать этому миру ни единого рычага, чтобы причинить себе очередную боль. А ты... – она слегка покачала головой, во взгляде промелькнуло что-то вроде горького изумления, – ты просто взял и вошёл в мою душу без моего же разрешения, без каких-либо предупреждений. Со всеми своими, как ты сказал, «изъянами». Со всей этой твоей чёртовой, необъяснимой надёжностью, на которую в итоге можно опереться, даже когда всё вокруг рушится. И теперь... теперь ты отказываешься уходить. Ты прочно занял своё место, а я не могу заставить себя вытолкнуть тебя обратно.

Мидзуки замолчала, переводя дух, а затем продолжила шёпотом.

– И я не могу... не могу перестать думать о том, что в любой день, после любой игры, ты можешь просто не вернуться. Что завтра или послезавтра я найду тебя в луже собственной крови, и всё из-за руки очередного Валета или Короля. Это не абстрактная угроза, Шунтаро. Это наша нынешняя реальность. И твоё присутствие делает эту мысль не просто страхом, а пыткой, потому что теперь есть что терять.

Она резко поднялась на ноги. Ей отчаянно нужен был воздух, пространство вокруг. Нужно было немедленно прекратить этот невыносимо откровенный разговор, в котором Мидзуки чувствовала себя полностью обнажённой, безоружной и жалко беспомощной.

– И да, это болит! – бросила она уже скорее в пустоту комнаты, чем ему, резко поворачиваясь к расплывчатому силуэту выхода в темноте. – Болит так, что тошнит. И я не хочу, чтобы эта боль существовала! Я не хочу вообще ничего чувствовать настолько сильно!

Девушка развернулась, чтобы выйти на свежий воздух и успокоиться, внутри всё закипало от горечи и разочарования от самой себя, но сделать успела не более двух шагов. Внезапно на плечо легла ладонь, которая мгновенно пригвоздила её к месту. Мидзуки застыла, не поворачивая головы и не делая попыток вырваться, ощущая непреклонную силу, которая теперь не позволяла ей ни отдалиться, ни продолжить спор.

– Что это за мгновенная потребность развернуться и бежать прочь, едва ситуация становится по-настоящему реальной и требует ответа?

Его рука не ослабляла хватку на её плече.

– Ты только что вслух признала, что я тебе дорог, что боишься моей смерти. И что ты делаешь буквально в следующее мгновение?

Он аккуратно развернул её к себе, вынуждая наконец поднять глаза и встретить его взгляд. В его тёмных, обычно скрывающих все мысли глазах теперь не было ни намёка на усталую отстранённость, ни тени прежней иронии.

– После таких слов не убегают, как испуганный ребёнок, – сказал Шунтаро необычайно серьёзно. – Либо говори это, полностью осознавая последствия, либо не говори вообще.

Мидзуки смотрела ему прямо в глаза, стараясь разгадать его выражение, но ничего не получалось. Внутри всё застыло в нерешительности – она не могла понять, что он сейчас от неё ждёт, какое слово или действие сможет разрешить это напряжение. Она ловила малейшие изменения в его лице, пыталась услышать знакомые нотки в голосе – намёк на раздражение, сарказм, усмешку – но ничего этого не было. Они слишком долго простояли в такой позе просто молча смотря друг другу в глаза.

– Я не буду врать и говорить, что у меня есть решение или что я знаю, как с этим быть. Я не знаю, – Шунтаро чуть сжал её плечо. – Но сейчас, когда мы измотаны и только что пережили крах целого мира, стоя на пороге нового, ещё более опасного... сейчас самое неподходящее время, чтобы разбираться в этом. Мы не сможем сделать это правильно.

Мидзуки молча слушала и понемногу ощутимое напряжение, сковавшее её тело, стало ослабевать – плечи под тяжестью его ладони опустились чуть ниже, дыхание выровнялось, становясь глубже и спокойнее. То, что он предлагал, было абсолютно логично для их ситуации, однако, всё равно оставляло за собой лёгкий осадок от пережитого всплеска эмоций.

Она медленно кивнула, не отводя глаз.

– Хорошо, – тихо сказала девушка. – Отложим.

Мидзуки сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями, следующие слова прозвучали уже более собранно.

– Но одно условие. Если когда-нибудь... если правила игры поставят нас друг против друга. В ловушку, где должен выжить только один. Ты не станешь играть против меня. И я не стану играть против тебя.

– Ты просишь о невозможном в мире, где всё построено на конкуренции, – честно сказал Шунтаро.

– Но всё же прошу. Как минимум я тебе обещаю, что если придется играть против тебя, я опущу руки. Ты – решай сам, что будет правильно.

Мидзуки стряхнула его руку с плеча и вышла на свежий воздух, оставив мужчину одного.

***И МАТ

Пробуждение случилось необычное, где первым осознанным ощущением стало шелковистое прикосновение её волос к его щеке и лбу. Чишия медленно приоткрыл глаза, сознание прояснилось достаточно, чтобы понять: во сне Мидзуки склонилась ещё ниже, опустив голову ему на грудь, а он в ответ инстинктивно наклонился к ней, уткнувшись носом в прядь её волос.

Он осторожно приподнял голову, стараясь сделать это максимально плавно, чтобы не нарушить её покой, но Мидзуки всё равно слегка пошевелилась во сне. Её расслабленное и тяжёлое от глубокого сна тело мягко сползло с груди и устроилось теперь у него на коленях, найдя новую точку опоры. Чишия тихо потер глаза, смахнув остатки сна, потянулся, чувствуя, как ноют одеревеневшие мышцы спины и как затекла шея после долгого и неудобного положения. Мидзуки бессознательно устроилась поудобнее, прижавшись чуть сильнее, и на мгновение мужчина замер, наблюдая, как её руки обхватывают его колено. Не зная, как расположить собственные, чтобы не потревожить, Чишия просто скрестил их на груди и откинул голову на спинку дивана, уставившись в потолок.

Сумерки постепенно сгущались, а дождь за окном продолжал стучать по крыше и стеклу непрекращающимся потоком. Нужно было найти какой-нибудь источник света, чтобы не остаться в полной слепоте. Чишия медленно повернул голову, внимательно оглядывая интерьер и потянулся к подушке, лежавшей в дальнем углу дивана. Мидзуки что-то неразборчиво пробормотала во сне и слегка сжала его колено. Чишия замер на секунду, оценивая ситуацию, а затем, сделав осторожное и плавное движение, начал медленно подниматься, одновременно подкладывая подушку на то место, которое он только что освободил. Девушка не проснулась, лишь бессознательно повернулась на бок, уткнувшись лицом в мягкую обивку спинки дивана. Он постоял рядом ещё несколько мгновений и зачем-то наблюдал, как её черты, обычно собранные или напряжённые, сейчас полностью расслаблены. Мужчина пытался понять, что именно заставляет его так пристально рассматривать это неожиданно мирное и беззащитное выражение лица.

Наконец оторвавшись от этого зрелища, начал медленно обходить весь магазин, внимательно перебирая вещи на полках и заглядывая в углы в поисках чего-то полезного. Он заранее предполагал, что им придётся остаться здесь на ночь, поскольку других подходящих и относительно безопасных укрытий поблизости явно не наблюдалось. Чишия рассеянно рассматривал выставленные образцы мебели – диваны, кресла, журнальные столики – пока наконец взгляд не упал на небольшую полку за стойкой ресепшена. Там, среди бумаг и канцелярской мелочи, лежал небольшой фонарик, вероятно, оставленный кем-то из охраны. Он взял его в руки, а затем, осмотревшись, подобрал небольшую стеклянную вазу с низкими стенками.

Чишия поставил вазу с фонариком на пол рядом с креслом и медленно опустился в него. Его взгляд на мгновение скользнул в сторону Мидзуки, всё ещё мирно спящей на диване, а затем он откинулся на спинку, прикрыл глаза, позволяя мыслям вернуться к прошедшим событиям. Их первоначальный план не сработал, ведь Валетом оказалась вовсе не Уруми, но он, в принципе, допускал такую возможность. Его истинной целью было приблизиться к Банде, которого он тоже подозревал в возможной роли Валета, а Мидзуки как раз входила в его команду. Их видимое сотрудничество, подкреплённое историей давнего знакомства, должно было расположить того к нему и отвести от Чишии возможные подозрения в том, что он и есть Валет – конечно, при условии, что сам Банда им не являлся.

Всё сложилось идеально: Банда сам проявил инициативу и вышел на контакт. Результат был достигнут, логическая цепочка замкнулась так, как и было задумано. И всё же он не мог до конца выкинуть из головы детали их маленького «спектакля». Быть выставленным на всеобщее обозрение, играть эту роль под оценивающими взглядами – это, конечно, вызывало у него неприятное чувство внутри. Чишия всегда предпочитал оставаться в тени, наблюдая, а не участвуя. Но Мидзуки попросила об этом. И теперь, размышляя, он не мог точно определить тот самый момент, когда его обычная сдержанность и расчётливость начали так охотно уступать место её просьбам, даже если они противоречили его внутренним предпочтениям.

Фраза «Ты мне нужен», произнесённая тогда вслух даже будучи частью роли, звучала... необычно. Он отдавал себе отчёт, что это не было правдой. Чишия тихо усмехнулся, смотря куда-то себе под ноги. Ему такого раньше не говорили. Зато весь остальной негатив, что иногда лился из её уст в его адрес, знал до мелочей – он был хорошо знаком с этими обвинениями в том, какой он по сути плохой человек. Однако его это никогда по-настоящему не задевало. Хороший, плохой – какая, в сущности, разница? В их реальности подобные ярлыки давно утратили всякий смысл, да и в целом они всегда были условными и плавающими. Люди – не механизмы, запрограммированные на неизменность. Сегодня твой поступок могут счесть правильным, а завтра за тот же взгляд или слово тебя уже запишут в монстры, невзирая ни на какие объяснения. Поэтому Чишия никогда не придавал значения подобным определениям – они, по его глубокому убеждению, по факту ничего не определяли.

Мидзуки снова пошевелилась во сне, он перевёл на неё взгляд. Чишия знал, что их встреча неизбежна – их пути в этом городе были слишком переплетены. Но то, что это произошло настолько быстро и в таких обстоятельствах, безусловно, добавляло ситуации любопытства. Рука машинально нащупала в кармане смятый листок – ту самую записку, которая уже успела промокнуть и высохнуть, превратившись в хрустящий комок. Он так и не прочёл, что было внутри. Подержав её несколько секунд, перекатывая между пальцев, Чишия наконец смял её окончательно и без сожаления отправил в ближайшую урну. В этой бумажке больше не было смысла – раз уж она здесь, значит, любые вопросы можно будет прояснить напрямую, словами. Он не станет торопить её или давить – когда будет готова, тогда и заговорит. Не захочет объясняться – что ж, какая теперь разница, раз они уже снова оказались рядом? Единственное, что твёрдо решил для себя: если в следующий раз повторится подобная выходка с побегом или уклонением, он уже не станет тратить время на выслушивание оправданий.

Однако в итоге они всё-таки встретились и почему-то в её глазах Чишия прочитал, что на полный разрыв она уже не пойдёт. Да и по её состоянию тогда было очевидно, что Мидзуки выжала себя до предела. От неё оставалась лишь хрупкая оболочка, готовая в любой момент рассыпаться, если отнять последнее – ту самую волю к жизни, которую можно было оставить на очередной игре, после чего от ценного союзника не осталось бы и тени былой полезности. Именно поэтому они сейчас здесь, в этом пустом мебельном магазине, отдыхают на дорогих, мягких диванах, которые в прошлой жизни вряд ли когда-либо могли бы себе позволить.

Девушка снова пошевелилась и это движение вырвало Чишию из потока размышлений, заставив сменить фокус. Она, видимо, тоже уловила звук его движения, потому что медленно повернулась на диване. Мидзуки выглядела очень сонной и слегка взъерошенной: волосы спутались и прилипли к щеке, взгляд был мутным и несфокусированным. Эта картина вызвала у него едва уловимую улыбку, настолько спонтанную и неуместную, что он тут же подавил её, сделав лицо совершенно нейтральным. Вместо слов Чишия нащупал в кармане полупомятую пачку крекеров, которые прихватил ещё с арены червовой игры, и молча протянул ту в её сторону.

Они обменялись несколькими негромкими фразами, после чего она попыталась поделиться с ним крекерами, но Чишия лишь отрицательно покачал головой, заметив, что уже поел. Он не стал анализировать, зачем сказал неправду о том, что перекусил, возможно, эта странная привычка Мидзуки незаметно передалась ему. Она, закончив с едой, поднялась и неспешно направилась бродить между рядами мебели, а он снова остался в одиночестве, уставившись в огромное витринное окно, за которым непрерывно струился плотный ливень. Монотонный шум дождя действовал словно гипнотически, на время вытесняя внутреннюю суету и создавая иллюзию отстранённого покоя. Мужчина так глубоко погрузился в это созерцательное состояние, что не сразу заметил, как Мидзуки вернулась, держа в руках нечто неожиданное. Это была шахматная доска, видимо, найденная на какой-то из полок. Чишия медленно перевёл взгляд с окна на неё, а затем на коробку в её руках. Это могло оказаться увлекательным, учитывая, что соперник перед ним был одним из немногих, чей ум он признавал интересным и непредсказуемым. На его губах, почти незаметно для него самого, промелькнула лёгкая, сдержанная улыбка.

– Нашла нам развлечение?

– А почему нет?

Мидзуки взяла с дивана одну из мягких декоративных подушек, опустилась на пол напротив него и устроилась поудобнее. Тем временем Чишия расставлял свои чёрные фигуры по соответствующим клеткам, и время от времени скользил взглядом в её сторону. Выбор чёрных был сделан не случайно – ему было интересно наблюдать за тем, как она начнёт эту партию, какие первые ходы предпримет, и какая стратегия скрывается за её кажущейся расслабленной позой.

– Ты всегда так неспешно начинаешь? Если будешь играть в таком же темпе, то, пожалуй, не стоит даже стараться. Говорят, проигрывать – неприятно.

– Я не тороплюсь только с теми, кому нужна фора.

Мидзуки начала осторожно, использовав крайнюю пешку.

– Даже тут придерживаешься позиции прятаться?

– Острый язык щёки не режет? – ответила она.

Чишия встретился с ней взглядом и безошибочно уловил в её глазах живой, азартный огонёк. Видимо, шахматы когда-то доставляли ей настоящее удовольствие, ведь девушка вошла в игру с явным энтузиазмом. Именно поэтому он внутренне решил, что сделает всё возможное, чтобы разгромить её в этой партии за минимальное количество ходов, превратив ожидаемое ею интересное соревнование в демонстрацию превосходства. Сам он не мог назвать себя заядлым игроком, но почти всегда выходил победителем – это был один из тех редких, врождённых навыков, для освоения которого не требовалось прилагать особых усилий или глубоко погружаться в теорию.

– Торопишься? Не припомню за тобой расположения к быстрым партиям.

В её тоне явно сквозила не только прямая отсылка к текущей партии, но и лёгкий, завуалированный намёк или даже упрёк, касающийся того, что между ними было. Он прищурился, ощутив внутри неуловимый всплеск чего-то любопытного при этих воспоминаниях. Даже её поспешное исчезновение следующим утром, оставившее его в состоянии недоумения, не смогло перевесить тех впечатлений.

То, что Чишия не стал потакать её нетерпению – не означало ровным счётом ничего, кроме одного простого факта: когда человек достаточно долго о чём-то думает и почти смиряется с тем, что это никогда не произойдёт, но вдруг получает желаемое, он закономерно предпочитает не спешить и просто наслаждаться моментом. Ну, и, возможно, небольшая часть исходила из понимания того, что Мидзуки в определённом смысле заслужила немного возмездия после всех своих выходок.

– Не во всём люблю затяжную возню.

Они играли довольно быстро, переставляя фигуры с той сосредоточенностью, свойственной опытным игрокам, которые даже не смотрят на часы, полностью поглощённые полем битвы перед ними. В таких партиях участь часто решается за считанные минуты и каждая оплошность оборачивается неминуемым поражением. Чишия видел, что Мидзуки играет уверенно и обдуманно, но время от времени её внимание рассеивалось, мысли отлетали куда-то в сторону. И в один из таких моментов она допустила небольшой, едва заметный просчёт. Этого оказалось достаточно, чтобы он тут же почувствовал, как равновесие на доске смещается и всё преимущество теперь сосредоточено на его стороне.

– Шах, – мягко сказал он, заканчиваю игру. – И мат в следующем ходе.

Чишия уже не следил за тем, сколько партий они успели сыграть, поскольку к этому моменту сумерки окончательно сменились глубокой ночью. Он включил фонарик и поставил вазу рядом с доской, чтобы стекло отбрасывало больше бликов на стены вокруг. Мидзуки стала действовать значительно медленнее и обдуманнее, отчего игра заметно усложнилась – очевидно, после череды поражений она наконец-то отнеслась к процессу с должной серьёзностью, решив бросить ему вызов уже не на скорости, а на глубине замысла.

Дождь к тому времени почти прекратился, и Чишия, сделав очередной ход, перевёл взгляд на окно, наблюдая, как последние тяжёлые капли медленно сползают по стеклу и исчезают в темноте. Небо расчистилось, но ни луны, ни звёзд видно не было, лишь чёрно-синяя пелена. Его внимание снова вернулось к Мидзуки, которая в очередной раз нахмурилась над доской и слегка сгорбилась, сосредоточенно разглядывая фигуры. Поскольку он сидел на диване, а она – на полу на подушке, девушка оказалась заметно ниже и этот ракурс придавал ей слегка забавный детский вид. На мгновение ему показалось, что она думает одновременно о двух вещах – и о следующем ходе, и о чём-то далёком, не связанном с игрой.

Сделав свой ход, Чишия сам углубился в анализ позиции, теперь уже с не меньшей, чем у неё, пристальностью – азарт захватывал и его, поэтому мысль о том, чтобы уступить ей даже в таком незначительном состязании, как шахматы, стала казаться неприемлемой. Он уже выстраивал в голове идеальную комбинацию, стараясь предугадать её возможные ответы, как вдруг Мидзуки, не отрывая взгляда от доски, тихо и неожиданно произнесла:

– Мой поступок был очень глупым. Я не должна была уходить тогда.

Он медленно поднял на неё взгляд, а она в тот же момент отвела глаза и опустила голову, словно не решаясь встретиться с ним лицом к лицу в эту секунду. Чишия ловил себя на мысли, что внутренне ждал этого разговора весь вечер, но теперь не мог определить, что именно двигало этим ожиданием: трезвое осознание неизбежности такого диалога или не до конца осознанное желание услышать то, что она сейчас скажет.

Мидзуки говорила, делясь чем-то очень откровенным – о себе, о своём прошлом, о той душевной боли, которая, судя по всему, никогда до конца не затихала. Они ещё ни разу не заговаривали о чём-то настолько личном, да он и не требовал, чтобы их общение обязательно строилось на подобных откровениях. Раньше она вскользь упоминала и о матери, и о детстве, а шрам, который девушка показала ему тогда у залива, он в последние дни тоже не раз рассматривал. Мидзуки, безусловно, была человеком с глубокими травмами, а с такими людьми, как правило, выстраивать связь непросто – слишком много острых углов, слишком много невидимых барьеров. Но в её случае всё происходило с точностью до наоборот. Возможно, причина крылась в том, что он интуитивно понимал природу её боли не как посторонний наблюдатель, а как тот, кто сам существует в похожем мире.

Ему на самом деле в принципе было безразлично, что именно происходило в её жизни раньше – не в том смысле, что её прошлое не имело никакого значения, а в том, что для него гораздо важнее был тот человек, которым она является здесь и сейчас. И особенно – какой она становится, когда находится рядом с ним. Всё остальное, каким бы тяжёлым оно ни было, оставалось фоном.

Она на секунду замолчала, собираясь с мыслями.

Чишия сидел, откинувшись на спинку дивана и убрав руки в карманы кофты, что оказалось очень кстати, потому что после её последних слов его пальцы неосознанно сжались в кулаки, будто пытаясь сдержать неожиданно возникшее внутри напряжение. Он начинал понимать, к чему она клонит и почему так долго подбирает слова, топчась на месте перед тем, что хочет высказать. Неужели Мидзуки снова задумывается о том, чтобы уйти? Или, возможно, она и вовсе не так уж хотела возвращаться, а сделала это лишь по инерции или необходимости?

«Мы рано или поздно причиняем друг другу боль». Чишия прекрасно понимал, о чём она говорит. Он отдавал себе отчёт в том, сколько боли уже причинил ей сам, начиная с того, что можно некрасиво назвать случайным предательством, и заканчивая всеми последствиями, которые из этого вытекли... На этом, пожалуй, можно было бы и остановиться. Он и вправду не раз думал о том, что просчитался, поверив ей тогда, ещё не зная, насколько она способна быть непредсказуемой и как легко может солгать ему в своих интересах. Чишия просто не предполагал, что её недоверие к нему зашло настолько глубоко. И почему он вообще решил, что она должна ему доверять? Потому что они давно знакомы и когда-то работали вместе? Глупо. Он отогнал эту мысль, поскольку уже давно пришёл к выводу, что в их ситуации невозможно однозначно разделить вину – в чём-то виноват он, в чём-то она, и это взаимное переплетение ответственности не так просто распутать.

«Мне показалось, что проще отступить сразу. До того, как станет слишком поздно и слишком... необратимо». Вот и ответ. Мидзуки, судя по всему, пытается смягчить удар, говорить осторожно, но получается это у неё довольно неуклюже. С ним можно общаться намёками, но сейчас такая уклончивость казалась ему не просто излишней, а неуместной. Чишия слегка нахмурился, не понимая, почему она просто не может сказать прямо то, что, как он подозревал, лежало на поверхности: что он ей не нужен, что она хочет дистанцироваться, пока ещё не поздно.

Мидзуки хотела что-то сказать, но Чишия ее перебил.

– Понимаешь, я...

И тут наступила пустота. Что именно он хотел сейчас сказать? Какая мысль застряла у него в горле, не в силах обрести чёткую форму? Чишия уже понимал, к чему в итоге приведёт весь этот разговор, и на секунду ему даже показалось, что проще было бы тогда прочитать ту самую записку, не усложняя всё этим желанием услышать ответ из её уст. Он уловил в её позе, в отведённом взгляде что-то, что заставило его на мгновение подумать, будто она сейчас здесь не по своей воле, а скорее из чувства долга или даже из нежелания задеть его, прямо признавшись, что не хочет оставаться рядом. Это, конечно, было её полным правом, и именно поэтому он не понимал, зачем тянуть эту сцену дальше. Чишия решил немного подтолкнуть ситуацию вперёд одним предложением.

– Твой уход был самый правильным поступком за всё наше пребывание в этом мире.

Мидзуки медленно подняла на него взгляд, в её глазах отразилось настоящее, неподдельное недоумение. Он смотрел прямо на неё, стараясь уловить малейшую смену выражения, предугадать следующую реакцию ещё до того, как она успеет её проявить. Девушка казалась слегка испуганной, почти как птица, запертая в клетке и замершая в ожидании, не зная, что предпримет её невольный хозяин. На что он вообще рассчитывал, говоря те слова? Глубоко внутри себя Чишия усмехнулся над тем фактом, что впервые за очень долгое время сознательно позволил событиям развиваться естественным образом – а в итоге всё привело вот к этому.

– Так что, возможно, тебе стоит встать и уйти прямо сейчас. Ты ведь к этому ведешь, я правильно понимаю?

– Нет, – шёпотом сказала девушка.

– «Нет»? – он приподнял бровь. – Что именно «нет», Мидзуки? Ты же всё сама прекрасно сформулировала.

– Я не о том...

– А о чём же?

Он больше не мог ясно осознавать, что именно сейчас происходит и начал ощущать поднимающееся изнутри лёгкое раздражение оттого, как долго она тянет время, не в силах собраться с мыслями и высказаться прямо. Параллельно с этим к нему пришло осознание того, что он, возможно, сам себя одурачил, допустив мысль о том, что они способны стать по-настоящему слаженными и идеальными союзниками. Чишия медленно выдохнул, пытаясь совладать с этим внезапным наплывом отрицательных эмоций, и не понимал с какого именно момента они стали так легко прорываться наружу и когда именно Мидзуки, всегда такая решительная и дерзкая, превратилась перед ним в эту нерешительную, робкую версию самой себя. Всё это складывалось в картину, которую он не мог быстро расшифровать. Эта неопределённость лишь усиливала внутреннее напряжение.

– Мидзуки, если ты хочешь уйти, для этого не нужно ломать голову над тем, какие поэмы придумать для оправдания. Мы не должны друг другу ничего, в чём проблема?

– Я не хочу уходить...

– Это прямо противоречит всему, что ты сказала до этого.

– Как что, Мидзуки?

Он резко перебил её и наклонился ближе, сокращая дистанцию, чтобы пристальнее вглядеться в её глаза и попытаться найти в них ту самую, неискажённую правду, которую сейчас не слышал в словах. Чишия слегка сжал челюсть, чувствуя, как внутри поднимается волна непонимания и негодования. Она называет его обузой, явно намекая на всю совокупность его поступков, его поведение и саму суть его характера. Если он для неё действительно настолько тягостен и нежелателен, то зачем она тогда продолжает следовать за ним? Просто чтобы использовать как ресурс чужой ум и чужие силы? Эта логика не укладывалась в голове, создавая разрыв между словами и действиями Мидзуки. Особенно странным казался тот оттенок в её голосе, который указывал на что-то вроде разочарования или даже скрытого ожидания – будто она хотела бы видеть его другим. Это осознание чуть царапнуло изнутри, особенно на фоне той мысли, что недавно мелькнула у него в голове: мысль о том, что он, возможно, способен доверять ей безоговорочно.

Чишия никогда не осуждал её за любые, даже самые опрометчивые поступки, никогда сознательно не лгал ей, и многое из того, что она делала, сходило ей с рук без последствий, хотя он и не всегда мог понять, почему именно позволяет это. Ценный союзник? Безусловно, даже несмотря на то, что её мотивы порой оставались для него загадкой. Но разве одного этого фактора достаточно, чтобы оправдать такую степень внутреннего допуска? Нет, дело явно было не только в практической полезности.

– Как человек, который «имеет право на существование» со всеми своими изъянами? Великодушно, но мне не нужно твоё снисхождение.

Она и вовсе замолчала. Чишия продолжал пристально смотреть на неё, ощущая всем нутром, что что-то идёт не так, что весь этот диалог свернул не туда и звучит фальшиво. Он не понимал, почему внезапно начал терять внутреннее равновесие, почему она так медлит с тем, чтобы просто произнести окончательный вердикт, и почему у него в груди, чуть ниже сердца, возникла эта странная, сковывающая сжатость. Мидзуки смотрела ему прямо в глаза, её лицо казалось застывшим от внутреннего напряжения. Чишия видел, как её пальцы бессознательно впиваются в ладони, образуя кулаки – знакомый жест, который появлялся всегда, когда она была на грани. Он даже как-то раз, сам не зная зачем, попросил её перестать это делать, сославшись на то, что это бесполезно и только вредит. Вообще, Чишия многое делал в отношении неё «зачем-то», не ища в тот момент рациональных объяснений своим поступкам или словам. Возможно, потому что где-то в глубине уже знал ответ, но сознательно оттягивал момент, когда придётся этот ответ признать и озвучить.

– Да как ты не поймёшь?! Ты мне нужен таким, какой ты есть. И я не знаю, что мне с этим делать!

Он замер.

Мидзуки замолчала, переводя дух, а затем продолжила шёпотом.

– И я не могу... не могу перестать думать о том, что в любой день, после любой игры, ты можешь просто не вернуться. Что завтра или послезавтра я найду тебя в луже собственной крови, и всё из-за руки очередного Валета или Короля. Это не абстрактная угроза, Шунтаро. Это наша нынешняя реальность. И твоё присутствие делают эту мысль не просто страхом, а пыткой, потому что теперь есть что терять.

Она отвернулась от него, выпалив всё это словно скороговорку на одном дыхании, даже не осознавая, что сейчас напротив неё сидит человек, который впервые в своей жизни слышит подобные слова, обращённые лично к нему. И который сейчас абсолютно не понимает, как ему на них реагировать и что с этим теперь делать. Мидзуки резко встала, будто пыталась физически отстраниться от только что произнесённых слов.

Она злится. И снова, как и прежде, пытается сбежать от него, от этой ситуации, от необходимости смотреть в лицо последствиям собственных слов. Всё это начало ужасно надоедать – они ведь всё-таки не подростки, чтобы раз за разом повторять одни и те же глупые ситуации. После столь прямого и эмоционального признания он хотел бы видеть её глаза, смотреть в них пристально и без помех, чтобы наверняка убедиться, что она не лжёт – не так, как тогда, когда была под действием одурманенной воды, не так, как в бассейне отеля, и не так, как в номере у Шляпника, когда каждая её фраза могла быть частью плана. Чишия резко поднялся вслед за ней и, немного не рассчитав силы, схватил за плечо, чтобы остановить порывистое движение к выходу.

Он не отпускал её плечо, ожидая, что что она наконец пересилит свой импульс к бегству, повернётся и осмелится встретиться с ним взглядом, чтобы продолжить этот разговор не спиной, а лицом к лицу.

– Ты только что вслух признала, что я для тебя дорог. Что боишься моей смерти. И что ты делаешь буквально в следующее мгновение?

Мидузки продолжала стоять молча, не делая попыток вырваться, но и не поворачиваясь к нему. Чишия почувствовал, как внутреннее напряжение, подогревавшее его действия, почти мгновенно угасло, сменившись трезвым осознанием собственной оплошности. Он понял, что просчитался в своих предположениях о том, что именно она собиралась ему сказать, и теперь ему стало ясно, насколько грубо он, должно быть, выглядел со стороны.

– После таких слов не убегают, как испуганный ребёнок, – сказал он необычайно серьёзно. – Либо говори это, полностью осознавая последствия, либо не говори вообще.

Мидзуки медленно, будто преодолевая внутреннее сопротивление, развернулась к нему и наконец подняла глаза. Чишия не ослаблял хватку, удерживая девушку на месте. В её взгляде была лишь неприкрытая правда, и её глаза, едва заметно блестя от нахлынувших эмоций, обнажали всю глубину душевной ранимости, особенно острой после того, как ей пришлось буквально вырывать из себя это признание, обращённое к нему.

– Я не буду врать и говорить, что у меня есть решение или что я знаю, как с этим быть. Я не знаю, – Чишия неосознанно чуть сжал её плечо. – Но сейчас, когда мы измотаны, когда мы только что пережили крах целого мира и стоим на пороге нового, ещё более опасного... сейчас самое неподходящее время, чтобы разбираться в этом. Мы не сможем сделать это правильно.

Мидзуки молча слушала его, не отводя взгляд, а затем тихо ответила.

– Хорошо. Отложим.

Она вздохнула и более спокойным тоном сказала.

– Ты просишь о невозможном в мире, где всё построено на конкуренции.

– Но всё же прошу. Как минимум я тебе обещаю, что если придется играть против тебя, я опущу руки. Ты – решай сам что будет правильно.

Мидзуки резким движением сбросила его руку со своего плеча и, не говоря больше ни слова, вышла на улицу, видимо, чтобы вдохнуть свежего воздуха и немного прийти в себя после всего произошедшего. Чишия остался стоять один в слабо освещённом помещении, а затем медленно убрал руки в карманы, опустившись обратно на диван. Он не был до конца уверен, вернётся ли она, но решил остаться и подождать, дав ей это пространство и время. Выключив фонарик, Чишия закинул голову на спинку дивана и уставился в темноту над собой. Суть их разговора в целом была ожидаемой, но сама подача, манера, с которой она всё это высказала... оставляла ощущение какой-то внутренней дисгармонии. Мидзуки действительно не умела – или, возможно, боялась – правильно выражать то, что на самом деле чувствует. Она слишком долго тянула, ходила вокруг да около, и Чишия поспешно сделал вывод, что всё идёт лишь к одному – к её желанию уйти окончательно. Теперь же, в тишине, он задавался вопросом: почему он отреагировал так резко? Ну, ушла бы – ничего принципиально не изменилось бы в его существовании. Осталась бы – тоже. И всё же эта мысль почему-то не приносила облегчения.

Но её слова и эта просьба... Он был ей нужен. Именно таким, какой он есть. Она не лгала – в этом не было и тени той привычной уклончивости или игры. Мидзуки сказала это искренне, от всей души, даже несмотря на всё, что он сделал, и всё, что произошло между ними раньше. Чишия посмотрел куда-то в сторону. Откуда в нём вообще проснулась эта странная, неуместная сентиментальность? Какая, в сущности, разница, нужен он кому-то или нет? Гораздо важнее то, что ему самому никто не был по-настоящему нужен. Однако, едва эта мысль появилась в сознании, взгляд сам собой устремился к двери, за которой она исчезла. Неужели он всё это время обманывал самого себя? И если да, то как давно это началось?

Мужчина сделал резкий, немного рваный вдох, пытаясь вернуть мысли в привычное русло. По сути, Мидзуки только что вручила ему идеальные рычаги управления, предоставив возможность использовать её уязвимость в своих целях, но... у него не возникло ни малейшего желания этим воспользоваться. Это показалось бы уже чересчур низко. И что удивительнее всего – после того, как первые эмоции улеглись, внутри, в глубине груди, осталось странное, непривычное ощущение. Оно было настолько нехарактерным, что Чишия на секунду даже задумался, не связано ли это с каким-то физическим недомоганием или проблемами с сердцем.

Он не мог дать ей ответ прямо сейчас – не то чтобы был не в состоянии, но не хотел, сознательно оттягивая этот момент. Чишия был абсолютно уверен, что им нужно вернуться домой, в их обычный мир, и уже там спокойно обсудить всё, что сейчас прозвучало. Эта реальность со своими смертельными играми и постоянной угрозой, не предназначена для таких разговоров. Мидзуки полностью права, напоминая о том, что завтра он действительно может оказаться мёртвым в каком-нибудь заброшенном подвале, да и с ней может произойти то же самое. То, что он откладывает этот разговор, не означает, что он его отвергает или обесценивает её слова. Чишия надеялся, что она сумеет это понять. Он снова вздохнул, ощущая, как давно уже перестал понимать собственные реакции и мотивы. Ещё вчера утром он просыпался с привычным равнодушным принятием того, что его жизнь может оборваться в любой момент и чем всё это закончится – ему было по большому счёту всё равно. Сейчас же в голове крутились уже совершенно другие мысли, более сложные и не такие однозначные.

Он провёл ладонью по лицу, будто пытаясь стереть накопившуюся усталость, и решил, что на сегодня хватит – и шахмат, и любых других занятий, требующих умственных затрат. Утром он хотел предложить ей отправиться к Валету Бубен, если тот, конечно, ещё оставался в игре, а для этого им обоим было необходимо как следует отдохнуть. Чишия в последний раз бросил взгляд на шахматную доску, оставшуюся на столе и заметил, что Мидзуки всё-таки успела поставить последнюю фигуру – или, возможно, случайно задела поле, вставая, – но в итоге на доске сложилась позиция, которая означала шах и мат его королю. Получалось, что в этой партии, несмотря на всё, он в конечном счёте ей проиграл.

***

Мидзуки шла по влажной после дождя улице, слегка дрожа, и сама не могла понять, отчего именно – от прохладной сырости, пропитавшей воздух, или от внутренней нервной дрожи, оставшейся после всего произошедшего. Она выпалила всё, что накопилось на душе, и теперь ужасно корила себя за собственный язык, который, как ей казалось, совершенно не умел адекватно передавать то, что в голове выстраивалось ясно и логично. Она впервые видела Шунтаро в состоянии такого явного негодования – он действительно начал раздражаться, это было непривычно и даже немного пугающе. Он решил, что она хочет его бросить... Неужели из-за этого он так отреагировал?

Девушка опустила взгляд и, заметив под ногами небольшой камешек, машинально принялась подталкивать его носком кроссовка, двигаясь вперёд. Было ли правильно сказать ему всё это? Или лучше было бы продолжать молчать? Нет. Хватит уже играть в этот бесконечный детский сад, ходить вокруг да около самой себя. Он имел право знать и понимать, с чем на самом деле имеет дело. Что решит в итоге – это уже будет проблемой будущей Мидзуки. Шунтаро, кажется, не оттолкнул её окончательно, лишь предложив самый логичный вариант – решать такие вопросы в нормальном мире, а не здесь, на арене смертельных игр. Это было правильно, так и должно быть. Но почему он даже не дал малейшего намёка в ответ? А она ему нужна? Устраивает ли она его такой, какая есть сейчас, со всеми своими страхами, недоверием и этой вечной готовностью к побегу от себя и окружающих?

Мидзуки остановилась посреди пустынной улицы, где асфальт, тёмный от недавнего дождя, местами отражал тусклый свет. Она подняла голову, глядя на небо, где из-за медленно плывущих облаков проглядывала бледная луна. Это признание казалось теперь самым ужасным и неловким поступком за последнее время. В его глазах, наверное, она выглядела полной дурой. Да и в своих собственных – тоже.

Мысли продолжали метаться, возвращаясь к каждому её сбивчивому слову, к каждой его реакции – к тому, как он сжал челюсть, как его взгляд стал невероятно холодным, как его пальцы впились в её плечо. Устав от этой изматывающей внутренней карусели, от чувства стыда и неопределённости, она наконец медленно развернулась и пошла обратно, оставляя за спиной пустынный тротуар.

Когда девушка бесшумно отворила дверь и вошла в помещение магазина, её встретила полная тишина, нарушаемая лишь равномерным, чуть слышным дыханием. Шунтаро уже уснул на диване – одна рука была закинута за голову, другая лежала на груди. Лицо, обычно такое сосредоточенное, теперь казалось беззащитным. Она на мгновение застыла в дверном проёме, просто наблюдая за движением его грудной клетки. Не решаясь потревожить этот хрупкий покой, Мидзуки прошла мимо на цыпочках и опустилась в большое кресло у окна. Она свернулась в нём калачиком, подобрав под себя ноги и обхватив колени руками, будто пытаясь стать меньше, незаметнее. Постепенно мысли начали уплывать прочь от сегодняшней тяжести. Она вспоминала обычный Токио – не тот, что стал ареной смертельных игр, а прежний, живой и шумный. Вспоминала гул оживлённых перекрёстков в час пик, тёплый свет витрин маленьких семейных лавок вечером, запах жареной лапши якисоба, доносившийся из уличных киосков, и прохладную гладь прудов в парках в летнюю жару.

Особенно ярко Мидзуки представила себе, как снова гуляет жарким летним вечером в парке Ёёги. Она почти физически ощутила под ногами мягкие тропинки, запах нагретой за день листвы и влажной земли после вечернего полива, увидела, как последние солнечные лучи пробиваются сквозь густые кроны клёнов, создавая на земле движущиеся кружева света и тени. Она вспомнила смех детей у дальнего пруда, умиротворённые лица людей, расходящихся после пикников, и ощущение полной, безмятежной безопасности, когда можно просто идти, никуда не торопясь, и знать, что завтра наступит такой же обычный, мирный день.

Где-то глубоко внутри, напоминая о том, что жизнь – это ещё и простые потребности, урчал от голода живот. Она мысленно перебирала блюда, которые хотела бы съесть первым делом, если бы им удалось вернуться: горячий, дымящийся рамен с нежной свининой чашу, хрустящие овощи темпура, сладковатые данго на палочке. Думала о местах, куда обязательно бы пошла: в тот книжный магазин в Синдзюку с его бесконечными полками, в тихий парк неподалёку от больницы, просто пройтись по вечерним улицам без оглядки, без этого вечного, сжимающего горло ожидания опасности. Под эти мысли, под мерный звук его дыхания из темноты, Мидзуки постепенно погрузилась в неглубокий, тревожный сон, всё ещё сидя в кресле, укрытая мраком комнаты.

***

– Мы больше не разговариваем?

– Просто задумалась, – ответила Мидзуки, не глядя на него.

– Ты молчишь всё утро. Даже не поинтересовалась, куда направляемся.

– На игру, судя по всему.

Шунтаро внимательно посмотрел ей в глаза, слегка приподняв бровь в немом вопросе.

– На какую именно? – шёпотом, выдыхая слова и отворачиваясь в сторону, спросила девушка.

Он тоже отвел взгляд, достал руку из кармана и указал на небольшое, но заметное высотное здание неподалёку.

– Я поднимался на ту крышу, пока ты ещё спала. Судя по всему, ряды фигурных карт заметно поредели. На горизонте не видно ни одной трефовой, из червей осталась только дама, все пики по-прежнему в игре, а из бубен – только валет и король.

– Командные игры разбирают первыми, в них проще выжить, – сказала Мидзуки, рассматривая здание.

– Согласен, – он коротко бросил на неё взгляд, оценивая состояние. – Что на счёт Валета Бубен?

– Пойдём.

Мидзуки решительно двинулась вперёд, не дожидаясь дальнейших пояснений. Шунтаро на пару секунд задержался на месте, наблюдая за её спиной, а затем неспешным шагом последовал за ней. Идти через город стало значительно труднее, чем всего несколько недель назад. Природа, больше не сдерживаемая человеком, быстро возвращала свои права: асфальт почти полностью скрылся под слоем мха, травы и мелкой поросли, а корни деревьев, пробиваясь сквозь трещины в тротуарах, подняли бетонные плиты, создавая под ногами неровный рельеф. Кое-где поваленные фонарные столбы и каркасы старых витрин образовывали настоящие завалы, вынуждая искать обходные пути. Воздух, однако, был удивительно чист и свеж. День выдался по-настоящему солнечным – высокое, безоблачное небо и тёплые лучи, пробивающиеся сквозь листву деревьев, создавали ощущение мирной прогулки.

Мидзуки, поднимаясь по заросшей каменной лестнице, невольно вспомнила ночь: призрачный свет фонарика в вазе, отблески на шахматных фигурах, тяжесть между ними. Она резко мотнула головой, словно отгоняя назойливую муху.

– Хоть солнце светит, – сказала девушка.

Шунтаро, шедший чуть позади и внимательно оглядывающий окрестности, перевёл на неё взгляд.

– Всё лучше, чем бесконечный дождь.

Она ничего не ответила, лишь кивнула, но через пару минут добавила:

– Я всегда думала, что ты любишь дождь.

– Почему ты так решила?

– Не знаю, – она замедлила шаг, подбирая слова. – Ты всегда становишься таким задумчивым и спокойным. Молчишь почти всё время, даже работаешь как-то медленнее.

Мидзуки не заметила бугорок асфальта, вздыбившийся корнями клёна, и споткнулась, беспомощно взмахнув руками. Падение остановила крепкая хватка на спине, но прежде чем она успела полностью обернуться, Шунтаро уже убрал руку обратно в карман своей кофты, продолжая смотреть вперед, будто ничего не произошло.

– Наблюдала за мной, значит? – в его голосе прозвучал небольшой намёк на улыбку.

Мидзуки устремила взгляд под ноги, различая в щелях асфальта пробивающуюся жухлую траву.

– А что ещё оставалось делать? – пробормотала она. – Ты же почти никогда не начинаешь разговор первым.

– Спросить, например.

Девушка украдкой взглянула на его профиль, затем аккуратно обошла сломанный фонарный столб, поваленный поперёк когда-то оживлённой улицы. По сторонам стояли заброшенные автомобили, их ржавые кузова давно потеряли форму и цвет.

– Не думала, что ты станешь отвечать, – тихо призналась Мидзуки. – Мы же почти не говорим на такие... отвлечённые темы. Спрашивать тебя внезапно о чём-то вроде дождя казалось странным.

– Ты любишь всё усложнять.

– А с тобой по-простому не бывает, – она не удержалась и улыбнулась, чувствуя, как напряжение в плечах понемногу отпускает. – Ладно, раз уж ты сам намекаешь, что хочешь поговорить... скажи, тебе нравится дождь?

– Я ни на что не намекал, – усмехнулся Шунтаро. – Но раз уж настаиваешь... да, иногда. В такие моменты возникает состояние покоя. Кажется, будто весь мир замирает и можно никуда не спешить.

Мидзуки кивнула и вдруг почувствовала, как остатки неловкости, тяготевшей над ней с самого утра, начали рассеиваться. Она подняла лицо к разрывам в облаках, откуда пробивалось яркое солнце, и позволила теплым лучам согреть кожу, закрыв на мгновение глаза.

– Что ты будешь делать, когда всё это закончится и мы вернёмся?

Шунтаро замедлил шаг и задумался, его взгляд устремился куда-то в сторону, где на ветке дерева сидели две серые птицы и без умолку переругивались.

– Не знаю, – наконец ответил он. – Наверное, ничего особенного. Жизнь в любом случае вернётся в свою привычную колею. Работа, дом, рутина.

– Мне кажется, я ещё очень долго не смогу оправиться после всего, что здесь произошло, – призналась Мидзуки. – Хотя знаешь, о чём я недавно задумалась? О том, что хотела бы сделать первым делом, если бы это оказалось возможным?

– О чём же? – спросил он, проявляя интерес.

– Я хотела бы собрать вещи и уехать из Японии.

– Надолго? – уточнил Шунтаро, девушка заметила, как он бросил на неё короткий взгляд, прежде чем снова устремить глаза вперёд.

– Думаю, что навсегда, – тихо ответила она. – С родителями я почти не общалась и до всего этого. А недавно я была в доме отца... – Мидзуки замолчала на мгновение, пальцы нащупали что-то в кармане штанов. Она вынула потрёпанный конверт, задержала на нём взгляд, а затем, словно обжёгшись, быстро сунула его обратно. – У нас с ними всегда были очень сложные отношения. А теперь, спустя столько лет, я узнаю, что всё могло быть вовсе не так... Отец написал мне письмо с признанием, с объяснениями, с чем-то, что могло бы всё изменить. Но так и не смог вручить его мне лично или даже отправить по почте. Мать... покончила с собой. И если честно, я до сих пор не понимаю, что именно я должна чувствовать после того, как всё это узнала. Пустоту? Злость? Сожаление?

– Поэтому снова хочешь сбежать? У тебя, оказывается, на всё необъяснимое такая реакция, уже думал, что я один такой особенный.

Мидзуки слегка ткнула его пальцем в бок, нахмурилась, но не смогла долго сохранять сердитое выражение лица, и вскоре по её губам скользнула смиренная улыбка.

– Нет, дело не в этом, – возразила она. – Просто... С родителями связи нет, с работы я уволилась ещё до всего этого, друзья... друзей по-настоящему не осталось, – она отвела взгляд, рассматривая разбитые витрины заброшенного магазина. – Хотя... кое-что всё-таки останавливает.

Они молча шли ещё несколько минут. Впереди, над массивными бетонными формами заброшенного спортивного комплекса, уже показалась их цель. Внимание привлекал неподвижно висевший над главным корпусом дирижабль, в лапах которого висела яркая карта – Валет Бубен. Шунтаро сделал пару шагов вперёд, опередив её, и, не оборачиваясь, спросил:

– Неужели это «кое-что» настолько для тебя важно, что ты готова из-за него остаться? Отказаться от мысли начать всё заново в другом месте?

Мидзуки посмотрела на его спину и тихо произнесла:

– Да, по всей видимости, так оно и есть...

По ту сторону кроличьей норы | Чишия Шунтаро/ОЖП

Глава 24. Шах и мат королю.

Комментарии