По ту сторону кроличьей норы | Чишия Шунтаро/ОЖП

Между жизнью и смертью есть остановка. Не та, где можно перевести дух или оглядеться по сторонам, а место, где время течёт иначе, сворачиваясь в петли и кольца. Здесь реальность сплетается с бредом в такой тугой узел, что уже не разобрать, где кончается шёпот уставшего разума и начинается то, что происходит на самом деле. В этом мареве главное чувство, которое остаётся с человеком – это борьба между желанием жить и готовностью наконец умереть. И одно здесь стоит ровно столько же, сколько другое.

Кроличья нора, вопреки всем сказкам, вовсе не туннель, ведущий к чуду. Это тесный, слепой мешок, ловушка для заблудших душ, которые слишком долго искали и слишком мало находили. Она забирает всё. Она проводит тебя через собственный ад только для того, чтобы проверить один единственный вопрос: хватит ли у тебя сил вынести наружу тот слабый, давно тлеющий внутри свет, или ты всё-таки согласишься погаснуть здесь навсегда.

***

Первый удар. Второй. Третий. По операционной прокатился общий выдох. Чишия опустил руки и замер. На мониторе вспыхивали зубцы пульса, сменяя друг друга в спокойном ритме. Он перевел взгляд на ассистента, затем на анестезиолога. Их усталые и безразличные лица отражали лишь привычную опустошенность в конце сложной операции. Всё как всегда. Но внутри что-то не складывалось. Обычно там гулял ветер. Он выл в грудине независимо от того, умирал пациент на столе или возвращался с того света. Чишия привык к этому звуку, перестал замечать его ещё на третьем месяце ординатуры. Но сейчас он слегка нахмурился, сам даже не заметив этого. Операция прошла успешно. Но какой ценой?

Мужчина стянул перчатки и бросил их в урну, а затем провел ладонями по лицу, умываясь. Вода затекла за шиворот, скользнула по позвоночнику холодной каплей. Он аккуратно смахнул её, провел пальцем по мокрой кромке воротника. Голова ужасно раскалывалась, поэтому решил срочно вернуться в своё кабинет. Коридоры встретили его полумраком, лампы уже горели через одну. Больница затихала к ночи: где-то вдалеке скрипнула тележка, глухо стукнула дверь, и снова – только гул вентиляции и собственные шаги. Чишия свернул к своему кабинету. Сегодня ночное дежурство, а значит, до рассвета он будет сидеть спиной к окну, уткнувшись в бумаги.

Он ни разу не спал на дежурствах. Это давно перестало быть необходимостью и стало привычкой – встречать серый утренний свет, не поднимая головы от стопки историй болезни, пока пальцы машинально заполняют графы, а в голове пустота. Работы всегда хватало. Особенно той лишней, которая забивала голову и не давала думать о постороннем. Но сегодня мозг буквально взрывался от различных и вообще ненужных сейчас мыслей. С ним никогда такого не было – жуткая головная боль, странная сдавленность в груди и неестественная раздражённость на всё и всех.

Он не помнил, когда в последний раз думал об отце. Наверное, именно поэтому эта мысль пришла сейчас так некстати, застав врасплох. Сегодняшний день вытянул из него больше, чем требовалось. Чишия откинул голову на спинку стула и прикрыл глаза, позволяя тяжести собственного тела погрузить его глубже в продавленное сиденье. В темноте за закрытыми веками начало проступать не лицо – так, смутный силуэт, слепленный из полустертых воспоминаний. Сутулая спина за письменным столом, навсегда врезавшаяся в память своей непроницаемостью. Синеватый свет монитора, подрагивающий в вечерних сумерках, горы медицинских фолиантов, высящиеся вокруг отцовского кресла неровными башнями. Отец всегда сидел спиной к двери. Спиной к нему. Мальчик мог стоять на пороге минуту, две, пять – затаив дыхание, боясь нарушить тишину шорохом, но в то же время отчаянно надеясь, что спина шевельнется, повернется и заметит. Спина оставалась неподвижной. Только пальцы изредка перелистывали страницы с шелестом или стучали по клавиатуре с размеренным, монотонным ритмом.

Чишия всем телом почувствовал, будто находится сейчас там – в тёмном коридоре своего бывшего «дома» и снова смотрит на родную, но при этом настолько далёкую спину, слегка сжимая маленькие кулачки от недоумения. Интересно, отец вообще замечал его присутствие? Или сын был для него таким же элементом интерьера, как книжный шкаф с пылящимися корешками или настольная лампа, отбрасывающая на стопки бумаг аккуратный круг света? Он резко открыл глаза – кабинет встретил его тем же полумраком. Он посмотрел на свои руки, расслабленно лежащие на коленях. В тусклом свете они казались чужими, принадлежащими кому-то другому. Тонкие длинные пальцы с аккуратно подстриженными ногтями – пальцы, которые умеют завязывать такие узлы на нитях, что никакая кровь не сочится, которые сегодня снова держали чужое, еще неокрепшее детское сердце, заставляя его биться ровно и правильно. Буквально держали. Сжимали в ладонях чью-то жизнь, такую хрупкую, что страшно было выдохнуть.

Мужчина криво улыбнулся и провёл ладонью по лицу, будто пытаясь стереть головную боль. Забавно. Он стал хирургом. Детская кардиохирургия. Самая сложная, самая тонкая, самая... требовательная. Где нельзя ошибиться, где счет идет на миллиметры и секунды, где ты берешь в руки самое главное, что есть у человека, и кладешь его на стол перед собой. Почему именно она? Почему он вообще выбрал медицину? Вопрос повис в воздухе, не находя ответа. Чишия мог бы ответить на него стандартно, как отвечал знакомым или коллегам на банкетах: престижно, денежно, семейная традиция. Отец – врач, значит, и сын будет врачом. Логично. Но это была бы ложь.

Он помнил тот день отчётливо, хотя прошло уже много лет – сотни операций, спасённых жизней, бессонных ночей, но этот серый осенний вторник въелся в память намертво. Шунтаро будто прямо сейчас перенёсся именно в тот день, перед глазами поплыли странно реальные картинки. Третий курс университета, коридор приёмной комиссии. Студенты толпяться у дверей, шуршат документами, нервно переговариваются приглушёнными голосами, и в этом шуме то и дело проскальзывали обрывки чужих надежд и страхов. А он стоит у окна, отдельно от всех, и смотрит, как за мутным стеклом моросит мелкий, нудный дождь, размывая очертания города в сплошное серое пятно.

В руке он сжимает заявление. Обычный бланк, уже заполненный сверху стандартными данными, но с пустой строкой для выбора специализации – той самой, которая должна определить всё. И вдруг – Чишия до сих пор, спустя столько лет, не мог объяснить, почему это произошло именно тогда, в этом шумном коридоре, а не в какой-то другой момент – он увидел перед собой не бумагу. Не графу, требующую чёткого решения. Лицо. То самое лицо, которое он так отчаянно и безнадёжно пытался поймать взглядом всё своё детство, стоя на пороге кабинета. Отец. Но не тот отец, который годами сидел спиной к двери. Другой – каким он мог бы быть, если бы... если бы хоть раз поднял голову и посмотрел на сына не сквозь него, а прямо. Отец положил руку ему плечо и кривовато улыбнулся, пытаясь поддержать.

Чишия резко моргнул и нахмурился, прогоняя видение, и тупо уставился в графу специализации. Пустая строка требовала ответа. Детская кардиохирургия. Почему-то именно эти слова выплыли из подсознания готовой фразой и легли на бумагу, когда рука сама потянулась к ручке, лежащей на подоконнике. Потому что дети – это самые беззащитные пациенты, которые не могут сказать, что у них болит, и доверяют тебе полностью, безоговорочно, с той наивной верой, какая бывает только в детстве. Потому что их сердца – маленькие, хрупкие, размером с кулачок, и ты держишь их в ладонях, чувствуя, как бьётся под пальцами чужая жизнь. Потому что спасать их – значит быть нужным. Значит, тебя не могут не замечать. Не могут повернуться спиной и уткнуться в книгу, делая вид, что ты – всего лишь пустое место.

Потому что, может быть, если ты спасёшь достаточно чужих детей, если соберёшь по кусочкам достаточно разбитых сердец, твой собственный отец наконец посмотрит на тебя и увидит. Увидит не мальчика на пороге, застывшего в неловком ожидании, а того, кто держит в руках то же, что держал он сам – скальпель, нить, чужую жизнь. Того, кто достоин не просто взгляда, а признания.

Чишия резко оборвал эту мысль, а по ощущением будто реально захлопнул дверь перед самым носом. Только не после такого тяжёлого дня. После шести часов у стола, где он снова чувствовал под пальцами бьющуюся жизнь – крошечное сердце, которое останавливалось, потом запускалось снова, потом опять давало сбой, и всё это время он стоял над ним с иглой в руках, чувствуя, как немеют плечи от напряжения. После матери пациента, которая рыдала у него на плече в коридоре реанимации, вцепившись в его халат мёртвой хваткой, бормоча слова благодарности сквозь всхлипы, а он стоял и думал только о том, как бы аккуратно отстраниться, чтобы не запачкать халат её слезами и не нарушить эту неловкую, чужую ему сцену. После всего этого цирка, который называется «спасение человеческих жизней» с его фальшивым пафосом, с неизбежными благодарностями, с цветами, которые вянут через три дня, и открытками, которые отправляются в ящик стола, чтобы никогда больше не увидеть света.

Чишия понял, что выбрал детскую кардиохирургию, потому что хотел, чтобы его заметили. Глупо. По-детски глупо, если подумать. И вот итог: он стоит в операционной, склонившись над раскрытой грудной клеткой ребёнка, под ярким светом ламп, которые не дают тени, а в голове – только ветер и ни капли того тепла, которое должно там быть по всем учебникам психологии и по всем ожиданиям окружающих. Он спасает жизни, потому что умеет это делать технически безупречно – руки помнят каждое движение, каждый узел, каждый разрез, доведённые до автоматизма сотнями часов практики. Но чувствует ли он что-нибудь к этим маленьким существам, чьи сердца бьются под его пальцами, чьи грудные клетки он зашивает тонкими нитками, оставляя после себя только ровный послеоперационный шов?

Чишия посмотрел на свои руки, лежащие на коленях всё в том же положении, в каком они находились последние полчаса. Те же руки, что когда-то, много лет назад, комкали заявление о приёме в ординатуру, сминая тонкую бумагу в плотный шар, прежде чем расправить его обратно и положить в приёмную комиссию. И те же руки, что выбросили в мусорку предсмертное письмо пациента на практике, больного онкологией, потому что не видели в этом смысла. Пальцы дрогнули, когда он вспомнил это, Чишия сжал их в кулаки, чтобы унять. Голова разболелась с новой силой.

Отец так и не заметил. Ни его выбора, который должен был стать криком: посмотри на меня, я иду по твоим стопам, я достоин твоего взгляда. Ни его успехов – первых самостоятельных операций, научных статей, благодарственных писем от спасённых семей. Ни его самого. Профессор по-прежнему сидит в своём кабинете, уткнувшись в монитор, окружённый горами медицинской литературы, и, наверное, даже не знает, что его сын тоже стал врачом, тоже спасает жизни, тоже носит белый халат и устало трёт переносицу после долгих операций. А если и знает – ему всё равно. Спина так и осталась спиной, даже спустя двадцать лет.

Ирония судьбы, достойная плохого анекдота: Чишия пошёл в медицину, чтобы поймать внимание отца, поймать тот самый взгляд, которого был лишён всё детство, а в итоге стал им самим. Таким же холодным, отстранённым, погружённым в свою работу до полной потери связи с реальностью, до того состояния, когда лица пациентов сливаются в одно, а благодарности становятся просто фоновым шумом. Только отец хотя бы верил в то, что делал. Он был фанатиком науки, идеалистом старой закалки, который ночами просиживал над исследованиями, забывая про сон и еду, потому что искренне хотел спасать жизни, двигать медицину вперёд, оставлять след в истории. Пусть даже ценой внимания к собственному сыну. А Чишия? Чишия просто делал свою работу.

Он снова закрыл глаза и перед ним, словно ясный день, возникло воспоминание месячной давности. Восьмилетняя дочь Господина Кимура, владельца сети прачечных, теперь будет жить – по крайней мере, до тех пор, пока с её сердцем снова что-нибудь не случится, но об этом думать сейчас не хотелось. Её семья рыдала в коридоре, когда Чишия вышел из операционной и коротко кивнул, даже не снимая маски – жена господина Кимура осела на пол, закрыв лицо руками, а сам владелец прачечных, грузный мужчина с дорогими часами на запястье, несколько раз порывисто сжал его локоть, не в силах вымолвить ни слова. Они смотрели на него как на бога, спустившегося с хирургического неба в пропахший антисептиком коридор, Чишия видел в их глазах то самое выражение, которое научился распознавать за годы работы – смесь облегчения, благоговения и благодарности. «Спасибо вам, доктор, спасибо, вы спасли её, вы подарили нам её», – причитала жена, когда смогла наконец подняться с пола и повиснуть на его рукаве, пачкая халат размазанной тушью. Чишия тогда вежливо улыбнулся той самой дежурной, отработанной ещё в интернатуре улыбкой и сказал, что это его работа, всего лишь работа, и он рад, что всё прошло успешно.

Его работа. Очередь на эту конкретную операцию, на этот конкретный тип вмешательства, была расписана на полгода вперёд – листы ожидания лежали в кабинете главного врача толстой стопкой, и каждый из них означал чью-то жизнь, замершую на паузе в ожидании чуда. Сын женщины с точно таким же диагнозом, матери-одиночки из Сайтамы, приходил к нему на консультацию три недели назад. Она сидела на том самом стуле, где сейчас висел его халат, теребила край старой потёртой сумки и смотрела на него с таким отчаянным выражением, что у Чишии на мгновение зачесалась переносица – защитная реакция организма на что-то, что могло бы стать жалостью, если бы он умел её чувствовать.

Она говорила шёпотом, словно боялась, что кто-то услышит её отчаяние и использует это против неё. Ей неоткуда было взять денег, она готова была занять, продать всё, включая ту самую старую сумку, влезть в долги на десять лет вперёд, работать на трёх работах, не спать ночами. Но это значило бы для неё лишь одно – после операции, если её мальчик выживет, она будет работать до самой смерти на эти долги, просто чтобы расплатиться за шанс дышать своего ребёнка, за право слышать, как он зовёт её по утрам. И всё равно это не гарантировало бы очередь.

Чишия пошевелил пальцами, всё ещё лежащими на коленях, чтобы вернуть себя в реальность, которая уже третий раз ускользала от него. Мужчина чувствовал себя странно и очень мутно, он списал это на сильную усталость, но давление в груди слегка напрягало. Пальцы помнили как аккуратно обходили здоровые ткани, как накладывали швы на сосуды дочери господина Кимура. Господин приехал на операцию на новой «Тойоте», которую вёл личный водитель – Чишия видел эту машину у входа, чёрный лакированный бок, отражающий серое небо. Его жена была в шёлке, в настоящем шёлке, который шуршал при каждом движении и пах дорогими духами, перебивающими даже больничные запахи. Его дочь, ещё до того, как её ввели в наркоз, держала в руках маленькую сумочку известного бренда – Чишия не разбирался, но сумма, которую эта сумочка стоила, примерно равнялась половине стоимости той самой операции, в которой отчаянно нуждался сын женщины из Сайтамы. Он подумал об этом мельком, когда укладывал девочку на стол, и сразу выкинул из головы – такие мысли мешают работать.

И господин Кимура заплатил. Заплатил ровно столько, сколько нужно, чтобы его фамилия волшебным образом переместилась из конца листа ожидания в самое начало – не напрямую, конечно, через благотворительный фонд, через дополнительные обследования, через консультации платных специалистов. Формально всё было чисто, юридически безупречно, морально – просто ещё один день в системе здравоохранения, где у одних есть деньги, а у других только надежда. Чишия поднёс ладонь к лицу, рассматривая её в тусклом свете. Красивая рука. Длинные, тонкие пальцы, можно и пианистом было стать, если бы судьба сложилась иначе, если бы отец заметил, если бы мать настояла на музыке, если бы много чего. Но пальцы стали хирургическими, ну, это тоже неплохо.

Он не злился на господина Кимуру. Злиться на богатенького владельца прачечных за то, что тот хочет, чтобы его дочь жила и готов платить за это любые деньги, было бы так же глупо, как злиться на кошку за то, что она ест мышей, или на дождь за то, что он мокрый. Каждый хочет жить, каждый хочет, чтобы жили его дети. Просто у кошки есть когти и острые зубы, а у мыши их нет, только быстрые лапки и отчаянно бьющееся сердце. У господина Кимуры были деньги, связи, возможность нанять лучших юристов и лучших хирургов, а у женщины из Сайтамы – только та самая отчаянная надежда в глазах и старая сумка, которую она теребила нервными пальцами. Надежда никогда не была валютой, которую принимают в кабинете главного врача, никогда не конвертировалась в места в листе ожидания, никогда не оплачивала наркоз и послеоперационное пребывание в палате интенсивной терапии. Надежда была просто надеждой – тем, что остаётся у людей, у которых нет ничего другого.

Чишия усмехнулся. Он спас жизнь человеку – маленькой девочке, которая теперь будет расти, ходить в школу, влюбляться, выйдет замуж и, возможно, даже не вспомнит имени хирурга, который ковырялся в её груди, пока она спала под наркозом. Разве не в этом заключается клятва Гиппократа, которую он давал в торжественной обстановке, под прицелом видеокамер и гордых взглядов преподавателей? «Воздержусь от причинения всякого вреда и несправедливости» – эти слова въелись в память намертво и сейчас он отчётливо увидел себя со стороны на выпускном в университете – молодого парня с прищуром рассматривавшего всех своих одногруппников.

Но где проходит грань этой несправедливости, о которой говорится в клятве? Когда ты берёшь скальпель и молча соглашаешься с правилами главного врача, с листами ожидания, которые можно подвинуть за нужную сумму, с благотворительными фондами, которые почему-то всегда находят деньги на операции детям обеспеченных родителей? Или когда ты отказываешься, зная, что тогда проиграют все, и ты в том числе, и следующий пациент, и тот, кто придёт за ним, потому что система просто вышвырнет тебя на улицу и найдёт другого, более сговорчивого?

Воспоминания будто физически перенесли его в первое дежурство в университетской больнице. Пожилой мужчина без определённого места жительства, которого привезли с инфарктом прямо с улицы, подобранного прохожими на вокзале. Без документов, без денег, от него пахло перегаром, потом и мочой – запах въедался в слизистую, Чишия впервые в жизни пожалел, что у него есть обоняние. Молодые медсёстры морщили носы и старались лишний раз не заходить в палату, ссылаясь на занятость. Заведующий отделением, прокуренный мужик с грубыми руками и усталыми глазами, лично зашивал ему рану, полученную при падении, и полночи не отходил от койки, поправляя капельницы и проверяя давление. А потом, уже под утро, когда старика перевели в стабильном состоянии в обычную палату, тот же заведующий тихо, по-отечески положив руку на плечо, сказал тогда ещё студенту, стоящему в коридоре с кружкой остывшего кофе: «Запомни, Шунтаро. Медицина – это не про добро. Это про справедливость. Но справедливость стоит денег. А денег у нас нет, и не будет, сколько ни проси. Поэтому мы просто делаем свою работу. И стараемся не смотреть на лица». Он тогда не понял до конца, что это значит. Теперь понял.

Не смотреть на лица. Хороший совет, надо отдать должное. Он вдруг очень отчётливо понял, что всё это – пыль. Его работа, их слёзы, эта больница, эта система, эти руки, которые он так тщательно моет после каждой операции – огромный, сложный, но абсолютно бессмысленный театр, где каждый играет свою роль, не имея возможности выйти из неё, потому что за дверями нет ничего, кроме пустоты. Театр, в котором он играет главную роль – роль Спасителя, роль Чудотворца, роль Бога в белом халате. И зал рукоплещет. Аплодисменты – это деньги на счету главного врача, новые машины у входа в больницу, благодарственные письма на гербовой бумаге и иногда конверты, которые ему лично передают в кабинете с намёком на дальнейшее сотрудничество.

Чишия медленно поднялся со стула, чувствуя, как затекли ноги и заныла поясница, и включил свет. Он подошёл к раковине, пустил горячую воду, дождался, пока пойдёт пар, застилающий зеркало белой пеленой, и начал методично, с мылом, промывать каждый палец, каждую фалангу, каждый ноготь, растирая кожу до красноты. Он смывал всё до тех пор, пока руки не стали идеально чистыми, розовыми от горячей воды, пахнущими мылом, без единого намёка на то, чем они занимались последние шесть часов. Такими же чистыми, как его совесть.

Он поднял ладони к свету, повернул тыльной стороной, разглядывая проступившие вены и едва заметные пигментные пятна, потом снова раскрыл, растопырив пальцы веером. Хирург смотрит на свои руки чаще, чем на лица близких людей. Если они вообще у него есть, эти близкие. Чишия поймал себя на том, что не может вспомнить, когда в последний раз смотрел в глаза кому-то дольше, чем того требовал профессиональный этикет или простая вежливость, когда в последний раз позволял себе задержать взгляд на лице без медицинской или социальной необходимости. А вот свои пальцы он знал до мельчайшей складочки, до едва заметного шрама на указательном, оставшегося после неудачного падения скальпеля ещё в интернатуре, до мозоли на среднем от ручки, которой заполнял истории болезней до самого утра.

Чишия выключил воду, стряхнул капли в раковину, взял с крючка полотенце и начал тщательно вытирать руки. Мужчина сморщился от раздражения, ведь проклятые голоса в голове не затихали. Он уже действительно поймал себя на том, что начинает думать, что сошёл с ума, когда мозг подкинул новую идею того, о чём же ещё можно пофилософствовать посреди ночи после невероятно тяжёлого дня. Какая она, эта ценность жизни, о которой так любят рассуждать философы и священники? Месяц назад он наблюдал её в двух ипостасях, в двух разных упаковках, в двух разных историях болезни. Обе хотели жить одинаково сильно и в этом желании не было никакой разницы. Но система, в которой он работал, расставила приоритеты совершенно иначе, чем расставила бы природа. И он, Чишия Шунтаро, эти приоритеты обеспечил своими руками, согласием и молчанием.

Но где-то глубоко внутри, в том месте, которое у нормальных людей называется совестью, а у особо чувствительных – душой, сегодня вечером было пусто. Не больно, не тоскливо, не тревожно, не стыдно – Чишия провёл быструю ревизию своих ощущений и не нашёл ничего, кроме лёгкой усталости в мышцах и сухости во рту. Просто пусто. Иногда, очень редко, в моменты особенной тишины, вот как сейчас, Чишия заходил в эту пустоту и прислушивался к эху, пытаясь уловить хоть какой-то звук, хоть какое-то движение. Эха не было. Только тишина, в которой тонули любые попытки что-то почувствовать.

Он вышел в коридор, чтобы чуть проветриться и избавиться от ощущения бардака в собственной же голове, но не получилось, очередной незнакомый голос стал нашёптывать на ухо новую мысль. Правильность поступков. Интересная категория, над которой Чишия не задумывался уже много лет, с тех пор как перестал задавать отцу вопросы, на которые не получал ответов. С детства ему внушали, в школе, в университете, в ординатуре, что есть правильное и неправильное, чётко разделённое, как чёрное и белое, как здоровое и больное.

Не укради.Не убей.Помоги слабому.Будь милосердным.Спасай жизни, не глядя в кошелек.

Но никто не объяснил, никто не потрудился растолковать, как быть, когда само понятие «слабый» размыто до полной прозрачности, когда слабый – это и дочь миллионера, и сын нищенки, и оба слабы одинаково, оба нуждаются в помощи одинаково, но ресурс ограничен, и кому-то придётся выбирать.

Чишия не чувствовал вины. Вина – это то, что могут позволить себе люди, всё ещё верящие, что мир можно изменить добрым поступком, что одно правильное решение перевесит тысячу неправильных, что справедливость когда-нибудь восторжествует. Чишия давно не верил в добрые поступки как в инструмент изменения реальности. Он верил в баланс. Сегодня он провёл операцию. Он заработал деньги для больницы, для главного врача, для себя лично – приличную сумму, которая упадёт на счёт в конце месяца. Он сохранил репутацию надёжного хирурга, который берётся за сложные случаи и доводит их до конца. Это было правильно. Правильно с точки зрения выживания в этом мире. Правильно с точки зрения законов, по которым он работает. Правильно с точки зрения логики, которую Чишия впитал собственным опытом: правильность поступков зависит только от того, с какой стороны на них посмотреть, и именно отсутствие сомнений – единственное, что действительно спасает в этой профессии. Спасает его самого. От бессонницы, которая валит с ног к третьему дежурству, от кошмаров, в которых раскрытые грудные клетки превращаются в бездонные пропасти, от чувства вины, которое точит тех, кто позволяет себе задумываться о последствиях, от вопросов, на которые нет и не может быть ответов, потому что любые ответы окажутся неправильными, если копнуть чуть глубже.

Чишия медленно сжал пальцы в кулак, чувствуя, как напряглись сухожилия под тонкой кожей, и так же медленно разжал, наблюдая за тем, как расправляется ладонь, возвращаясь в своё обычное, расслабленное состояние. Посмотрел на пустую ладонь, на пересечение линий жизни, ума и сердца, в которые не верил, но которые всё равно рассматривал иногда с любопытством. Сегодня в этой ладони, сжатой в кулак, была жизнь человека, завтра будет ещё одна жизнь, и ещё одна, и ещё, бесконечная череда чужих сердец, чужих судеб, чужих матерей, рыдающих в коридорах.

А послезавтра, может быть, или через год, или через десять лет он сам окажется на том столе, под тем же слепящим светом, с теми же капельницами и датчиками, с тем же запахом антисептика в ноздрях. И тогда какой-то другой хирург, с такими же спокойными глазами и чистыми, а может в таком же философском смысле – и не очень, руками, встанет над ним и будет решать, глядя в историю болезни и в финансовые документы, стоит ли его жизнь тех денег, которые за неё предложат, или не стоит, или стоит ровно столько, сколько есть в наличии у тех, кто будет за него платить.

Эта мысль, которая любого нормального человека привела бы в ужас, заставила бы судорожно хвататься за сердце и переписывать завещание, не вызвала в Чишии ни малейшего страха. Совсем. Ни холодка в позвоночнике, ни учащённого пульса, ни липкого пота на лбу. Она вызвала что-то другое, чему он сам не сразу нашёл название, а найдя, удивился: что-то похожее на профессиональный интерес, на то самое любопытство, с которым он рассматривал редкие патологии на снимках МРТ. Какую цену назначат за его жизнь те, кто будет сидеть в кабинете главного врача и решать его судьбу? Какую сумму сочтут адекватной за сердце, которое перекачивает кровь уже двадцать шесть лет, за руки, которые провели сотни операций, за мозг, который хранит в себе годы обучения и практики? И кто заплатит – если вообще будет кому платить, если не останется ни жены, ни детей, ни отца, который, возможно, даже не заметит его отсутствия, поглощённый своими фолиантами и синеватым светом монитора?

Он остановился посреди коридора, тяжело вздохнул, чувствуя, как устал не столько телом, сколько самим собой – этим бесконечным внутренним монологом, который тянулся уже который час и никак не хотел заканчиваться. Откуда вообще в нём взялись такие длинные рассуждения посреди ночи, когда организм требует только одного – лечь, закрыть глаза и провалиться в спасительное забытьё, где нет ни отца, ни женщин из Сайтамы, ни господ Кимура с их деньгами и новыми машинами? Он взглянул на больничные часы в конце коридора, висящие высоко под потолком, и сквозь пелену усталости не понял сколько вообще времени – стрелки расплывались, цифры сливались в одно пятно, но где-то на периферии сознания мелькнуло, что уже далеко за полночь. Чишия снова почувствовал ужасную головную боль, которая расползалась по черепу, и решил, что на сегодня хватит самокопания, хватит воспоминаний, хватит вопросов, на которые всё равно нет ответов. Надо просто дойти до ординаторской, выпить воды и лечь ненадолго вздремнуть, хотя раньше этого не делал.

Он прошёл ещё несколько шагов и остановился около двери, которая всегда была заперта – кабинет напротив ординаторской, пустующий уже года два, с тех пор как старый хирург ушёл на пенсию. Но почему-то сейчас здесь висела табличка. Чишия моргнул, думая, что глаза просто устали и играют с ним злую шутку, но табличка не исчезала. Откуда она здесь? Кто такая Мидори Мидзуки? Новый врач, которого взяли без его ведома, без согласования с ним, хотя он должен быть в курсе всех кадровых перемещений в отделении? Но почему он об этом не знает, почему никто не поставил его в известность, почему заведующий ничего не сказал на планерке? Мужчина нахмурился, ощущая, как головная боль усиливается, сознание расплывается, и решил, что проще зайти и проверить, чем стоять в коридоре и гадать, гоняя по кругу одни и те же бесполезные вопросы.

Он коротко постучал в дверь и вошёл, даже не подумав о том, что новый врач может сегодня не работать, что у неё выходной или ночное дежурство в другом отделении, и что он, как обычно, один на всё отделение, если не считать медсестёр в реанимации и пары интернов, дремлющих в ординаторской на четвёртом этаже. Дверь поддалась легко, мужчина переступил порог и замер, потому что кабинет, который всегда был маленьким, тесным, заставленным старыми шкафами с историями болезней, вдруг оказался неестественно длинным – стены уходили куда-то вперёд, а ряд окон, выходящих на больничный парк, тянулся бесконечной чередой, отражая тусклый свет ночных фонарей. В самом конце этого бесконечного коридора, у окна, за столом, заваленным бумагами, сидела девушка и клевала носом над какими-то документами, пытаясь не заснуть и периодически встряхивая головой, чтобы прогнать дремоту.

«Я что, и в правду сошёл с ума?»

И за одно мгновение, за ту долю секунды, пока он делал вдох, в голове пролетела сотня воспоминаний, как будто это было вчера: как они работали за одним операционным столом, передавая друг другу инструменты без слов, понимая всё со взгляда; как сидели в этом же кабинете не одну ночь, пили остывший кофе, обсуждали сложные случаи, методы лечения; как она впервые улыбнулась ему после сложной операции, устало, но искренне, и он тогда подумал, что, наверное, именно так выглядят нормальные человеческие отношения. В груди что-то закололо – не так, как колет при стенокардии или межрёберной невралгии, а как-то иначе, по-другому, Чишия прижал туда ладонь, машинально надавил, пытаясь взвесить своё состояние, оценить симптомы, понять, не является ли всё это признаком чего-то серьёзного, с чем надо срочно бежать в приёмную.

Неужели он так вымотался за этот бесконечный день, что не узнал Мидзуки? Что не вспомнил её сразу, не сопоставил табличку на двери с человеком, с которым проработал бок о бок три года, пока она не исчезла из его жизни так же внезапно, как появилась? И что происходит с его восприятием действительности, почему стены такие длинные и высокие, почему кабинет растянулся в бесконечный тоннель, почему окна повторяются, как в зеркальном лабиринте, и почему она сидит так далеко, что он едва различает черты её лица, хотя прошёл уже, наверное, метров двадцать, а расстояние не сокращается?

За окнами начало светлеть – сначала незаметно, серой предрассветной полоской на горизонте, потом всё отчётливее. Первые лучи солнца проникли в этот бесконечный кабинет, разрезая пространство золотистыми полосами и словно сужая, делая его более реальным и похожим на тот маленький кабинет, который Чишия помнил все эти годы. Он стоял прямо напротив девушки, которая всё-таки поддалась сну – голова медленно склонилась набок, потом клюнула вниз, и она рухнула лицом в бумаги, разметав по столу тёмные волосы и застыв в неудобной, неестественной позе.

Мидзуки же уволилась, Чишия отчётливо помнил тот день. Что она тут делает сейчас? Передумала? Вернулась? И почему... не зашла к нему? Не постучала в дверь кабинет, не рассказала, что случилось, почему она здесь и надолго ли? А почему вообще должна была заходить? Чишия поймал себя на этом вопросе и замер, потому что ответ был очевиден: они друг другу в принципе никто, просто коллеги, просто люди, которые когда-то работали в одной операционной и пили кофе по ночам, просто два врача, разделённые теперь пустотой. Тогда почему он вообще об этом думает, стоя посреди странного кабинета, и рассматривает спящую девушку, как будто она что-то значит?

Её уход был... предсказуем, Чишия знал, что это когда-то случится. Предсказуем, но... нежелателен. Это слово всплыло в голове само, без его участия, будто те самые незнакомые голоса подсказали. Чишия не стал его прогонять, потому что врать самому себе было бы уже верхом глупости. Он не смог ничего сказать ей тогда, хотя, если уже к этому моменту честно признаваться самому себе, хотел. Хотел сказать что-то важное, что остановило бы её, заставило задержаться, остаться, но слова не находились, да и не было у него права просить её остаться, не было ничего, что можно было бы предложить взамен на её покой. И он промолчал, просто кивнул на прощание и вернулся к своим операциям, к своим пациентам, к своим бесконечным ночам в одиночестве. Не видел смысла в словах, которые ничего не поменяют.

Он бы не желал ей такой же судьбы, как у самого себя, таких же одиноких кабинетов и бессонных ночей, такой же привычной пустоты внутри, куда годами складываешь всё, что должно было бы стать чувствами, но так и осталось невостребованным грузом. Он бы не хотел, чтобы в один из дней Мидзуки, через много лет такой же работы, точно так же сидела посреди ночи в одиночестве и размышляла о том, насколько вообще ценна её жизнь в этом мире, в этой бесконечной череде операций и спасённых жизней, которые проходят сквозь пальцы, не оставляя следа.

Он зачем-то чуть наклонился и стал рассматривать её спящее лицо, вглядываясь в каждую черту, как будто видел впервые и в последний раз одновременно. Тёмный локон волос упал ей на щеку, мягко изгибаясь на бледной коже. Девушка мирно дремала, чуть приоткрыв губы, дыша ровно и спокойно, несмотря на неудобную позу. Откуда он так отчётливо знает, как она выглядит спящей? Чишия задал себе этот вопрос и понял, что не может на него ответить, потому что они никогда не были близки настолько, чтобы он мог запомнить её лицо именно таким. Нет, то есть не так, как она иногда засыпала при нём за столом, за такими же бумагами, обычно это случалось под утро после долгого дежурства, и тогда она просто роняла голову на руки и отключалась на полчаса, но это было рабочее и привычное.

А сейчас перед ним возникло другое воспоминание, яркое до рези в глазах: он почему-то отчётливо увидел, как Мидзуки спит в его кровати на самом краю, поджимая ноги к животу, как будто пытаясь занять как можно меньше места, как будто боясь потревожить его своим присутствием. Видел, как она выглядит ужасно истощённой и вымотанной, с тёмными кругами под глазами и осунувшимся лицом, но при этом спокойной, впервые за долгое время спокойной, потому что рядом кто-то есть. Когда это было? И было ли вообще? Чишия провёл рукой по лицу, пытаясь стереть наваждение, но картинка не исчезала, становясь только отчётливее.

Он почему-то вовсе не хотел её будить, наблюдая за этой картиной, которая должна была бы его насторожить, но вместо этого вызывала какое-то давно забытое, почти незнакомое ему чувство. Но девушка начала бормотать что-то несвязное во сне – сначала тихо, неразборчиво, просто набор звуков, потом громче, тревожнее, и пальцы её, лежащие на бумагах, чуть заметно дрогнули, сжались в кулак, расслабились и снова сжались. Она говорила о том, что кто-то мёртв, повторяла одно и то же слово снова и снова. Крохотная слеза покатилась по её щеке, оставляя влажный след на бледной коже. Чишия смотрел на эту слезу и чувствовал, как внутри, в той самой пустоте, где обычно не было ничего, что-то отзывается на этот молчаливый призыв. Он протянул руку и осторожно коснулся её плеча, чувствуя сквозь ткань халата мелкую дрожь, пробегающую по коже.

– Проснись.

Мидзуки резко открыла глаза и инстинктивно отшатнулась от него, вжимаясь спиной в спинку стула и выставляя перед собой руки в защитном жесте, который тут же исчез, как только она поняла, кто перед ней стоит. Несколько секунд девушка оглядывалась по сторонам, обводя взглядом кабинет, окна, за которыми разгорался рассвет, стопки бумаг на столе, свои собственные руки, всё ещё сжимающие край исписанного листа, и постепенно приходила в себя, возвращалась из того сна, где кто-то был мёртв, в эту реальность, где перед ней стоял Чишия с непроницаемым лицом и странным выражением в глазах, которого она раньше не замечала. Затем поправила волосы, убирая упавшую на лицо прядь за ухо, и натянуто улыбнулась – той самой дежурной улыбкой, которую Чишия видел у неё сотни раз в коридорах больницы, когда нужно было скрыть усталость или растерянность за маской вежливости.

– Я думала, ты сегодня не придёшь.

– Было много работы, – ответил Чишия автоматически, прозвучав особенно неубедительно даже для него самого, потому что он до сих пор не понимал, как оказался здесь и почему кабинет выглядит так странно.

– Будешь кофе? Я купила новые капсулы, специально ждала тебя, чтобы попробовать вместе, – она говорила это легко, будто не исчезала из его жизни, а просто вчера они расстались в этом же кабинете и договорились встретиться утром. – Надеюсь, будет вкусным, я выбирала по запаху. Ты же знаешь, у меня очень чувствительный нюх, – девушка улыбнулась и указала на свой нос. – Но, кстати, твой цитрусовый парфюм везде узнаю.

Она тихо встала из-за стола, отодвинув тяжёлый стул, который почему-то не издал ни звука, хотя должен был противно скрипнуть по линолеуму, и направилась к кофемашине, стоящей в углу на тумбочке. Чишия застыл на месте, глядя, как она идёт, как покачиваются полы её халата, как падает свет на её затылок, и чувствуя, что реальность вокруг него начинает плыть, терять очертания, смешиваться с чем-то другим, что было или не было на самом деле. Но потом он отмахнулся от этих мыслей, заставляя себя перестать анализировать и просто принял ситуацию такой, какая она есть. Мужчина нашёл диван, стоящий у стены, и сел.

– Да, – ответил он, глядя, как она возится с кофемашиной, вставляет капсулу, нажимает кнопки. – Давно не пил кофе.

– Вчера же утром пили, – сказала Мидзуки, не оборачиваясь. – Ты ещё напомнил мне о капсулах. Забыл уже?

Чишия нахмурился, пытаясь вспомнить вчерашний день, и с удивлением обнаружил, что не может. Пока он пытался выстроить хронологию, мимо начали проноситься странные воспоминания, совсем не подходящие к данному моменту, но такие яркие, такие отчётливые, что отрицать их было невозможно. Он отчего-то отчётливо почувствовал на губах тепло её губ, а в руках изгиб её талии, такой тонкой, что ему на секунду захотелось спросить ела ли она вообще хоть что-нибудь за последнюю неделю. Затем в голове пронеслись мысли о том, как они сидят в странном месте и смотрят на дождь, который стеной льёт за большим панорамным окном. Чишия очень хорошо, до мельчайших деталей, вспомнил вообще всё, что она тогда ему говорила... Она сказала, что он... ей дорог. Именно это слово – дорог, не нужен, не важен для работы, а именно дорог, как человек, без которого плохо живётся. Чишия помнил, как она произнесла это, глядя прямо в глаза и как потом резко встала и ушла, оставив его одного со смешанными эмоциями.

Откуда это воспоминание? Может, он и сам сейчас спит, сидя в этом странном кабинете, глядя, как Мидзуки возится с кофемашиной, и всё происходящее – просто наваждение, продолжение той ночи в своём кабинете, продолжение бесконечных размышлений об отце, о деньгах, о справедливости, о цене человеческой жизни? Чишия сжал пальцами край дивана, пытаясь почувствовать реальность через тактильные ощущения.

– Разве...? – начал он, но не договорил, потому что Мидзуки уже обернулась с двумя кружками в руках.

Она протянула ему кружку и села рядом.

– Так спокойно тут, правда? – девушка отпила ещё немного кофе, держа кружку двумя руками, и обвела взглядом кабинет, который теперь, в утреннем свете, казался совершенно обычным, ничуть не длиннее, чем должен быть. – Скучаю по этому месту... По этим ночным дежурствам, по запаху антисептика, по кофе из этой старой машины, представляешь? – она говорила задумчиво, глядя куда-то в окно, где первые лучи солнца уже золотили верхушки больничных деревьев. – Знаешь, если бы ты попросил, я бы осталась. Я и по тебе скучала.

Чишия почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось. Он сделал глоток кофе, обжигая нёбо, чтобы заглушить это ощущение.

– О чём ты?

Мидзуки печально улыбнулась и посмотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда, как будто пыталась разглядеть что-то на самом дне.

– Ты ведь так и не решился. Глупо как-то вышло, правда? Всё могло быть по-другому. Совсем по-другому.

Чишия поставил кружку на стол.

– Кажется, ты слишком много смен берёшь, – усмехнулся мужчина. – Начинаешь бессвязно говорить. Тебе нужно отдохнуть, выспаться, а не сидеть здесь с кофе ранним утром.

Девушка рассмеялась.

– В этом и проблема, Шунтаро, – сказала она, его имя, произнесённое её голосом, прозвучало совсем иначе, чем когда его называли коллеги или пациенты. – Ты всегда обходишь всё, что касается тебя самого. Мы ведь могли просто поговорить как два взрослых человека.

– О чём ты хочешь поговорить?

Мидзуки отпила ещё немного кофе, не спеша, смакуя каждый глоток, и поставила кружку на столик рядом с диваном. Чишия перевёл взгляд в сторону и прищурился. Они находились не в больничном кабинете, а в совершенно другой комнате, которую он смутно, но отчётливо узнавал: небольшая гостиная с мягким диваном, на котором они сейчас сидели, с книжными полками вдоль стены, с большим окном, выходящим на тихий двор, где уже щебетали птицы, встречая рассвет. Мидзуки была в простой футболке и мягких штанах, с распущенными волосами, падающими на плечи. Она выглядела немного сонной и растрёпанной, будто только что встала с постели. Девушка потянулась, зевнула и прошла куда-то вперёд.

Он не понимал, как это произошло, не находил логического объяснения, но почему-то это не вызывало внутри привычной паники или желания бежать. Наоборот, было в этом какое-то странное, давно забытое чувство правильности, будто так и должно быть, будто они всегда здесь сидели, в этой комнате, пили кофе и разговаривали о чём-то не всегда важном.

– Что будешь на завтрак? – её голос донёсся из кухни, настолько будничный, словно они прожили вместе не один год и каждое утро начинали с этого вопроса. – Только кофе не очень-то и полезно на пустой желудок, ты же врач, должен знать. До работы ещё три часа, как-то рано мы проснулись... – она говорила, не оборачиваясь, но было слышно, как что-то шипит на сковороде. – Ты много ворочался во сне, снилось что-то? Всю ночь толкался, я уже хотела на диван уйти, честное слово.

Он смотрел на её спину, на то, как она что-то готовит у плиты, ловко переворачивая лопаткой что-то, и чувствовал, как реальность вокруг начинает вибрировать, терять устойчивость. Слишком солнечное утро было за окном – яркое, летнее, хотя Чишия отчётливо помнил, что на календаре осень и за окнами его квартиры уже который день висит серое, тяжёлое небо. Слишком уютно было в этой кухне с деревянными столами, с цветами на подоконнике, с идеально наглаженными занавесками, которых он никогда в жизни не видел, но которые почему-то казались родными.

– Сделай... на свой вкус...

– Ладно, но тогда ты обязан съесть всё!

Он протёр глаза и на всякий случай ущипнул себя, проверяя вариант того, что просто спит. Не сработало, было больно. Мидзуки обернулась и, смотря прямо ему в глаза, нежно улыбнулась.

– Так что тебе снилось?

– Не знаю...

– Что-то ты совсем потерянный, – девушка подошла к нему и аккуратно провела пальцами по его волосам, а затем приложила ладонь ко лбу. – Нормально себя чувствуешь?

– Ещё не понял.

Мидзуки тихо рассмеялась и оставила короткий поцелуй на его макушке.

– Ты выглядишь забавно, но не пугай меня. Умойся холодной водой, может легче станет. У нас сегодня много дел, так что расклеиваться вообще не кстати.

Мидзуки вернулась к плите, а Чишия насторожился ещё больше, чувствуя, как внутри поднимается тревога, что-то шло не по плану, реальность начинала сопротивляться логике. Он медленно осмотрелся по сторонам, пытаясь найти хоть одну зацепку, хоть одну деталь, которая объяснила бы, как он оказался здесь, в этой чужой квартире, в этой чужой жизни, с этой девушкой, которая исчезла из его жизни, но стояла сейчас у плиты и готовила ему завтрак.

– Что происходит?

– О чём ты? – она обернулась на мгновение, улыбнулась той самой мягкой улыбкой, от которой внутри что-то ёкнуло, и снова вернулась к плите, поправляя локон, упавший на лицо.

Чишия выгнул бровь. Он снова почувствовал странное покалывание в груди, а где-то глубоко внутри, под всей этой тревогой и настороженностью, жило странное желание, чтобы это оказалось всё-таки не сном. Он посмотрел на часы в углу комнаты, которые тикали странно громко, слишком громко для такого маленького помещения, каждый удар маятника отдавался болью в висках, напоминая о том, что что-то не так, что-то сломано в этом идеальном мире. Чишия медленно поднялся с дивана, подошёл к ней и аккуратно взял девушку под локоть, разворачивая к себе лицом.

– Кто ты?

– А ты?

Чишия начал смутно понимать, что стоит на краю чего-то очень важного, что если сейчас сделает правильный шаг, скажет правильные слова, то всё изменится, и это солнечное утро станет реальностью, а больница, операции, пустая квартира и бесконечные мысли и голоса останутся в прошлом.

– Где мы?

– Дома. Не придумывай, Шунтаро. Выпей воды, может быстрее проснёшься. У тебя бывает такое после тяжёлых дежурств, я помню.

Это было слишком реально – до последней мелочи, до трещинки на плитке фартука, до выцветшей этикетки на масле, до того, как солнечный свет, пробиваясь сквозь чистое стекло, играл на её чёрных волосах. Чишия смотрел на неё, на то, как она стоит у плиты, переворачивая яичницу, на то, как падает свет, и чувствовал, что нужно бежать отсюда как можно скорее.

Он развернулся, чтобы пойти к двери. Сделал шаг, второй, третий, уже почти дойдя до прихожей с полной уверенностью, что его водят за нос, когда почувствовал, как талию обвивает тонкая, но удивительно сильная рука, а за спиной слышится тихое:

– Уверен, что хочешь уйти? Это твой последний шанс, глупый.

Чишия замер на месте, не в силах двинуться дальше. Он стоял так несколько секунд, чувствуя тепло её тела, чувствуя, как бьётся её сердце где-то между лопаток, чувствуя, как вся его выдержка начинает слегка трещать. Он задержался на пороге всего на мгновение, но это мгновение растянулось в вечность, наполненную всем, что могло бы быть. А потом вышел за дверь, потому что знал, что если останется ещё на секунду, то уже уйти не сможет.

***

В зале было пусто и тихо, только где-то далеко, под высокими сводами, гуляло эхо чужих несуществующих шагов. Чишия не знал, сколько времени провёл здесь, стоя перед портретом и рассматривая мельчайшие трещинки на красочном слое, которые паутинкой расходились по лицу изображённой женщины, делая её улыбку ещё более загадочной и неуловимой. Пятьсот лет, подумал он, пятьсот лет эта женщина улыбается одним и тем же застывшим выражением, и никому за всё это время так и не удалось разгадать, что на самом деле стоит за её улыбкой – насмешка, печаль, равнодушие или, может быть, бесконечная усталость от того, что приходится вечно позировать потомкам, которые так и не научатся читать людей по лицам.

Забавно, подумал Чишия, разглядывая изгиб её губ. Он улыбался точно так же – загадочно, отстранённо, ничего не обещая и никого не подпуская ближе, чем на расстояние вытянутой руки. И тоже никого не подпускал к разгадке того, что скрывается за этой улыбкой, что творится внутри, когда остаёшься один в пустой квартире и смотришь на свои руки, которые сегодня снова держали чужое сердце.

Имя упало в тишину сознания, как камешек в глубокий колодец, и Чишия вдруг очень отчётливо понял, что этот колодец – бездонный. Можно бросать туда чувства годами, можно пытаться закопать их на самом дне, завалить камнями рациональных объяснений и логических доводов, залить бетоном профессиональной необходимости, но звука падения всё равно не дождёшься никогда.

Он провёл рукой по лицу, стирая несуществующую усталость. Игра Дамы Черв заканчивалась – или только начиналась? – и эти иллюзии, эти обрывки воспоминаний, которые могли быть и не воспоминаниями вовсе, эти почти-реальности, в которые он проваливался сегодня уже не первый раз, вытянули из него слишком многое. Чишия привык раскладывать свои мысли по полочкам; эмоции, которые научился отключать по желанию; реакции, которые должны быть предсказуемы только для него одного, но никогда – для окружающих. Он научился этому ещё в детстве, когда стоял на пороге отцовского кабинета и считал секунды до того момента, как спина повернётся, и секунды превращались в минуты, минуты в часы, а спина так и не поворачивалась. Тогда он понял главное: единственный, кто никогда тебя не предаст и не оставит – это ты сам. Только на себя можно рассчитывать, только себе можно верить, только перед собой можно открываться настолько, чтобы это не стало оружием в чужих руках.

Он снова увидел её лицо перед закрытыми глазами так отчётливо, будто она стояла здесь, в этом пустом зале, рядом с ним, касалась плечом его плеча. Ложь. Всё это была ложь. Чишия усмехнулся. Иллюзия показала ему то, о чём он даже никогда не задумывался за все эти годы, оказывается, не позволял себе задуматься. Она показала ему, как могло бы быть, если бы он перестал существовать только в своём вакууме и хоть раз вышел наружу.

Настоящая Мидзуки сейчас где-то в этой же жестокой игре, куда их зашвырнула Дама Черв, проходит через свои собственные адские круги, борется со своими демонами, о которых он ничего не знал, потому что никогда не спрашивал, ломается под грузом того, что ей приходится переживать, и встаёт снова, потому что она сильная, хотя сама, наверное, об этом не догадывается. Иллюзия, даже самая совершенная, была бы предательством по отношению к ней.

Чишия снова посмотрел на Мона Лизу, на её застывшую полуулыбку, за которой пять столетий зрители пытались разглядеть хоть что-то определённое – тайну, печаль, насмешку, равнодушие. Никто так и не преуспел. Может быть, в этом и заключался её гений – в умении оставаться непроницаемой, что бы ни происходило вокруг, какие бы эпохи ни сменяли друг друга за стенами картинной галереи.

Слишком много всего намешалось в этом коротком сне наяву. Реальность этой иллюзии была отравлена пониманием, что это всего лишь игра. Ловушка, расставленная внутри мозга, чтобы заманить, удержать, заставить поверить и остаться навсегда. И, по всей видимости, проиграть. Чишия провёл пальцем по гладкой поверхности картины, хотя отлично знал, что музейные правила строго-настрого запрещают трогать экспонаты – масло, пот, микрочастицы кожи разрушают красочный слой, и реставраторы потом годами восстанавливают то, что разрушило одно неосторожное прикосновение. Но сейчас ему нужно было прикоснуться к чему-то реальному, осязаемому, что не исчезнет и не превратится в другое, стоит только моргнуть.

Может, стоило остаться? Ответа не было и это было хуже всего, потому что Чишия привык знать ответы на все вопросы, даже те, которые никто не задавал. Но если бы он остался, что бы это значило? Что он сдался? Что признал своё поражение перед Мирой? Сейчас, когда Дама пытается сломать их обоих, заставить поверить в смерть друг друга, заставить остаться в иллюзиях, где всё хорошо и правильно, где можно забыть о реальности, о боли, о выборе, который приходится делать каждую секунду – главная задача не поддаваться.

Она вошла в зал совершенно бесшумно – ни шагов, ни дыхания, ни шороха одежды. Он узнал это не по звукам, которых не было, а по тому, как изменилось что-то в воздухе вокруг. Та особая, неуловимая настороженность, которая появлялась всегда, когда она оказывалась рядом, даже если они не видели друг друга, даже если разделены были стенами и этажами.

Он не обернулся, продолжая рассматривать Мона Лизу. Мидзуки подошла и встала рядом. Она тоже смотрела на картину не говоря ни слова. Несколько минут они молчали.

– Знаешь, мы ведь однажды здесь уже встречались.

Чишия чуть повернул голову, скосив взгляд в её сторону. Она смотрела на картину не отрываясь, в свете ламп лицо девушки казалось бледнее обычного, тени под глазами – глубже, а линия скул – острее. Червы не щадили никого, и она явно прошла через что-то, что вытянуло последние остатки сил.

– В детстве, – продолжила Мидзуки. – Я не видела твоего лица, только светлые волосы и спину. Мы разминулись тогда.

Чишия молчал, переваривая информацию. Дама заставила их пройти через все воспоминания, через всё детство, через иллюзии смерти и счастья.

– Ты всё вспомнила. Ведь так?

– Да, – Мидзуки наконец оторвала взгляд от картины и посмотрела на него. – В какой-то степени заставили. Она влезла в мой мозг и копалась там до самого конца, заставляя вспомнить каждую мелочь. И заставила поверить, что ты мёртв.

Она сделала паузу.

– Это было хуже всего. Но в конце, когда я уже почти сдалась, почти осталась там, почувствовала, что кто-то есть за спиной. Предположила, что это был... ты.

Мидзуки опустила взгляд, уставившись куда-то в пол, в стык мраморных плит под ногами.

– Сколько она ещё будет играть с нами? – устало спросила девушка.

Чишия посмотрел на неё, потом перевёл взгляд на Мона Лизу, потом снова на неё.

– Раз мы в итоге встретились, значит, всё подходит к концу.

– Это жизнь перед глазами пролетела? – Мидзуки усмехнулась. – Все эти воспоминания, детство, родители, ты... Я вспоминала то, каким были мои школьные годы; день, когда узнала о поступлении; тренировки с отцом в тире; день, когда мать оставила мне шрам на спине; нашу первую встречу, ночные дежурства, операции, даже день, когда я уволилась... и многое другое. Это было оно? То самое, что показывают перед смертью?

– По всей видимости, – Чишия пожал плечами. – Хотя я не уверен, что это работает именно так. Скорее, это был её способ заставить нас принять иллюзию за реальность и остаться в ней навсегда.

Мидзуки подняла руку и кончиками пальцев коснулась его плеча, будто проверяя, настоящий ли он.

– В какой-то момент я поверила, – сказала она тихо, глядя на свою руку, на его плечо. – Поверила, что ты мёртв... И почти осталась там. Я представляла, что Дама Черв что-то такое и выдумает, но чтобы настолько в голову влезть, чтобы каждую мелочь вывернуть...

Она замолчала, не договорив.

– За всё это время, пока меня здесь носило между этими странными реальностями, мне представилась вся моя жизнь, – Шунтаро говорил негромко. – Длинная и абсолютно лишённая смысла. Наверное, именно так звучит окончательный диагноз, который ставишь себе сам, когда уже некого винить и не на кого переложить ответственность. Есть кое-что, что я никому никогда не говорил. Хочешь послушать?

Мидзуки повернула голову и посмотрела ему в глаза так, будто только и ждала, что он наконец заговорит.

– Да, конечно.

– Я всегда считал людей тупицами. Наивными, не способными видеть дальше собственного носа. Презирал их честность, потому что считал её слабостью. Презирал их открытость, потому что сам никогда не умел открываться. Осуждал тех, кто отстаивал свои идеалы, сражался за них, проигрывал и снова вставал. Я смотрел на них сверху вниз, думал, какие же они дураки, не понимающие, что мир устроен иначе, что добро не побеждает зло, что справедливость – это просто слово, которым прикрывают свои интересы. Я просто не мог оставить их в покое, не мог поверить в существование добрых намерений, потому что если бы я поверил, мне пришлось бы признать, что все эти годы я жил неправильно. Наверное, я просто завидовал. Глупо, да? Ведь у них было то, чего меня лишили с детства. Или чего я сам себя лишил, уже не разобрать.

Чишия усмехнулся.

– Ради чего я живу? – он снова посмотрел в её сторону, будто действительно ждал от неё ответа, который всё расставит по местам. – Или ради кого? В чём смысл всего этого? Операций, спасённых жизней, ночных дежурств, денег, которые платят богатые пациенты, чтобы их дети жили, пока дети бедных умирают в очередях? В чём смысл, если внутри – пустота?

Мидзуки задумалась, глядя куда-то в сторону, на тёмный угол зала, где статуи в нишах отбрасывали длинные причудливые тени. Она не спешила с ответом.

– А должен быть обязательно смысл?

– Наверное, я ещё не до конца понял. Но у меня засело странное ощущение, будто я был создан нарочно, чтобы продемонстрировать всем окружающим, насколько может быть пуста человеческая жизнь.

Мидзуки отвела взгляд. Несколько секунд она молчала, глядя на свои руки, лежащие на перилах ограждения.

– Я понимаю, о чём ты.

– Да, знаю, – тихо ответил Шунтаро. – Наверное, мне это и было нужно. Чтобы кто-то меня понял.

Он снова посмотрел на Мона Лизу, на её загадочную улыбку, за которой пять веков никто не мог разглядеть ничего определённого.

– Мона Лиза, по одной из теорий, это сам Да Винчи, наряженный в женское платье, – сказал он, скорее размышляя вслух, чем обращаясь к Мидзуки. – Автопортрет, замаскированный под чужое лицо. Понимаешь? Он не решился показать себя настоящего, спрятался за женским образом, за этой улыбкой, которая должна отвлекать и запутывать. А может быть, наоборот – хотел, чтобы его узнали. Чтобы кто-то заглянул за маску и увидел того, кто там на самом деле. Каждый хочет, чтобы его узнали получше, даже если всю жизнь делает вид, что это не так.

Мидзуки подошла ближе и осторожно коснулась его руки своей. Он слабо улыбнулся и посмотрел ей в глаза. Девушка чуть сжала пальцы на его запястье, а спустя пару минут Шунтаро переплёл свои пальцы с её.

– Пойдём, – сказал он.

– Куда?

– Пора заканчивать.

***

На крыше уже давно потемнело, над головой зажглись первые звёзды. Мидзуки уже плохо помнила, как именно они добрались сюда – в сознании остались только обрывки воспоминаний, которые никак не складывались в цельную картину. Но в голове до сих пор, как заезженная пластинка, мелькали звуки выстрелов и криков, обрушившихся на их улицу в тот момент, когда Король Пик вернулся на арену.

Девушка прекрасно понимала, что со своей сломанной рукой, которая висела и ныла тупой болью при каждом неосторожном движении, она вряд ли чем-то сможет помочь в той мясорубке, что развернулась внизу. Когда началась стрельба, Мидзуки инстинктивно бросилась к Куине, подруга перехватила её руками, притянула к себе и взяла за плечи так крепко, что пальцы, наверное, оставили синяки, которые проступят только завтра, если у них будет это завтра. Она очень крепко обняла девушку, прижимая к себе и заслоняя от летящих осколков собственным телом, потом отстранилась, посмотрела прямо в глаза тем самым взглядом, который не терпит возражений, и приказала бежать отсюда и не высовываться, спрятаться, залечь на дно, сделать всё, чтобы остаться в живых.

Мидзуки помнила, как Куина сжала локоть Шунтаро, когда он оказался рядом, и что-то быстро говорила ему, перекрикивая грохот, но слов она не разобрала – уши заложило от очередного близкого взрыва, мир на несколько секунд погрузился в тишину, в которой двигались беззвучные фигуры, которые открывали рты в криках и падали на асфальт, не издавая ни звука.

Они не собирались идти к Даме Черв. Это было последнее, чего хотелось Мидзуки. Но ей не сиделось на месте, она не могла позволить, чтобы все знакомые люди бросились в бой с Королём Пик, рискуя жизнями, а они с Шунтаро отсиживались в стороне, как трусы, как бесполезные пассажиры, которые только смотрят, как другие гребут. Когда рухнул дирижабль, Мидзуки решительно встала с того места, где они прятались за грудой обломков, и почувствовала в груди огромный, тяжёлый ком, который мешал дышать и думать. Она подошла к Шунтаро, посмотрела на него и попросила пойти с ней к Даме Черв. Просто попросила, без истерик и уговоров, потому что знала: если он откажется, она всё равно пойдёт.

На душе было тяжко от осознания того, что она может больше никогда не встретить ни одного знакомого лица, что эта игра, возможно, станет последним, что где-то там, в этом безумии, уже погибают люди, которых она знала, с которыми жила, которым улыбалась в короткие мгновения чего-то похожего на радость. Подойдя к Шунтаро и взяв его за плечо здоровой рукой, девушка неловко обняла и сказала, прижимаясь щекой: если он хочет, то может не идти с ней, может остаться, спрятаться, переждать, но она не может остаться бесполезной до самого конца, не может сидеть сложа руки, когда другие умирают.

Так и вышло, что теперь они сидят здесь, на этой крыше, пьют чай на самом высоком здании в Токио под этим бесконечным ночным небом, усеянным звёздами, и разговаривают с Мирой – Дамой Черв, которая оказалась совсем не такой, какой Мидзуки её представляла. Девушка уже не удивлялась тому, что фигурные карты, оказывается, были всегда рядом – просто она их не замечала, проходила мимо в коридорах, сидела с ними в одном фойе, разговаривала, не подозревая, кто они на самом деле.

Шунтаро пошёл за ней. Он сидел на соседнем стуле, откинув голову на спинку и закрыв глаза. Девушка кое-как пришла в себя после последней чашки чая – в голове прояснилось, хотя мышцы всё ещё ныли, а сломанная кисть пульсировала. Мира выглядела печально и нахмуренно – как человек, который ожидал одного, а получил совсем другое. Она сидела напротив, обхватив ладонями чашку с остывшим чаем, и смотрела куда-то вниз, в этом взгляде было столько тоски, что Мидзуки на мгновение стало её почти жаль.

Девушка смутно вспоминала, о чём вообще начался их разговор ещё тогда, когда солнце стояло высоко в небе и Токио купался в золотистых лучах заката. Кажется, она злилась так, как умела, когда её загоняли в угол и лишали выбора. Кажется, она разбила вазу – просто чтобы выпустить пар, чтобы доказать, что она не собирается подчиняться правилам этой дурацкой игры. В поисках своих ответов девушка готова была крушить всё вокруг, лишь бы докопаться до правды.

Сейчас голова гудела, помимо странных речей Миры о различных бредовых вариантах того, где они оказались – начиная от искусственной симуляции реальности и заканчивая похищением пришельцами, отчего Шунтаро, даже сквозь усталость, не смог удержаться от усмешки – в чае оказался подмешан какой-то странный психотроп, заставивший Мидзуки путешествовать по всем своим воспоминаниям, по всем закоулкам собственного мозга, по всем тайникам, куда она боялась заглядывать годами, в отчаянной попытке найти выход из этого лабиринта. Она проплыла через всю свою жизнь – от детства до сегодняшнего дня – переживая заново самые болезненные моменты, самые стыдные воспоминания, самые тёмные углы, которые прятала даже от себя самой.

Мира сидела всё это время и просто... ждала? Или нашёптывала что-то, направляла, корректировала этот бесконечный поток сознания? Почему она сейчас выглядит такой расстроенной, такой разочарованной, словно ожидала совсем иного финала? Мидзуки смотрела на неё и пыталась понять: Мира надеялась, что они останутся там, в своих иллюзиях, что не захотят возвращаться в эту реальность? Она хотела, чтобы они сдались, растворились в сладких снах, забыли о том, кто они есть на самом деле?

– Ну, – Мидзуки поставила чашку на столик с глухим стуком, выдававшим раздражение, которое уже не пыталась скрыть. – Что теперь? Очередной раунд? Или сразу перейдём к главному – когда нас выпустят отсюда?

Мира перевела на неё взгляд и опустила свою чашку на блюдце. Несколько секунд она молчала, глядя на Мидзуки с выражением, которое трудно было расшифровать: в нём смешались усталость, печаль и что-то похожее на нежность, отчего становилось не по себе.

– Это было прекрасно. То, как вы прошли через всё это. Как боролись. Это было... так красиво.

– Я рада, что мы тебя позабавили, – Мидзузи не сдерживала сарказм, потому что силы иссякали, а терпение закончилось ещё где-то на середине этого бесконечного разговора. – Правда, очень рада. Надеюсь, мы оправдали твои ожидания. А теперь, может быть, ответишь на простые вопросы? Сколько можно играть в эти игры? Когда нас выпустят обратно домой?

– Ты действительно хочешь туда, Мидзуки? – Мира склонила голову набок, разглядывая её с любопытством.

– Конечно. Иначе зачем я тут, по-твоему? Ради экскурсии по собственным кошмарам?

Шунтаро очнулся – Мидзуки заметила это по едва уловимому изменению в его дыхании, по тому, как чуть напряглись мышцы на лице, хотя он продолжал сидеть с закрытыми глазами, откинув голову на спинку стула. Он не шевелился, только чуть приоткрыл глаза – ровно настолько, чтобы видеть происходящее сквозь ресницы.

– Ты уверена, что тот дом, который ты называешь своим, окажется именно тем, чего ты так хочешь? Ты уверена, что люди, которых ты здесь встретила, в твоей реальности не окажутся совсем иными? Ты не думала о том, что здесь, в этих иллюзиях, в этих странных мирах, через которые ты прошла, ты чувствовала себя намного свободнее и роднее, чем там, откуда пришла? Что здесь ты была настоящей, а там – только маской, которую носила годами?

– Прекращай, – спокойно сказал Шунтаро.

Она посмотрела на него и мягко улыбнулась, опуская глаза в пол.

– Последний раз спрашиваю, – Мидзуки чувствовала, как злость снова поднимается внутри, горячей волной заливая грудь и сжимая горло, – где мы и когда вернёмся домой? Кто ты вообще такая? Кто вы все и что это за игры? Почему мы должны проходить через это?

Мира подняла на неё глаза и тихо рассмеялась.

– Что ты выберешь, Мидзуки? Остаться здесь, получив гражданство этого мира, право жить в нём вечно, не стареть, не болеть, больше не терять близких или отказаться и вернуться туда, откуда пришла, в свою больницу, в своё одиночество, в свои бессонные ночи и операции, которые никогда не закончатся? Это твой последний выбор. Сделай его с умом. Ты в любом случае получишь ответы на все свои вопросы совсем скоро, но сейчас хорошо подумай: где ты чувствовала себя лучше за всё это время? В какой реальности ты была собой – настоящей, живой, дышащей полной грудью? И стоит ли то, что ждёт тебя там, тех усилий, которые ты готова приложить, чтобы вернуться?

Девушка напряжённо вглядывалась в глаза Мире, пытаясь выискать в этом всём новый подвох, новую ловушку, которую та приготовила. Но глаза Дамы Черв были чисты и прозрачны, в них не читалось ничего, кроме усталости и какой-то щемящей грусти. Мидзуки сжала здоровую ладонь в кулак так, что ногти впились в кожу, и коротко бросила:

– Нам не нужно никакое гражданство. Хватит.

Мира смотрела на них по очереди, а затем нежно улыбнулась и медленно, с какой-то торжественной грацией, расставила руки в стороны, открываясь небу, ветру, звёздам, всему этому бесконечному миру, который простирался над ними.

– Надеюсь, ты не пожалеешь о своём выборе.

Мидзуки открыла рот, чтобы спросить, о чём она говорит, что за новый поворот готовит им эта бесконечная игра, но не успела произнести ни звука. Красный лазер с неба вонзился прямо в макушку женщины, пробивая её насквозь ослепительным лучом. Мира даже не вскрикнула, лишь вздрогнув, будто от неожиданности, и медленно начала соскальзывать со стула, сначала плечом, потом всем телом, пока не рухнула на пол крыши.

Мидзуки открыла рот от удивления, не в силах произнести ни слова, и резко обернулась к Шунтаро, ища у него объяснения, хоть какой-то реакции на то, что только что произошло. Но тот сидел всё так же неподвижно, только глаза были теперь открыты полностью, а в них читалось то самое выражение, с которым он смотрел на безнадёжных пациентов – принятие неизбежного, спокойствие перед лицом смерти.

Недалеко от крыши, прямо над ночным Токио, огромный дирижабль с изображением Дамы Черв стал взрываться и планировать к земле, разламываясь на части, которые горели в воздухе, оставляя за собой огненные следы, похожие на падающие звёзды.

– Кажется, это всё, – спокойно сказал Шунтаро, глядя, как дирижабль падает, как огонь пожирает последние остатки того мира, в котором они провели столько времени.

Мидзуки глубоко вздохнула и почувствовала, как силы начинают покидать её, утекая сквозь пальцы. Ноги подкосились, девушка опустилась обратно на стул, глядя на догорающий дирижабль, на ночное небо, которое медленно очищалось от дыма, на звёзды, которые всё так же холодно и равнодушно светили им сверху.

– Да, – прошептала она, чувствуя, как веки тяжелеют, а сознание начинает уплывать. – Наконец-то... Теперь домой... ведь так? Ведь всё закончилось, да? Мы можем идти?

Она стала проваливаться в сон, а где-то на задворках угасающего сознания слышались странные звуки, похожие на взрывы. Сердце на мгновение сжалось от старого страха: неужели Король Пик ещё жив? Неужели всё не закончилось, и сейчас начнётся новый круг ада? Но память услужливо подкинула картинку: его карта давно сгорела, он рухнул вместе со своим дирижаблем, превратившись в пепел, который развеял ветер над городом. Нет, это не взрывы. Это... Салют?