По ту сторону кроличьей норы | Чишия Шунтаро/ОЖП

– Вы сумасшедшая?

– Не стоит прибегать к таким резким выражениям.

– А как иначе реагировать на всё это? – Мидзуки повысила голос, нервы были натянуты как струны. – Мы с вами встречаемся уже несколько месяцев и с каждым разом у меня крепнет ощущение, что безумие медленно окутывает либо меня, либо вас, – она резко умолкла, взгляд упал на прядь волос психолога. – Что с вашим цветом? Когда вы успели стать брюнеткой?

Психиатр сделала глубокий, усталый вдох.

– Давайте не будем отвлекаться на мои волосы. Сейчас важно другое – вам необходимо окончательно примириться с реальностью и с собственными воспоминаниями. Всё это время вы подробно описывали мне другой мир, куда, как вам кажется, попали после катастрофы – смертельные игры, борьбу за выживание в безумной реальности. Но медицинские факты неопровержимы: ваше сердце остановилось на минуту. Врачи смогли его запустить. Всё остальное – это работа сознания, оказавшегося на самой грани.

– Я отлично помню, о чём мы говорили, не нужно начинать сначала, – отрезала Мидзуки.

Девушка отвернулась, взгляд уперся в плотную ткань штор, скрывавших окно. Пальцы невольно впились в обивку подлокотников кресла, суставы побелели от напряжения. В правой руке, словно эхом, отозвалась тупая, ноющая боль – старый перелом, который служил безжалостным доказательством того, что катастрофа была наяву. В тот день взрывная волна швырнула её, как щепку, с парковой лавочки, а потом навалилась тяжесть – ствол старого клёна, придавивший и сломавший руку. Мидзуки сжала губы, ощущая, как реальность вновь дает трещину.

– Постарайтесь понять, я не ваш враг.

– Я начинаю в этом всё больше сомневаться, – прошептала Мидзуки, не глядя на неё.

– Вас направили сюда, чтобы помочь вернуться к нормальной жизни. Никто не желает вам зла. То, что вы пережили, не бред и не вымысел в обычном смысле. Когда мозг оказывается в пограничном состоянии между жизнью и смертью, когда тело отключено, а сознание ещё цепляется, он может создавать целые миры, невероятно детальные и логичные. Это его последний, отчаянный способ справиться с невыносимым шоком и болью, укрыться там, где есть шанс на выживание и контроль. Ваш разум не сошёл с ума – он просто боролся за вас всеми доступными ему способами.

– Но они же все живы... – прошептала девушка. – Я точно это знаю. Их лица, их голоса... Шунтаро был со мной до самого конца. Такого мой мозг не смог бы просто придумать из ничего, я даже фантастические книги никогда не читала, меня они никогда не интересовали. Вы намеренно всё усложняете, пытаетесь запутать и сломать.

Психиатр молча вздохнула, поставив стакан с водой на низкий столик.

– Хорошо, – сказала она, складывая руки на коленях. – Давайте попробуем ещё раз, очень медленно и внимательно восстановить в памяти последние события того мира, который вы так ясно помните. Не торопитесь. Просто опишите, что было.

Мидзуки закрыла глаза, брови сдвинулись, образуя глубокую складку на переносице. Она погрузилась в водоворот образов, нащупывая в нём прочную нить последовательности. Память упрямо возвращала её к тому утру, когда их небольшая группа, измученная, но не сломленная, вышла из укрытия в заваленные обломками улицы призрачного города. Именно тогда они встретили его – Короля Пик.

Она вспомнила, как сначала послышался вибрирующий гул дирижабля, а затем он появился в конце улицы. Вокруг почти мгновенно, словно из-под земли, возникла толпа жертв, охваченных животным ужасом. Началась жуткая бойня. Сдавленные вопли, обрывающиеся после выстрелов. Они бежали, прижимаясь к стенам разрушенных зданий, спотыкаясь о щебень и не глядя под ноги. Выстрелы Короля Пик свистели в воздухе, били по кирпичной кладке, высекая искры и пыль, откалывая куски бетона, которые разлетались вокруг.

Взрывы гранат оглушали, оставляя в ушах пронзительный звон и заполняя нос едкой вонью селитры и горящей пластмассы. Отчаяние было физическим, чувствовался вкус крови на губах от прикушенной щеки. Она увидела, как Куина, отстреливаясь, вдруг споткнулась и рухнула на колено, яркая полоса крови проступила на её плече. Усаги, пытавшаяся прикрыть её, вскрикнула и схватилась за бок, её пальцы моментально стали липкими. Анн отпрыгнула не до конца – осколок рикошетом ударил её в бедро, и девушка, исказившись от боли, поползла к укрытию.

Шунтаро толкнул Мидзуки в проём полуразрушенной арки. И в этот миг всё вокруг ослепительно вспыхнуло и прогрохотало – взрывная волна подхватила его и швырнула в сторону. Мидзуки с заложенными ушами выбралась из-под обломков и увидела его тело, неестественно скомканное у подножия грубой кирпичной стены. Он не двигался. Ползая на коленях по битому стеклу и щебню, она добралась до него, тряся мужчину за плечо, называя по имени, вытирая ладонью струйку крови, что текла из его виска. Его кожа была холодной. Его глаза были закрыты. Она кричала на него, требовала очнуться, но собственный голос звучал где-то очень далеко.

И тут память, столь ясная до этого мгновения, наткнулась на непроницаемую стену. Что было потом? Раздались ли ещё выстрелы? Подошли ли другие? Очнулся ли он? Шевельнул ли пальцем? Мидзуки с силой уперлась пальцами в виски, как будто могла физически выдавить ответ из собственного черепа. Внутри головы нарастала тупая боль, пульсирующая в такт учащённому сердцебиению, сжимая мысли в тиски. Картина начинала расплываться, таять по краям, оставляя только чувство пустоты и физически ощутимый ужас того финала, который она не могла ни подтвердить, ни опровергнуть.

Он лежал неподвижно у облупившейся стены. Его глаза были закрыты, длинные ресницы отбрасывали едва заметные тени на бледную, запыленную кожу. Мидзуки, дрожащими от адреналина пальцами, нащупала место под челюстью, где должен был биться пульс. Она искала его долго, вдавливая подушечки пальцев в холодную кожу, перемещая их, слушая в тишине звук своего собственного стучащего сердца, но под её прикосновениями не возникало ни единого ответного толчка, ни малейшей вибрации жизни.

Она отвела руку, взгляд упал на собственную ладонь. Та была липкой и влажной, вся измазана темными разводами и сгустками. Кровь. Её собственные пальцы были окрашены в этот ужасающий цвет. Потом глаза, словно против воли, медленно поползли вниз, к его торсу. Там, на светлой ткани его кофты, зияло пятно. Из этой раны, не торопясь, сочилась густая алая жидкость, растекаясь по бетону под ним, образуя медленно растущую лужу.

И в этот миг её собственное сердце внутри грудной клетки будто замерло, стиснутое рукой, а затем рванулось в бешеной, неконтролируемой судороге. Боль была такой разрывающей, будто мышцы сердца сами собой рвутся на части от невыносимого давления. Воздух перехватило в горле, превратившись в беззвучный хрип. Весь шум боя – далекие выстрелы, крики, грохот – отступил, поглощенный гулом в ушах и этим вселенским ужасом, заполнившим каждую клетку её тела.

Он был мертв. Шунтаро был мертв. И последним его действием, отпечатавшимся в её памяти перед взрывом, был не крик, не мольба, а толчок, отбросивший девушку вглубь проема, под защиту массивной каменной арки, в то время как он сам развернулся навстречу световой вспышке и осколочной волне, приняв весь этот удар на себя. Мидзуки сидела, уставившись в одну точку, пальцы бессознательно обхватили стакан с водой, который она минуту назад машинально взяла со стола. Затем хватка внезапно ослабла и стакан выскользнул, упав на пол со звонким ударом. Стекло рассыпалось на десятки острых осколков, которые разлетелись веером по полированному дереву, застыв в беспорядке и отражая в себе тусклый свет лампы. Вода растеклась, медленно впитываясь в стыки между половицами.

Её руки, только что лежавшие спокойно на коленях, начали дрожать – сначала это была едва заметная дрожь в кончиках пальцев, которая быстро поднялась к кистям, превратившись в отчаянную, неконтролируемую тряску. Горло сдавил жуткий, болезненный спазм, словно невидимые тиски сжали гортань, не позволяя сделать ни вдоха, ни выдоха. В груди, в самой глубине, сердце сжалось с такой пронзительной болью, будто его прокололи иглой – на миг показалось, что оно вот-вот остановится навсегда.

Перед внутренним взором, затмив собой всё вокруг – и уютный кабинет, и внимательный взгляд женщины напротив – встала одна-единственная, намертво врезавшаяся в память картина. Он лежал у стены в растекающейся по бетону густой, тёмной луже. Он не успел крикнуть, не успел даже обернуться – последним, что сделал Шунтаро, была попытка отбросить её от эпицентра взрыва. Мидзуки потеряла ориентацию во времени и пространстве, не понимая, где находится сейчас, в этом тихом, пахнущем книгами и деревом кабинете, или там, где буквально только что была. Она не знала, что делать дальше: сделать шаг, произнести слово или просто исчезнуть, растворившись в этом нахлынувшем вакууме, где не было ни звуков, ни смысла, только воспоминание, которое не отпускало.

***

В сознание врывалась невыносимая, пульсирующая боль в висках, сливаясь с монотонным писком медицинских мониторов где-то рядом. Этот навязчивый звук пробивался сквозь хриплый кашель, который наконец-то заставил глаза открыться. Мир плыл перед взглядом, а монитор у койки тут же участил своё попискивание, вторя бешеному стуку собственного сердца, которое отдавалось болью в груди. Она попыталась понять где находится, но мысли не складывались в одну картинку. Всё тело ныло от сковывающей ломоты, а к груди, рукам и пальцам тянулась целая паутина тонких проводов и трубок, прилипших к коже. Протерев ладонью затуманенные глаза, Мидзуки лишь тогда заметила, что правая рука от кисти до ладони туго затянута белым бинтом. Конечность лежала неподвижно и не отвечала ни на мысленные приказы пошевелить пальцами, ни на попытки ощутить в ней что-либо, кроме давящего онемения.

Воспоминания упрямо не желали складываться в связную картину, и лишь смутное понимание того, что она находится в больничной палате, медленно просачивалось в сознание, не принося ответа на главный вопрос – что же именно с ней случилось. Девушка безуспешно пыталась собрать рассыпавшиеся фрагменты памяти воедино, но из всех обрывков прошлого самым ярким и последним оставался лишь один: она сидит на деревянной лавочке в летнем парке, уставившись вдаль, погружённая в свои невесёлые мысли.

Вдруг ширма с мягким шелестом отъехала в сторону, впуская полосу яркого света из коридора, от которого девушке пришлось болезненно сощуриться. К койке подошла медсестра, она молча проверила показания на мониторе, мягко поправила капельницу, и лишь затем её взгляд встретился с взглядом Мидзуки.

– Вы очнулись, какая это для нас радость, – произнесла она тихим голосом, предназначенным специально для таких палат. – Скажите, как вы себя чувствуете?

– Не знаю... – хрипло ответила девушка. – Как-то всё очень странно... Что вообще произошло? И где я нахожусь?

Медсестра на мгновение задержала взгляд на лице Мидузки, затем её губы слегка поджались, словно от внутренней нерешительности, прежде чем та осторожно положила руку на плечо.

– На Токио упал метеорит, – произнесла она после короткой паузы и взвешивая слова. – Вы оказались очень близко к зоне поражения. У вас серьёзная травма правой руки и ноги, а также сильное сотрясение. Ваше сердце остановилось на минуту, но врачи смогли вас вернуть.

Она поправила подушку и мягко улыбнулась, продолжая проверять повязки и состояние катетера. Мидзуки же слушала её, но слова не складывались в осмысленную картину – они казались отрывками из совершенно нелепого сна, от которого вот-вот должна проснуться у себя дома, в своей кровати.

– Подождите... я что-то совсем не понимаю, – проговорила она, чувствуя, как нарастает паника. – Метеорит? Упал прямо на Токио? Но куда именно?

– Обломки задели сразу несколько центральных районов, – ответила медсестра, уже избегая подробностей, её голос приобрёл уклончивые, успокаивающие ноты. – Сейчас вам очень важно не волноваться и как можно больше отдыхать, чтобы организм восстановил силы.

– А много... пострадавших? – спросила Мидзуки шёпотом, уже догадываясь по выражению лица медсестры, какой может быть ответ.

Та на мгновение опустила глаза, пальцы бессознательно сжали край больничной простыни.

– Да, – так же тихо призналась она. – Больница переполнена. Но вам сейчас нужно думать только о себе. Постарайтесь поспать, а если что-то понадобится – просто нажмите на кнопку вызова, я обязательно приду.

Медсестра мягко скользнула за ширму, оставив после себя сотни новых, тревожных вопросов, повисших в воздухе без ответа. Мидзуки медленно подняла левую, здоровую ладонь и прижала её к груди. Под тонкой больничной тканью ощущались спокойные и ровные удары сердца – этого самого органа, который, по словам медсестры, замер на целую минуту. Получается, что она действительно умерла, пусть и на такой короткий, по меркам вселенной, срок, и её каким-то образом вернули назад. От этой мысли не становилось страшно, скорее, возникало странное чувство отстранённости, как будто это случилось не с ней, а с кем-то другим, чью историю она теперь вынуждена принять как свою собственную.

Девушка снова попыталась нащупать в памяти хоть какую-нибудь зацепку, любой обрывок звука, вспышку света или отрывок мысли, но сознание упорно возвращало лишь ощущение непроглядной пустоты, будто все события последних часов или дней были аккуратно вырезаны острым скальпелем. Сильнее всего в этот момент хотелось взять в руки телефон, чтобы увидеть новости, сообщения, хоть что-то, что могло бы залатать эту зияющую дыру в понимании происходящего. Но она с тоской осознала, что здесь в реанимации, не было никаких её личных вещей, да и если рассуждать логически, взрывная волна, способная забросить её сюда, едва ли пощадила бы хрупкий корпус смартфона, который наверняка остался где-то там под обломками.

Мидзуки тихо выдохнула, закрыла глаза и попыталась расслабиться, чувствуя, как всё тело, напряжённое от бесплодных попыток вспомнить, ноет накопившейся усталостью. Она понимала, что медсестра была права – её истощённому организму сейчас отчаянно нужен был покой, даже если сон казался почти невозможным под грузом неразрешённых мыслей и тревоги о том, что же осталось там, за стенами этой тихой, слишком белой палаты.

***

К обычной палате её перевели лишь сегодня утром, спустя вроде как целую неделю после катастрофы. Впервые за эти долгие дни Мидзуки увидела не только белые стены и лица в медицинских масках, а других людей. И впервые за всю свою жизнь она ощутила странное, щемящее счастье от того, что просто сидит посреди такой толпы, что наконец-то не чувствует себя в абсолютной изоляции. Однако радость эта оказалась неуместной: почти у всех здесь, судя по бинтам, гипсу и пустым взглядам, были серьёзные травмы, а в воздухе висела усталость, смешанная с запахом антисептика и лекарств. Девушка почувствовала лёгкий укол где-то в груди, но не успела понять, что именно его вызвало.

Она лежала на стандартной больничной койке в общей палате, где теперь, наконец, могла услышать не только звуки аппаратуры, но и человеческие голоса – тихие разговоры, вздохи, даже сдержанный смех. Рядом размещались ещё трое: две девушки, вероятно, подруги, изредка перешептывались и хихикали над чем-то своим, а в дальнем углу неподвижно лежал пожилой мужчина, уставившись в потолок. Мидзуки уже могла более или менее передвигаться самостоятельно, и ей отчаянно захотелось вырваться из этого сдавленного пространства, наполненного чужими страданиями. Прогулка до свежего воздуха казалась теперь не просто желанием, а насущной необходимостью. Время после происшествия текло для неё странно и обрывочно: говорили, что прошла неделя, но сознание смутно улавливало границы между днём и ночью.

Она медленно шла по длинным больничным коридорам, которые теперь больше походили на переполненные лазареты: на носилках вдоль стен, на скамейках, даже на подстеленных одеялах прямо на полу – повсюду были люди. Её взгляд невольно скользил по лицам и телам, отмечая бинты на головах, гипс на руках и ногах, пустые рукава и штанины. У кого-то глаза были закрыты, у кого-то – широко открыты и неподвижны. Мидзуки остановилась и посмотрела на свою собственную руку, туго замотанную в уже слегка посеревшую марлю. Она отделалась, как говорят, легким испугом, но понимание того, что рука, возможно, уже никогда не будет прежней, время от времени накрывало её тяжёлой волной. Девушка на мгновение нахмурилась, осознав вдруг, что за всю неделю с ней так и не поговорил по-настоящему ни один врач, а повязку на руке меняли лишь мельком, между другими делами. Конечно, она понимала – загруженность сейчас запредельная, врачи и медсёстры двигались как тени, на ходу отвечая на вопросы и едва успевая реагировать на вызовы. Но чтобы настолько... Твёрдо решив, что после прогулки обязательно во всём разберётся, Мидзуки двинулась дальше, к стеклянным дверям, за которыми виднелась полоска дневного света.

Внезапно внимание привлек одинокий телевизор, установленный в дальнем углу небольшого больничного холла. Это место почему-то было пустынным – ни пациентов, ни персонала, лишь пластиковые стулья, составленные в аккуратные ряды, и слабый мерцающий свет экрана. По телевизору беззвучно транслировались новости. Почти на автомате Мидзуки подошла ближе, взяла с приставленного столика пульт и прибавила громкость. На экране замелькали кадры, снятые с вертолета: спутанные конструкции, дымящиеся развалины, несколько районов, превратившихся в груду обломков. Ведущий озвучивал масштаб катастрофы – сотни погибших и пострадавших, поисковые работы продолжаются. Сердце у Мидзуки снова болезненно сжалось, и она машинально прижала ладонь к груди.

Затем началась трансляция списка – перечень имён людей, которых спасатели смогли обнаружить под завалами мёртвыми. Голос диктора отчеканивал каждое имя и фамилию. «Татта Кодай. Чота Сегава. Дайкичи Карубэ. Хикари Куина...» В ушах у Мидзуки начал нарастать странный, монотонный шум, заглушающий реальность. Но когда из динамиков прозвучало следующее имя – «Шунтаро Чишия» – её мир будто резко оборвался. Внешние звуки мгновенно исчезли, заглушенные тишиной. В ней отчётливо бился лишь один: мерное, громкое тиканье настенных часов. Взгляд Мидзуки застыл, уставившись в белую плитку пола, не видя её. Первой реакцией было отторжение – ей просто послышалось, этого не может быть, это какая-то ошибка. Но разум, уже не слушаясь, в десятый, в сотый раз прокручивал услышанную фразу, выхватывая и повторяя ту самую фамилию, знакомую до боли. В голове метались панические мысли: как он там оказался? Разве он не должен был быть в это время на работе?

Девушка медленно подняла голову и уставилась на экран, всматриваясь в мелькающие фотографии разрушенных улиц, в знакомые очертания районов, теперь искажённых до неузнаваемости. Тиканье часов в её сознании продолжалось, но теперь каждый звук отдавался тяжёлым ударом, будто время замедляло свой ход, становясь всё громче и весомее. По щеке скатилась слеза. Мидзуки нахмурилась, механическим жестом поднесла ладонь к лицу, чтобы стереть её, и лишь тогда заметила, что пальцы оказались влажными и липкими, а на коже остался не прозрачный, а тёмный, красноватый след.

Она резко отдернула руку, отшатнувшись, и снова посмотрела перед собой. Но больничный холл исчез. Телевизор, пластиковые стулья, приглушённый свет – всё растворилось, как дым. Вместо них перед ней лежало тело Шунтаро, распластанное в обширной луже крови, которая медленно растекалась по неровной поверхности. Мидзуки зажмурилась, отчаянно пытаясь проморгаться, вернуть себе реальность больничных стен, но картина не менялась. Она оставалась на месте, не в силах оторвать взгляд.

Внезапно в висках ударила острая, раскалывающая боль, заставившая её вскрикнуть и схватиться за голову. Перед глазами, сквозь красноватую пелену, поплыли обрывки чужих, невозможных воспоминаний: безлюдные улицы Токио; странные, абсурдные испытания, больше похожие на игры со смертельными ставками; искаженные страхом лица незнакомых людей и хруст чужих костей. Среди этого хаоса снова и снова всплывало лицо Шунтаро – то сосредоточенное, то испуганное, то окаменевшее в последней агонии. Она не понимала, что это, откуда в её памяти взялись эти ужасные образы.

Тиканье часов в голове стало невыносимым, превратившись в всесокрушающий грохот, который, казалось, раскалывал череп изнутри. В порыве бессильной ярости и отчаяния Мидзуки рванулась к стене, сорвала со стены те самые круглые часы и с силой швырнула их на пол. Стекло разлетелось вдребезги, но звук не прекратился. Он шёл не извне, а из самой глубины её сознания.

И тогда, в следующее мгновение, словно под давлением этой внутренней какофонии, в её сознании рухнула последняя преграда. Всё нахлынуло разом, единым, чудовищно детализированным потоком: каждый день, каждый час, каждая страшная секунда, начиная с того первого, ослепительного и оглушающего взрыва, и заканчивая вот этим самым моментом – тихим холлом, голосом из телевизора и леденящим душу пониманием. Мидзуки вспомнила абсолютно всё.

Из её горла вырвался протяжный крик, в котором смешалась вся накопившаяся боль, ужас и отчаяние. Голова раскалывалась на части от нахлынувшего количества воспоминаний, а сердце колотилось так бешено и неровно, что казалось, вот-вот не выдержит и разорвется на куски. Перед глазами, одно за другим, проносились лица дорогих ей людей, моментально сменяясь картинами их страшных смертей. Внезапно она ощутила, как чьи-то твердые руки резко схватили её под локти и почти на весу поволокли куда-то. Коридоры, ещё недавно переполненные, теперь были абсолютно пусты, и в затуманенном сознании она даже не могла понять, куда её уводят.

Следующие часы, а может и дни, слились в размытую, прерывистую полосу неясных ощущений. Она смутно помнила, как её крепко привязывали ремнями к холодной больничной койке, как везли на каталке под мерцающий свет потолочных ламп, заглядывая в чужие, безразличные лица. В груди жил один сплошной, животный страх. Она рыдала, кричала, вырывалась, царапая ногтями халаты санитаров и пытаясь укусить за руки, не в силах понять, что с ней происходит и чего от неё хотят. Девушку несколько раз погружали в тяжелый, лекарственный сон, но каждый раз, очнувшись, она накрывалась новой волной истерии, ещё более сильной и бесконтрольной. Она безумно скучала по Шунтаро, каждое воспоминание о нём заканчивалось осознанием его смерти – и это разрывало изнутри, заставляя рыдать в голос. Куина мертва. Практически все, кого она знала, тоже погибли. В редкие моменты относительной ясности она пыталась объяснить врачам, что с ними всеми случилось на самом деле, бормотала о странных играх и правилах, но в ответ видела лишь усталое непонимание или сочувственную жалость, а затем – очередной укол в плечо.

Теперь Мидзуки была спокойна. Вернее, то состояние, в котором она пребывала, было глубже простого спокойствия – это была полная внутренняя опустошенность. Она могла часами неподвижно сидеть на краю койки, уставившись взглядом в пустую, выбеленную стену, лишь нервно переплетая и выкручивая собственные тонкие пальцы. Она уже с точностью не помнила, где находится и что, собственно, произошло. Память временами подбрасывала обрывки, но она столько кошмаров пережила сначала наяву, а потом в бесконечных, путаных снах, что теперь ни один из этих образов не мог вызвать в ней ничего, кроме отрешенности.

В палату без стука вошла молодая женщина в костюме, с гладко зачесанными волосами и мягким выражением лица. Она тихо попросила Мидзуки следовать за ней. Та не оказала никакого сопротивления, лишь медленно, будто с трудом вспоминая, как это делается, поднялась с постели и безвольно поплелась следом. Они прошли несколько тихих коридоров и вошли в небольшой кабинет. В нем были плотно задвинуты шторы, а единственным источником света являлась настольная лампа с абажуром, отбрасывающая мягкий круг на полированный стол. Женщина присела в кресло с одной стороны и жестом, не требующим слов, пригласила девушку занять место напротив. Мидзуки покорно выполняла все просьбы.

– Здравствуйте, госпожа Мидори. Я буду вашим лечащим психотерапевтом. Вы прошли через очень тяжёлый период, моя задача – помочь вам стабилизировать состояние и как можно скорее вернуться к нормальной жизни, домой.

Мидзуки лениво перевела на неё взгляд, скользнув по аккуратно сложенным на коленях рукам, и после недолгой паузы едва заметно кивнула, не меняя отсутствующего выражения лица.

– Для этого нам с вами предстоит работа, и она будет эффективной, только если мы сможем наладить диалог, – продолжила терапевт, слегка склоняя голову. – Я буду задавать вам вопросы. Отвечайте на них в том объёме, в каком сможете. Если какая-то тема вызовет сильный дискомфорт, мы сразу же её сменим. Никакого давления, только ваш темп. Договорились?

Девушка опустила глаза на свои руки, бесцельно лежащие на коленях, и выдохнула.

– Ладно.

– Какие у вас отношения с родителями?

Мидзуки коснулась взглядом пушистого ковра под ногами, провела пальцем по шершавому подлокотнику кресла, обитого серым велюром.

– Вот значит с чего начнем... Они давно в разводе. У обоих уже свои семьи. Дети, привычки, праздники... всё, куда мне нет дороги.

Женщина делала какие-то пометки в блокноте.

– Мы не общаемся. И, если честно, я уже не уверена, что они помнят, как звучит мой голос.

– Интересно, – женщина перелистнула страницу в блокноте, не поднимая глаз. – Вы говорите об этом легко. Но это действительно так, или вы просто... отодвинули тему подальше?

– А зачем держать её рядом? Мои родители живут в своих мирах. Там для меня места нет. Я приняла это и... закрыла дверь.

– Закрыли... или захлопнули?

Мидзуки отвела глаза к идеально натертому стакану на столе, наблюдая, как свет от лампы ловится в прозрачных бликах.

– Без разницы. Главное, что не тянет обратно.

– Вы не хотите говорить о своих родителях? Мы можем отложить эту тему.

Мидзуки ответила не сразу. Тишина тянулась, пока её взгляд бродил по стенам, украшенным одинаково строгими рамками с дипломами и сертификатами.

– Не то чтобы не хочу, – произнесла она, выбирая слова наощупь, – просто... не вижу в этом смысла.

Девушка выдохнула, взгляд нехотя вернулся к женщине напротив.

– Они никогда не играли особой роли в моей жизни. Но если для вас это важно: отец – начальник отделения полиции, мать – врач-реаниматолог. Родилась я... «случайно».

– Случайно?

– Они не хотели детей. Мама забеременела слишком поздно, решили оставить всё как есть. Так и жили потом порознь. Они не интересуются мной, я – ими.

– Вы говорите о них так, словно это люди... без лица. Не враги, не друзья. Просто фигуры, стоящие где-то за кулисами вашей жизни.

Мидзуки чуть дёрнула плечом.

– Наверное.

– Отсутствие связи – это тоже форма связи, – продолжила женщина, не отрывая взгляда. – Иногда даже более крепкая, чем мы думаем. Она незаметно определяет, что именно мы считаем близостью... и что готовы отвергать. Вы говорите, что они не интересуются вами, – мягче добавила собеседница, – но мне кажется, часть вас всё же продолжает ждать, что однажды они посмотрят в вашу сторону.

– Что вы хотите этим сказать?

– Иногда то, что мы называем «безразличием», является всего лишь способом не испытывать лишний раз боль. Особенно если в прошлом нам дали понять, что ждать бессмысленно.

– Я не жду.

Женщина в кресле чуть откинулась назад, лампа на её столе расчертила овал тёплого света по бумажным стопкам.

– Возможно. Но вы тратите много сил, чтобы не ждать. И, похоже, есть история, которую вы храните глубоко в себе.

– Если и есть история, она неважна.

– Обычно мы так говорим о тех историях, – мягко ответила женщина, – которые всё ещё болят.

Мидзуки перевела взгляд к окну, цепляясь за серый прямоугольник, как за спасительный трос. Смотреть на женщину было невыносимо: выжженные, почти белые волосы не просто резали память – они поднимали из глубины образ Шунтаро, от которого сжималось сердце.

Девушка не помнила, чем закончился тот сеанс, не помнила как дошла до палаты и сколько вообще дней прошло до следующего. Но сегодня дождь не прекращался с самого утра. Он барабанил по подоконнику и стеклу так, что гул стоял даже здесь, за закрытой дверью. По окну тянулись кривые, дрожащие дорожки воды, сливаясь и размывая очертания города. Она всегда любила осень. Не за открытки с золотыми листьями и не за даты в календаре – за то, что в это время всё будто сбавляет шаг. Воздух пахнет мокрой землёй и прелой листвой. Осенью проще думать. И сложнее прятаться от того, о чём думаешь.

– Почему медицина? – женщина спросила спокойно, будто между делом, не отрывая взгляда от блокнота. Кончик ручки едва заметно двигался, оставляя на бумаге тонкие линии.

Мидзуки чуть наклонила голову, словно прислушиваясь к себе, и ответила без паузы:

– У меня всегда хорошо шли точные науки: биология, химия, – голос звучал без гордости и смущения, как будто она зачитывала факт из анкеты. – Мне нужно было, чтобы всё складывалось. Чтобы можно было понять и применить.

Женщина кивнула, не перебивая, и тихо перевернула страницу.

– Я не из тех, кто чувствует интуитивно, – продолжила Мидзуки. – Мне проще, когда есть структура. Когда можно проверить себя.

В комнате повисла тишина. Сквозь неё доносился ровный, гипнотический шум дождя, и редкие шаги в коридоре за дверью.

– А медицина даёт структуру? – спросила собеседница, подняв взгляд на долю секунды.

– Не всегда, – Мидзуки чуть усмехнулась. – Но она требует дисциплины. И в ней есть чёткие рамки.

Женщина сделала пометку в блокноте.

– Это ваш выбор?

– Я поступила сама. Никто не заставлял. Но если бы вы спросили, кто первым показал, как это выглядит изнутри...

Женщина не стала подталкивать. Мидзуки опустила взгляд, медленно провела ладонью по рукаву, разглаживая невидимую складку, будто это могло отвлечь от сказанного.

– Я просто знала, что справлюсь.

Собеседница смотрела на неё спокойно, без нажима, оставляя пространство для ответа, который ещё не сформировался. Мидзуки отвела взгляд. На столе, чуть в стороне от блокнота, лежала тонкая прозрачная ручка. Она взяла её, прокрутила между пальцами, и быстро положила обратно, не сделав ни одной пометки. Её и саму начинала раздражать своя нервозность.

– Я всегда была заучкой, – сказала она наконец, выдохнув вместе со словами. – Не потому что ктото заставлял. Просто... мне было легче, когда всё можно было выучить. Когда есть правильный ответ.

Женщина чуть кивнула.

– В школе я знала расписание наизусть, помнила, кто где сидит, какие у кого оценки. Мне это давало ощущение контроля, – она замолчала. – А потом, когда началась подготовка к поступлению, всё стало ещё строже. Я вставала в шесть, учила до ночи, делала таблицы, схемы. Никто не просил. Просто... я не могла иначе.

Её не перебивали.

– Мама тогда уже работала в реанимации. Я почти её не видела. Когда она приходила домой, я слышала, как она снимает обувь в коридоре. Всё остальное – тишина.

Мидзуки провела пальцем по краю кресла.

– Иногда ловлю себя на том, что повторяю её движения. Что смотрю на людей так же, как она.

Женщина чуть наклонила голову:

– И что вы чувствуете, когда замечаете это?

– Сначала раздражение. Затем страх. И... ничего. Просто продолжаю.

Они просидели в молчании несколько долгих минут. Тишина в кабинете нарушалась лишь размеренным тиканьем настенных часов, далеко не таких громких, как те, что звучали в её сознании ранее, и лёгким шорохом бумаг, когда терапевт делала какие-то пометки в блокноте. Затем женщина плавно поднялась, подошла к небольшому столику в углу, где стоял чайник, и налила в две керамические чашки горячий чай. Аромат слабой заварки, чуть горьковатый и травянистый, мягко разлился по комнате. Она бесшумно поставила одну чашку перед Мидзуки, другую – перед собой, и снова заняла своё место.

Мидзуки чувствовала себя невероятно разбитой. Вся её голова, всё тело были тяжелыми и ватными. Она списывала это состояние на действие успокоительных препаратов, которые ей вводили, или же на общую душевную и физическую опустошённость. Но больше всего её смущал и тревожил странный пробел в памяти: она совершенно не помнила, как проводила здесь дни, чем занималась между этими сеансами. В сознании отпечатались лишь стены палаты, белый потолок и эти повторяющиеся, размеренные диалоги с женщиной. Всё остальное – еда, прогулки, процедуры – тонуло в тумане, будто её сознание намеренно стирало всё лишнее, оставляя только самое необходимое и самое тягостное.

– Иногда мне кажется, что реальность не настоящая, – тихо сказала Мидзуки.

– Попробуйте объяснить, что именно вы чувствуете.

– Всё перемешалось, – девушка провела ладонью по виску. – Иногда думаю, что всё происходящее – лишь очередное видение.

– Это естественно, – ответила женщина. – Когда человек оказывается на границе между жизнью и смертью, мозг включает особые механизмы. Он словно создаёт «порог» или «коридор», чтобы смягчить удар. В медицине это называют пограничным состоянием: резкое падение кислорода, всплеск нейромедиаторов, и восприятие перестраивается. Так психика спасает себя от разрушения.

Мидзуки усмехнулась.

– Странная защита. То, что я там увидела, никому не пожелаю пережить.

– Иногда защита выглядит пугающе, – продолжила женщина. – Но именно она позволила вам вернуться. Ваш мозг выбрал образ границы, потому что иначе было бы слишком больно. Многие описывают туннели, свет, ощущение отделённости от тела. Это не «фантазия» в простом смысле, а способ мозга удержать вас на грани, пока тело боролось.

– Значит, я действительно стояла на пороге?

– Да. И теперь память возвращает вас туда, чтобы постепенно «переписать» опыт. Это тяжело, но именно так вы снова учитесь доверять реальности.

Мидзуки замолчала. Она перевела взгляд к окну. Сегодня солнце было особенно ярким: оно подсвечивало золото на деревьях, каждая жила листа проступала тонкой сетью. Ветер едва шевелил крону, и отражения плыли по стеклу, дробясь на тёплые блики.

– Вы чувствуете, что готовы говорить об этом? – спросила женщина, её светлые волосы чуть блеснули в луче света.

– Думаю, да.

– Тогда начните с самого начала.

Девушка тяжело вздохнула, ощущая в груди знакомый укол где-то за грудной костью. Она сжала пальцы в кулаки, ногти впились в ладони, пытаясь вернуть себе контроль. Мидзуки медленно начинала понимать, что если не попытается выговорить то, что скопилось внутри, этот камень на душе не сдвинется с места, а тишина и пустота только усугубят её состояние. Все события в памяти были перепутаны, как перемешанная колода карт, некоторые образы всплывали ярко, другие тонули в тени, восстанавливать хронологию было мучительно трудно. Но, сделав ещё один глубокий вдох, она медленно начала говорить, подбирая слова с осторожностью.

– Я очнулась в мире, где Токио был... пустым. Абсолютно. Ни машин, ни людей на улицах, только тишина и ветер. А потом... появились игры. В первой пришлось отвечать на вопросы. Но если ты ошибался, если не справлялся... – Мидзуки нахмурилась, взгляд устремился в пространство перед собой, будто пытаясь разглядеть в нём детали. – Ты умирал. На месте. И таких игр было много, десятки, может, сотни. Они вроде как делились на категории... на проверку ума, силы, умения работать в команде, даже на готовность предать. Что-то такое... детали уже расплываются. Но всё это было связано с картами. Если побеждал – получал карту. И несколько дней передышки, чтобы дождаться следующей игры.

Психотерапевт слушала молча, не прерывая, лишь изредка делая лаконичные пометки в блокноте. После паузы она мягко задала вопрос, не повышая голоса:

– Вы проходили через это в одиночку?

– Да... сначала я была одна. Совершенно одна и в полном ужасе. Потом... потом я встретила Шунтаро. Мы раньше работали вместе, в кардиохирургии, я потом уволилась. И мы... мы наткнулись на отель. Там было много таких же, как мы, выживших, запуганных, потерянных... Там...

Мидзуки внезапно замолчала. В горле пересохло, а в груди, без всякой видимой причины, начал нарастать панический страх. Её руки, лежавшие на коленях, задрожали. Женщина заметила это. Не говоря ни слова, она плавно подвинула чашку с ещё тёплым чаем поближе к краю стола, в зону досягаемости девушки, предлагая этим простым жестом что-то реальное и осязаемое в момент, когда внутренний мир снова начинал рушиться.

– Расскажете о нём?

Мидзуки машинально поднесла кружку к губам, будто пытаясь выиграть секунду. Тёплая керамика согрела пальцы, и вместе с паром поднялся лёгкий аромат цитрусовой кожуры – свежий, с едва уловимой горечью. Запах был слишком знаком... В груди чтото болезненно сжалось. В памяти вспыхнуло: тень капюшона, близкое, обжигающее дыхание, тот же аромат, въевшийся в ткань. И та самая наглая ухмылка. Сердце сбилось с ритма, в виски резко ударила кровь. Она поставила кружку на стол чуть резче, чем хотела.

Девушка отвела взгляд, стараясь сосредоточиться на чём-то конкретном – на узоре скатерти, на том, как за окном тихо шуршит ветер. Но запах всё ещё держался, цепляясь за память, и от этого становилось только труднее. В голове вспыхивали странные отрывки, связанные с ним.

– Нет.

Женщина не отвела взгляд.

– Не сейчас?

Мидзуки смотрела в окно, где по стеклу медленно стекали капли, пытаясь зацепиться за их ритм, чтобы не утонуть в нахлынувшем.

– Я... пока не готова.

– Хорошо. Мы вернёмся к этому, когда вы будете готовы. Здесь можно говорить обо всём, что у вас внутри – это поможет вам почувствовать себя легче.

Девушка выдохнула, но руки так и остались сцепленными на коленях. Запах цитрусов всё ещё будто висел в воздухе, вызывая лёгкое головокружение, и ей хотелось только одного – встать и выйти, пока он не прорвал то, что она так долго держала запертым. По мере того как рассказ медленно продвигался вперёд, из глубины памяти начали всплывать не просто воспоминания, а целые обрывки ощущений – резкий запах крови, тяжесть незнакомого оружия в собственных руках, звуки, которые невозможно было описать словами. Мидзуки уже не помнила, на сколько именно сеансов растянулась эта болезненная исповедь – дни в больнице сливались в одно монотонное пятно. Однако она отчётливо запомнила один конкретный момент, когда паника накрыла её с такой внезапной и абсолютной силой, что физически перехватило дыхание.

Горло сжалось, будто его обхватила тугая, невидимая петля, воздух перестал поступать в лёгкие. Внезапный, животный ужас вылился в неконтролируемое действие – она начала царапать ногтями кожу на собственной шее, отчаянно пытаясь сорвать эти воображаемые удушающие верёвки. Терапевт мгновенно отреагировала, её спокойный голос пробивался сквозь нарастающий шум в ушах, а осторожные руки пытались мягко удержать её порывистые движения. Приступ отступил так же внезапно, как и начался, оставив после себя лишь дрожь в конечностях, царапины на коже и чувство полного изнеможения.

После этого инцидента, уже на следующей встрече, женщина предложила провести сеанс не в кабинете с закрытыми шторами, а вечером, в небольшом кафе на территории больницы. «Смена обстановки и немного свежего воздуха иногда помогают лучше любых слов», – мягко пояснила она. Мидзуки, всё ещё ощущая на шее следы от собственных ногтей, молча согласилась. Теперь она прилагала сознательные усилия, чтобы вести себя сдержанно и адекватно, стараясь не давать волю нарастающему внутреннему хаосу. Но тревога всё равно время от времени брала верх, заставляя её руки сжиматься в бесполезных кулаках, а взгляд – теряться в пространстве, ловя несуществующие угрозы в тени деревьев.

Парень за соседним столиком громко спорил с кем-то по телефону, его голос резал слух, но Мидзуки старалась не обращать внимания. Она смотрела в окно, зачарованная картиной: первые снежинки спускались с непроглядной ночной темноты. Одни тут же таяли, едва коснувшись мокрого асфальта, другие задерживались на мгновение дольше, цепляясь за холодное стекло. Это было гипнотизирующе. Суета города – неоновые вывески, шум моторов, отдаленный гул поезда, будто бы приглушилась, уступив место этому зрелищу.

– Он бы назвал это самокопанием, – сказала она, не оборачиваясь. – Бесполезной тратой времени.

– А вы как считаете?

Девушка сжала в кармане пальто запутанные наушники. Тонкие провода сплелись в тугой, непослушный узел – точная метафора её собственных мыслей.

– Я не знаю, что считаю. Я... не умею с этим работать. С этими мыслями. Они просто есть, – Мидзуки обернулась и указала на вазочку посреди стола. – Это печенье вкусное?

Женщина напротив слегка улыбнулась и придвинула вазочку.

– Вы много жестикулируете. Хотите сегодня обсудить что-то конкретное?

Мидзуки посмотрела на свою руку, сжимавшую край стола, и разжала пальцы.

– Знаете, я ведь не знаю, каково это – чтобы тебя ждали, – слова вырвались неожиданно.

К столику в самом углу, затерянному в полумраке, подошла официантка. Она беззвучно расставила две дымящиеся чашки, мило улыбнулась и, бросив стандартное «Хорошего вечера», растворилась так же быстро, как и появилась. Мидзуки машинально ответила той же монетой – натянутой, дежурной улыбкой. Пальцы сами обхватили теплый фарфор, она сделала глоток. Горечь мгновенно разлилась по языку, заставив чуть сморщиться. Зачем она снова заказала кофе, если теперь всегда пьет только чай?

– В последнее время со мной часто такое случается. Сначала тишина. Пустота. А потом... прорывает. И всегда невпопад. Не с теми людьми. Не в то время.

– А с кем бы это было «впопад»?

Минуту назад ответ был бы готов сорваться с губ: «С ним». Но сейчас одно лишь воспоминание о нем отозвалось в груди чем-то колючим. Именно он, сам того не желая, разрушил плотину её самоконтроля, и теперь сквозь пролом хлынуло всё, что она так тщательно подавляла.

– Не знаю, – девушка снова сжала наушники в кармане. – Наверное, ни с кем.

За окном замигал неоновый знак аптеки. Красный, зеленый, снова красный.

– Я всегда обходилась без этого. Без ожидания. Без... этой потребности в другом человеке. Это ведь ненормально, да? – она вдруг посмотрела на женщину прямо. – Так долго жить и не понимать, каково это.

– Что именно вы хотите понять?

– Как это – когда тебя встречают у двери. Когда засыпаешь и знаешь, что утром увидишь его лицо. Когда ссоришься, а потом миришься... – её голос дрогнул. – Я не умею мириться. Я умею уходить. Или меня бросают.

– Вы сейчас говорите так, будто это уже случилось. Будто вы уже ждёте кого-то у двери. Может ответ есть в самой мысли об этом?

Мидзуки резко вдохнула. Да. Именно так. Где-то в глубине уже рождался образ: она стоит у двери и на той стороне слышатся шаги. От этой картины свело живот. Ей было до тошноты страшно. И так же, до головокружения, хотелось, чтобы эта дверь открылась. Этот живой, режущий страх был самым острым чувством, которое она испытывала за все эти серые годы.

– Но вы ведь понимаете, что далеко не все наши чувства и надежды, даже самые сильные, находят отклик в реальности?

– Да, я это прекрасно понимаю, – Мидзуки вздохнула. – Шунтаро никогда не ответит на мои чувства. Всё, что было между нами... оно осталось там, в Пограничье. Он даже не пытался узнать, где я сейчас и что со мной, когда мы вернулись. А из-за того, что я здесь, в этих стенах, и сама не представляю, что с ним происходит.

Психотерапевт посмотрела на неё долгим, оценивающим взглядом, в котором мелькнула тень чего-то сложного.

– Вы возвращаетесь к мыслям о нём с заметной регулярностью. Это не вызывает у вас болезненных ощущений? Не провоцирует неприятных или травмирующих воспоминаний?

Мидзуки опустила глаза и принялась нервно переплетать пальцы, сжимая и разжимая их, наблюдая за этим механическим движением, будто оно могло отвлечь её от вопроса.

– Я чувствую... тоску. Постоянную. Но я не могу до конца понять, откуда она берётся. Он совершал много плохого, это правда. Но никогда – в мою сторону. Ни разу. То предательство, о котором вы, наверное, думаете... в том мире оно было вызвано обстоятельствами, необходимостью выбора. У меня здесь было достаточно времени, чтобы всё обдумать, а наши беседы заставляют вспоминать каждую деталь. Казалось бы, нет никакой проблемы – связаться с ним, поговорить, всё выяснить. Но что-то внутри меня сопротивляется, как будто существует невидимый, но непреодолимый барьер. Я помню наши последние слова... он сказал, что мы обязательно всё обсудим позже. А в итоге...

– Скажите, а разве даже его предательство, пусть и вынужденное, не заставляет вас усомниться в своих чувствах? Если бы его чувства к вам были бы хоть в чём-то схожи с вашими, считаете ли вы, что он поступил бы именно так? Если бы он действительно любил вас так же, как вы его?

Мидзуки замерла, пальцы остановились в неестественном переплетении.

– Это не... не любовь, – наконец выдохнула она неуверенно. – Я просто чувствую сильную привязанность. Очень сильную. Я бы назвала это иначе, будь дело действительно в любви. Я думала... что пройдя через весь этот кошмар вместе, учитывая всё, что он говорил и что было между нами... у этого могло быть продолжение. Но в последнее время мне стали мерещиться странные образы. Будто он... будто он умирает. В луже крови, посреди одной из тех игр. Раньше меня тоже мучили кошмары, но сейчас они стали появляться слишком часто и слишком... ярко.

Женщина наклонилась чуть вперёд, её выражение лица стало ещё более сосредоточенным.

– Вы не допускали мысли, что это могут быть вовсе не кошмары? Что это, возможно, не сновидения, а что-то иное?

Мидзуки резко нахмурилась, брови сдвинулись, а взгляд стал отстранённым.

– Нет. Он жив.

Трудно было сказать, сколько именно времени прошло – возможно, пара дней, а может, неделя, или даже месяц. Время в стенах этого места потеряло свою привычную структуру. Для Мидзуки её существование стало похожим на тяжёлый, нескончаемый сон, лишённый настоящего отдыха. Каждый новый день приносил с собой ту же самую процедуру: размеренные беседы, во время которых её мягко заставляли копаться в самых болезненных уголках памяти.

Эти сеансы стали напоминать своеобразную хирургическую операцию без анестезии. Каждым вопросом, каждым возвращением к деталям, психотерапевт будто вскрывала её заново, прикасаясь к незажившим ранам, а затем, закончив, оставляла их приоткрытыми, лишь слегка прикрывая наспех, чтобы на следующий день продолжить. Возникало ощущение, будто её грудную клетку разрезают снова и снова, заставляя смотреть на то, что скрыто внутри, а потом грубо зашивают, не давая ничему по-настоящему затянуться. Чувство постоянной, изматывающей душевной боли стало её новой, унылой нормой, на фоне которой даже физическая слабость казалась чем-то второстепенным и незначительным.

– Вы бы хотели вернуться туда?

Девушка медленно подняла глаза, и её взгляд, вместо того чтобы встретиться с собеседницей, неспешно поплыл вдоль рядов книжных полок, заставленных аккуратными переплетами в сдержанных коричневых и тёмно-синих тонах. Он задержался на зелени неприхотливого филодендрона, чьи листья отбрасывали на паркет лёгкие, расплывчатые тени, потом скользнул по строгим линиям абстрактной гравюры на стене, будто она искала в этих знакомых предметах точку опоры, оттягивая неизбежный момент ответа. Её пальцы бессознательно сжали край мягкого велюрового чехла на кресле.

– Что? Зачем?

– Вы многое рассказываете так, будто жалеете, – продолжила женщина, не меняя анализирующего тона, и сложила руки на коленях. – И складывается впечатление, что, окажись вы снова в том времени и в том месте, то выбрали бы другой путь. Будто у вас есть теперь понимание, как всё могло сложиться иначе, если бы... – она намеренно сделала длинную, выразительную паузу, слегка наклонив голову и уступая девушке всё пространство комнаты для её устремившихся куда-то вглубь себя мыслей.

Мидзуки долго молчала.

– Иначе? – наконец произнесла она. – Чтобы что поменять? Чтобы потратить ещё больше сил, пытаясь быть другой, когда вокруг не оставалось ничего, что поощряло бы это? Вы говорите, как будто у меня был выбор из множества вариантов. У меня был выбор между жестокостью, направленной во имя выживания, и жестокостью, которая разъедала бы меня саму изнутри, день за днём. Я не жалею о выбранном пути. Я жалею о том, что такие пути вообще существовали, что обстоятельства свели всё к подобной дилемме.

Она замолчала, собираясь с мыслями, а её собеседница лишь слегка склонила голову, терпеливо ожидая и не нарушая тишину, которая сгустилась в кабинете, наполнив пространство между ними.

– Там, в этом вакууме... где не было ни правил, ни привычных последствий, – голос её стал тише, но при этом удивительно чётким, – люди обнажались до самой своей сути, до голого скелета личности. И эта суть у большинства оказалась ужасающе простой и примитивной: инстинкт и возможность. Инстинкт – выжить любой ценой, оттолкнуть, забрать, откусить. Возможность – взять то, что плохо лежит, или сломать того, кто слабее, просто потому что можешь, и это не повлечёт за собой ни осуждения, ни расплаты. Я не просто рассмотрела эту наготу в других. Я видела, как доброта, которую человек десятилетиями в себе выращивал, словно редкий цветок, испарялась за считанные дни, стоило лишь исчезнуть полиции, судам, соседским сплетням – всей этой тонкой, хрупкой плёнке цивилизации, которая сдерживала звериное нутро. И жестокость... она была такой обыденной. Как чихнуть или почесаться, без раздумий и сожалений. Вот это и было самым страшным. Не вспышки ярости, а рутинная бесчеловечность.

В кабинете повисла тяжёлая тишина, в которой отчётливо слышалось тиканье часов и далёкий гул города за окном.

– Но всё же, если бы сейчас, с вашим нынешним пониманием, была возможность вернуться обратно в ту точку, вы сделали бы тот же выбор?

Мидзуки медленно перевела взгляд на собеседницу, и в её глазах промелькнула тень усталого недоумения.

– Вы задаёте странные вопросы...

Женщина тяжело вздохнула. Сегодня был один из самых сложных сеансов за всё время.

– Когда меня выпустят? Рука уже зажила, я бы хотела начать реабилитацию и встретится с Шунтаро.

– Думаю, скоро. Скажите, вы до сих пор считаете, что Шунтаро действительно жив?

– Что за глупые вопросы? Конечно. С чего мне считать его мёртвым?

– Он мёртв.

Мидзуки сидела напротив, её широко раскрытые глаза выражали абсолютное непонимание, смешанное с нарастающим ужасом.

– Что вы... что вы несёте... – голос стал тише, девушка инстинктивно начала оглядываться по сторонам, будто ища подтверждения, что всё вокруг реально. – Вы понимаете, что не можете так говорить? Это неправильно.

– Послушайте, госпожа Мидори, – женщина, сидевшая напротив в строгом деловом костюме, наклонилась чуть ближе через стол. – Мы с вами работаем уже не первый день. И прогресса... честно говоря, почти нет. Нам пора начать называть вещи своими именами. Нельзя бесконечно держать в себе всё, что случилось. Это не помогает.

Мидзуки не понимала, что происходит. Почему эта женщина говорит такие вещи? На каком основании? Её взгляд забегал по кабинету, пытаясь зацепиться за детали: нейтральные, успокаивающие пейзажи в простых рамках на стенах, большое окно, плотно задернутое светонепроницаемыми шторами, лишая комнату естественного света. Она даже опустила глаза на щель под дверью, где виднелась яркая, ровная полоска света из освещённого коридора.

– Так нельзя, – прошептала она почти беззвучно. – Нельзя так говорить...

Женщина тихо вздохнула.

– Я понимаю насколько это тяжело осознать. Он был вам очень дорог. Вся та катастрофа... она унесла слишком много жизней. Но вы живы, и это уже чудо. Вы физически восстановитесь и, я уверена, даже сможете вернуться к работе. Но ваша душа... она получила глубокую травму, трещину, и ей сейчас нужна соответствующая помощь, чтобы начать заживать. Вы же сами врач и должны понимать, что без должного лечения пациенту не помочь.

Мидзуки опустила взгляд на себя. Она с удивлением обнаружила, что на ней нет привычной тёмной кофты и джинсов. Вместо них – свободная, мягкая одежда из белой хлопковой ткани, фасон которой смутно напоминал её собственную рабочую униформу. Только та форма была тёмно-синей, а эта... была кристально белой...

– Где я нахожусь? – отчуждённо спросила девушка.

Женщина на противоположной стороне стола едва заметно кивнула, на её губах появилась тень ободряющей, профессиональной улыбки.

– Вы начинаете задавать правильные вопросы. Так держать, – она спокойно налила воды из кувшина в стеклянный стакан и плавно протянула его через стол. – Не бойтесь. Выпейте, это поможет немного успокоится.

Мидзуки машинально приняла стакан, чувствуя, как руки неконтролируемо дрожат, заставляя воду колыхаться у самых краёв.

– Вы находитесь в Больнице Токийского университета, – мягко произнесла женщина. – В психиатрическом отделении. Вы в безопасности.

Девушка вжалась руками в кресло, резко подняла взгляд и нахмурилась.

– Когда вы... успели надеть халат?...

– Я всегда в нём была. Я же ваш врач.

– Но это невозможно... – в её голосе зазвучали давно забытые, но узнаваемые нотки нарастающей паники. – Вы были в другом... в костюме, не в халате. И волосы... у вас были волосы другого цвета, светлее. Какой сегодня день? Скажите мне. Какой сейчас месяц? И... какой год?

Дыхание участилось, пальцы вцепились в край кресла, суставы побелели. Взгляд метался по кабинету, будто впервые видя его обстановку и находя в ней что-то пугающе несоответствующее. Психотерапевт, не меняя своего спокойного, отстранённого выражения, молча наблюдала за этой внезапной вспышкой. Затем она плавно наклонилась, открыла нижний ящик своего рабочего стола и достала оттуда небольшой пластиковый контейнер с препаратами.

– Знаете, я всегда стараюсь максимально долго обходиться без фармакологической поддержки, – заговорила она своим ровным, профессиональным голосом, укладывая предметы на стол. – Но сейчас я вижу, что ваше состояние требует более серьёзного вмешательства. Вы демонстрируете острую реакцию на травматические воспоминания, которые сами же и описываете, но при этом оказываете активное внутреннее сопротивление процессу терапии. Вы не хотите, или, возможно, не можете, позволить себе принять помощь и начать движение вперёд. Медикаменты помогут снизить уровень тревоги и создать более устойчивую основу для нашей дальнейшей работы.

– Вы сумасшедшая?

– Не стоит прибегать к таким резким выражениям.

– А как иначе реагировать на всё это? – Мидзуки повысила голос, нервы были натянуты как струны. – Мы с вами встречаемся уже несколько месяцев и с каждым разом у меня крепнет ощущение, что безумие медленно окутывает либо меня, либо вас, – она резко умолкла, взгляд упал на прядь волос психолога. – Что с вашим цветом? Когда вы успели стать брюнеткой?

Психиатр сделала глубокий, усталый вдох.

– Давайте не будем отвлекаться на мои волосы. Сейчас важно другое – вам необходимо окончательно примириться с реальностью и с собственными воспоминаниями. Всё это время вы подробно описывали мне другой мир, куда, как вам кажется, попали после катастрофы, – смертельные игры, борьбу за выживание в безумной реальности. Но медицинские факты неопровержимы: ваше сердце остановилось всего на минуту. Врачи смогли его запустить. Всё остальное – это работа сознания, оказавшегося на самой грани.

– Я отлично помню, о чём мы говорили, не нужно начинать сначала, – отрезала Мидзуки.

Девушка отвернулась, взгляд уперся в плотную ткань штор, скрывавших окно. Пальцы невольно впились в обивку подлокотников кресла. В правой руке, словно эхо, отозвалась тупая, ноющая боль – старый перелом, который служил безжалостным доказательством того, что катастрофа была наяву.

– Постарайтесь понять, я не ваш враг.

– Я начинаю в этом всё больше сомневаться, – прошептала Мидзуки, не глядя на неё.

– Вас направили сюда, чтобы помочь вернуться к нормальной жизни. Никто не желает вам зла. То, что вы пережили, – не бред и не вымысел в обычном смысле. Когда мозг оказывается в пограничном состоянии между жизнью и смертью, когда тело отключено, а сознание ещё цепляется, он может создавать целые миры, невероятно детальные и логичные. Это его последний, отчаянный способ справиться с невыносимым шоком и болью, укрыться там, где есть шанс на выживание и контроль. Ваш разум не сошёл с ума – он просто боролся за вас всеми доступными ему способами.

– Но они же все живы... – прошептала девушка. – Я точно это знаю. Их лица, их голоса... Шунтаро был со мной до самого конца. Такого мой мозг не смог бы просто придумать из ничего, я даже фантастические книги никогда не читала, меня они никогда не интересовали. Вы намеренно всё усложняете, пытаетесь запутать и сломать.

Психиатр молча вздохнула, поставив стакан с водой на низкий столик.

– Хорошо, – сказала она, складывая руки на коленях. – Давайте попробуем ещё раз, очень медленно и внимательно, восстановить в памяти последние события того мира, который вы так ясно помните. Не торопитесь. Просто опишите, что было.

Память нахлынула обрывками.
Тот день.
Улицы в обломках.
Он появился в конце – Король Пик.
Стрельба, взрывы, пыль.
Бегство вдоль стен.
Куина падает, Усаги хватается за бок, Анн ползёт, раненная в бедро.
Шунтаро толкает её в проём арки.
Ослепительная вспышка и его отбрасывает взрывной волной.
Он лежит у стены.
Не двигается.
Холодная кожа, закрытые глаза.
Она трясёт его, кричит, но слышит только звон в ушах.
Своя ладонь в липкой крови.
Его кофта – тёмное пятно.
Алая лужа растёт на асфальте.
Сердце сжалось.
Воздух перехватило.
Он мёртв...
Шунтаро...
Мёртв.

Девушка хотела выпить воды, но стакан выпал из её рук, разбившись на осколки. Теперь Мидзуки била дрожь всепоглощающей безысходности. Она потеряла ориентацию во времени и пространстве, не понимая, где находится сейчас, в этом тихом, пахнущем книгами и деревом кабинете, или там, где буквально только что была. Она не знала, что делать дальше: сделать шаг, произнести слово или просто исчезнуть, растворившись в нахлынувшем, где не было ни звуков, ни смысла, только стена воспоминания, которое не отпускало.

– Это... какой-то бред. Я... не могу этого помнить так отчётливо, – голос Мидзуки прерывался, взгляд, полный смятения и недоверия, устремился на женщину. – Вы что-то добавляли мне в пищу или воду?

– Я не делала ничего подобного. Это ваша собственная память, госпожа Мидори. Она постепенно возвращается.

Мидзуки резко поднялась со стула, взгляд упал на осколки стекла на полу. Она быстро наклонилась, схватила самый крупный, острый обломок и, развернувшись, направила его в сторону женщины. Та не сделала ни шага назад, лишь странно улыбнулась.

– Где он похоронен? Я должна увидеть это сама. Своими глазами.

Вместо ответа женщина медленно протянула ей пластиковый блистер с несколькими продолговатыми таблетками незнакомого вида.

– Примите это. Это поможет унять боль. Ваше сердце испытывает колоссальную нагрузку, особенно после того, как оно уже однажды остановилось. Вам нельзя так волноваться.

Мидзуки, не отпуская осколка, левой рукой выхватила блистер и сжала его в кулаке.

– Я спрашиваю в последний раз. Где он похоронен?

– Там же, где и все остальные жертвы катастрофы, – ответила женщина. – Недалеко от Сибуи построен общий мемориал. Но если вы сейчас уйдёте отсюда, следующая наша беседа будет проходить уже в другом месте и с другими специалистами. Успокойтесь. Давайте продолжим работу.

– Мне плевать, что будет дальше. Не пытайтесь меня остановить или последовать за мной. Я не буду себя контролировать.

Мидзуки начала медленно, пятясь, отступать к двери, не сводя глаз с терапевта. Та, по-прежнему странно улыбаясь, скрестила руки на груди и не предпринимала никаких действий. Дверь, к удивлению девушки, оказалась не заперта – ручка поддалась легко.

– Ненормальная... – прошептала Мидзуки уже за порогом, всё ещё сжимая в одной руке острый осколок, а в другой – смятый блистер с таблетками.

Девушка сорвалась с места и бросилась бежать по длинным, безлюдным коридорам больницы. На её пути не попался ни один санитар, ни медсестра, ни даже другой пациент – огромное здание казалось застывшим в полной тишине, будто всё это время в нём находились только они вдвоём с той женщиной. Мидзуки на ходу сунула в карман штанов смятый блистер с таблетками, даже не взглянув на название, а острый осколок стекла швырнула в сторону, туда, где стояли пустые каталки.

Сердце колотилось с такой силой, что каждый удар отдавался болью в висках, а в ушах стоял навязчивый, ритмичный стук – точная копия звука тех настенных часов из кабинета, будто они преследовали её, не желая отпускать. Она изо всех сил пыталась убедить себя, что всё происходящее – обман, долгий и мучительный сон, из которого ей срочно нужно пробудиться. Мысли путались: Мидзуки не могла вспомнить смену дня и ночи за всё время, проведённое здесь, казалось, будто от первого сеанса до этого побега прошло всего несколько часов, а не недель.

Выскочив на улицу, она резко остановилась, переводя дух и осматриваясь. Кругом также не было ни души – ни прохожих, ни машин, ни даже случайных птиц. Та же гнетущая, неестественная пустота, что и в её воспоминаниях о Пограничье. Не раздумывая больше, она снова бросилась вперёд, бежала по тротуару, не выбирая направления, просто бежала прочь от этого места.

Стук часов в голове не умолкал, а боль в груди нарастала. Но одно чувство было сильнее страха и отчаяния: абсолютная, непоколебимая уверенность в том, что женщина ей солгала. Шунтаро жив. Всё, что она «вспомнила» – чудовищный бред. И уж точно они с ним никогда не пошли бы на встречу с Королём Пик с теми ранами. Это было невозможно.

Из последних сил она добежала до Сибуи, ноги сами собой вынесли её на знаменитый перекрёсток. Но вместо привычного хаотичного движения, огней и шума, её встретила абсолютная тишина. Самый загруженный перекрёсток Токио был пуст. Ни единой машины, ни одного пешехода, ни даже мигающего сигнала светофора. Только ветер гонял по асфальту бумажный мусор и опавшие листья. Эта мертвая пустота, так похожая на те кошмары, сдавила горло ледяным ужасом, но она не остановилась.

Она бежала вперёд, подчиняясь лишь смутному внутреннему импульсу, и вскоре перед ней действительно возник мемориал. Он представлял собой обширное поле из одинаковых, простых гранитных плит, ровными рядами уходящее вдаль. Сердце бешено колотилось, дыхание срывалось. Мидзуки, как одержимая, бросилась к первому ряду. Она падала на колени перед каждой плитой, стирая ладонью пыль с гравировки, губы беззвучно шептали чужие имена и даты. Она искала опровержение, искала доказательство, что это всё – ошибка или чудовищная ложь.

Сначала нашла Куину. Чёткая надпись на камне, даты жизни. Потом, несколькими рядами дальше, наткнулась на имя Анн. Пальцы дрожали, когда девушка провела по буквам, оставляя на камне влажный след. Каждая найденная фамилия вбивала в сознание новый гвоздь отчаяния. И вот, в самом дальнем углу мемориала, почти у ограды, взгляд упал на ту плиту, которую её душа отчаянно надеялась не найти. Ноги подкосились, и она рухнула на землю перед ней. Там было его имя. Рядом – те же даты, что и у остальных.

Мидзуки сидела на холодной земле, уставившись на эти буквы, пока реальность, от которой она так долго бежала в больничных стенах и в собственных иллюзиях, не обрушилась на неё всей своей тяжестью. Часы в голове наконец остановились. Слёзы текли по щекам молча, просто переполняя глаза и оставляя влажные тропинки на запылённой коже. Он и правда был мёртв. Всё, что звучало в том кабинете под видом больной фантазии, оказалось горькой правдой. Она действительно могла сойти с ума после катастрофы, её сознание могло выстроить целую защитную крепость из выдумок, но это ничего не меняло. Его имя и фамилия, выгравированные на этом камне, говорили сами за себя.

Девушка прикрыла рот ладонью, пытаясь сдержать рвущиеся наружу рыдания, но они давили на горло изнутри, превращая дыхание в прерывистые, болезненные спазмы. Грудь сжимала удушающая боль, а сердце, казалось, разрывалось на крошечные, острые осколки, каждый из которых вонзался в неё изнутри.

– Прости, – прошептала она. – Прости, что я ничего не смогла сделать. Прости, что не сказала тебе всего, что копилось столько времени, Шунтаро.

Она спрятала лицо в ладонях и наконец дала волю слезам, от которых тряслось всё тело. Душевная боль была настолько сильной, что затмевала всё остальное.

– Ты стал самым дорогим человеком. Я понимаю, что ты уже не услышишь этих слов, что ничего не повернуть назад. Но я хочу, чтобы ты знал. Я безумно по тебе скучаю. Я не виню тебя ни в чём – ни в одном твоём поступке, ни в том, каким ты был, – она говорила, захлёбываясь слезами, слова путались и выходили с трудом. – Виню только себя. За то, что убегала. От себя, от тебя, от всего этого. Я знаю, что я тоже была для тебя важна. Даже если ты никогда этого не произнёс вслух. Я знаю, как тебе было тяжело всю жизнь, знаю, что внутри ты был таким же сломленным...

Она сжалась в комок на земле рядом с плитой, прижав лоб к коленям, стараясь стать меньше, незаметнее, чтобы боль хоть немного отступила.

– Ты был лучшим, что случилось со мной в этой дерьмовой жизни, Шунтаро. И я ненавижу тебя за то, что ты мёртв!

Она плакала бесконечно долго, пока слёзы не высохли сами собой, оставив после себя лишь разбитую пустоту в голове и нестерпимое жжение под веками. Плечи ещё подрагивали от подавленных рыданий. Она не представляла, что делать дальше, как существовать с этой кровавой раной на месте сердца. Пальцы, двигаясь почти автоматически, нащупали в кармане смятый пластиковый блистер. Боль внутри была настолько острой, что мысли о том, чтобы её заглушить, стали единственным решением. Иначе сердце, и без того измученное, просто разорвётся. Дрожащей рукой высыпала все таблетки себе на ладонь. Она уже поднесла их ко рту, когда вдруг на плечо легла чужая рука, заставив сильно вздрогнуть.

– Не делай этого.

Мидзуки резко вскинула голову и отшатнулась, больно ударившись затылком о гранитную плиту. Слёзы хлынули из глаз с новой силой, смешиваясь с пылью на лице.

– Ты что, не видишь? – девушка истерично рассмеялась. – Я же сошла с ума. Я всё выдумала.

Он сидел перед ней на корточках, его фигура отбрасывала слабую тень в предвечернем свете. Шунтаро смотрел прямо на неё, но его глаза теперь казались абсолютно пустыми.

– Ещё не всё потеряно.

– Да о чём ты? – выкрикнула Мидзуки. – Тебя здесь нет! Ты умер! Я больная, ты не понимаешь?! Что мне теперь делать?!

Он чуть сильнее сжал её плечо. На его бледном и нездоровом лице промелькнуло что-то похожее на боль, мужчина нахмурился, как будто через силу сосредотачиваясь.

– Проснуться, – сказал Шунтаро и с его губ потекла алая струйка крови.

***

Здесь царила абсолютная тьма. Голова раскалывалась. Мидзуки, поморщившись, сжала ладонями виски, словно пытаясь удержать черепную коробку от распада на части. Она попробовала сосредоточиться, но мысли ускользали. Сколько времени прошло? Минута, час или целая вечность? Поверхность напоминала гладкий пол, но пальцы не могли уловить привычной фактуры дерева или плитки. Пришлось опустить руки и осторожно повести ладонями вокруг себя, пытаясь на ощупь восстановить силуэт пространства, которое отказывалось подчиняться зрению. Воздух пробирал до костей, заставляя часто стучать зубами. Внезапно, когда она уже отчаялась найти хоть какой-то ориентир, лоб уперся в преграду. Мидзуки замерла, боясь спугнуть эту единственную зацепку, и медленно подняла руку. Пальцы побежали вверх, нащупывая ровную вертикальную плоскость, затем скользнули в сторону и наткнулись на тонкий зазор. Еще немного и ладонь легла на металлическую ручку. Это дверь.

– Что за чертовщина... Где я? – прошептала девушка.

Дверь открылась с тихим скрипом, в лицо ударил ослепительно-яркий свет. Мидзуки машинально вскинула ладонь, заслоняясь от режущей глаза вспышки, веки сомкнулись сами собой, не в силах выдержать этот безжалостный поток. А затем откуда-то донесся голос, от неожиданности девушка опустила руку, заставляя себя смотреть вперед. Она попробовала подняться, опираясь ладонью о пол, колени отозвались слабостью, а в висках снова запульсировала тупая боль. Глаза привыкали медленно, а пространство проявлялось постепенно, будто фотография в проявителе – сначала размытые пятна, затем контуры, и только потом очертания предметов.

Она узнала эту комнату. Вернее, ей так показалось на мгновение. Все здесь словно залило густым туманом. Комната оказалась небольшой, даже слегка тесной. У стены темнел шкаф, рядом стояла аккуратно заправленная кровать с высоким изголовьем, а в углу примостился письменный стол. Над ним висели вырезки – страницы из журналов и репродукции, приколотые прямо к обоям внахлест, словно их собирали долго и бережно. Мидзуки узнала Ван Гога, Климта, Мунка – лица, искаженные гримасами, текучие формы, застывший крик.

Она шагнула к столу, коснулась пальцами выключателя настольной лампы и теплый желтоватый свет разлился по столешнице, резко контрастируя с мертвенной белизной из коридора. Ящики открывались с неохотой, туго ходили на старых деревянных направляющих. В первом лежал пузырек туши с засохшими потеками у горлышка и стопка чистых листов, ни один из которых не был исписан или хотя бы тронут карандашом. Во втором ящике теснились медицинские журналы и потрепанные книги в плотных обложках, названия которых говорили о чем-то сложном, взрослом, совершенно не предназначенном для детских рук. Третий ящик оказался заполнен школьными учебниками для начальных классов.

Мидзуки нахмурилась, медленно обводя взглядом комнату. Здесь определенно была детская – кровать, стол, шкаф, даже книги выдавали возраст предполагаемого хозяина. Но игрушек не было. Ни плюшевых медведей с потертыми ушами, ни пластиковых роботов, ни кукол, ни даже забытой на полу машинки. Ни наклеек на дверцах шкафа, ни рисунков, прикрепленных к стене кнопками. Ей стало ужасно некомфортно от странного, давящего ощущения в груди – сердце больно кольнуло где-то под рёбрами и этот след не проходил, расползаясь глубже, оседая внизу живота. Девушка резко обернулась, но дверь, в которую она, кажется, только что вошла, бесследно исчезла. На её месте теперь проступало высокое окно, лёгкий сквозняк чуть покачивал длинные занавески, отчего по комнате медленно двигались бледные полосы лунного света, то вытягиваясь, то почти исчезая в темноте углов. Где-то совсем рядом раздался чужой голос, затем резкий вскрик, и следом – стук упавшего предмета, который с протяжным скрежетом проехался по полу, прежде чем затихнуть.

Мидзуки обернулась. За дверью, единственной ведущей из этой комнаты, теперь виднелась тонкая, дрожащая полоска тёплого жёлтого света. Он просачивался в щель, ложился на порог неровной линией и слегка пульсировал, словно живой. Девушка пыталась ухватиться хоть за одну внятную мысль: как она здесь оказалась, как её зовут, что она вообще должна сейчас чувствовать. Но всё распадалось, ускользало, оставляя лишь это беспокойство и странную пустоту в висках, где обычно рождаются воспоминания.

Она сделала шаг к двери и положила ладонь на ручку. И в ту же секунду пальцы неудержимо задрожали, по коже пробежала противная, колючая дрожь, а горло резко сдавило так туго, словно на него накинули верёвку и медленно затянули узел. Мидзуки рвано втянула воздух ртом, но он почти не проходил, застревая где-то в гортани. Она вцепилась пальцами в шею, пытаясь оторвать от себя невидимую петлю, но пальцы лишь скользили по собственной коже, не находя за что зацепиться. Дышать становилось невозможно, однако нажать на ручку она по-прежнему не могла – рука замерла в дюйме от неё, словно мозг выставил перед ней прозрачную, но непроницаемую стену, кричащую об опасности, которая ждёт сразу за порогом.

Мидзуки беззвучно выругалась сквозь стиснутые зубы, превозмогая дрожь в запястье, но всё же надавила на ручку. Снаружи её встретил длинный тёмный коридор – настолько узкий, что, вытянув руки, она могла бы коснуться обеих стен одновременно. В самом конце, у самого пола, тускло светила небольшая лампа без абажура, её жёлтое пятно расплывалось по паркету неровным кругом, не доставая до стен и не рассеивая тьму вокруг. Девушка прищурилась, пытаясь разглядеть, что находится там, за светом, но тени оставались слишком плотными, словно не хотели её пропускать. Она двинулась вперёд, стараясь ступать бесшумно, но ноги словно увязали в полу, будто старый паркет становился вязким под подошвами.

Верёвка на шее не ослабевала ни на мгновение. Мидзуки дышала часто и поверхностно, воздух проходил в лёгкие с трудом, оставляя в горле саднящий холод. Но она продолжала идти. Откуда-то из-под рёбер стала подниматься злость от которой сводило челюсть. На что? На ситуацию, в которой она оказалась? На то, что не может вспомнить собственного имени и того, как выглядит её лицо? Наверное, на всё сразу.

Чем ближе она подходила, тем отчётливее проступали детали. Комнатка оказалась небольшой, похожей на гостиную. У стены стоял диван с высокой спинкой, обитый светлым бархатом, на котором там и тут виднелись потёртости. У окна, занавешенного плотной шторой, приставлено кресло с деревянными подлокотниками, рядом – низкий стеклянный столик, на котором стояла пустая чашка с тёмным ободком внутри. В углу расположился стеллаж с книгами, а посреди комнаты, на светлом ковре с длинным ворсом, на коленях сидела женщина. Она смотрела в пол, не поднимая головы, её плечи были опущены так низко, словно на них лежало что-то очень тяжёлое.

Мидзуки остановилась на пороге, не решаясь переступить. Она смотрела на женщину, пытаясь понять, знает ли её, нужна ли здесь помощь, или её появление только сделает хуже. В горле снова сдавило, сильнее прежнего.

– Ты должна была сидеть в комнате и не высовываться, – раздалось за спиной.

От этого голоса по позвоночнику пробежал неприятный холодок. Мидзуки резко обернулась. В темноте коридора, прислонившись плечом к стене, стоял мужчина. Лица было не разобрать – свет из комнаты падал на неё, оставляя его в тени, но силуэт показался до боли знакомым. Она не могла вспомнить, где видела его раньше, но тело уже напряглось, готовое к чему-то неприятному.

Он оттолкнулся от стены и сделал шаг вперёд. Затем ещё один. Мидзуки почувствовала, как ей приходится задирать голову, чтобы смотреть на него. То ли он становился выше с каждым движением, то ли она сама словно уменьшалась, сжимаясь под его взглядом.

– Ты здесь лишняя, ты ведь это понимаешь? – спросил он, останавливаясь почти вплотную. – Зачем ты вышла? Хочешь ещё раз напомнить нам о своей ошибке?

– Вы... кто?

Мужчина медленно наклонился, свет наконец скользнул по его лицу, проявив черты, которые Мидзуки узнала сразу всем телом, ещё до того, как сознание успело подобрать имя. Она отшатнулась, спиной наткнувшись на корешки книг на стеллаже, и опустила голову, не в силах больше смотреть на него. Она вспомнила, где находится. Вспомнила, кто она.

– Исчезни, – сказал он. Голос был уставший, будто он повторял это не в первый и не в десятый раз. – Сделай так, чтобы мы тебя никогда не знали в своей жизни.

Девочка смотрела на свои босые ноги. Пальцы чуть поджимались, а всё внимание ушло в руки, которые теребили край длинной ночнушки, сминая тонкую ткань в кулаках. Снова они ссорятся. Снова отец пьёт. Снова мама кричит и замахивается. Почему так происходит? Почему он говорит ей такие слова? Разве он не писал другое? Разве она не держала в руках письмо, где он говорил, что скучает? Или это был не он? Или это был сон? Или просто выдумала это, чтобы было легче стоять здесь и смотреть на него?

Она подняла глаза. Слёзы уже подступили, но держались на ресницах, не решаясь упасть. В груди разрасталось что-то горячее, словно там, за рёбрами, завязали тугой узел из тонких нитей и теперь не торопясь затягивали. Каждый вдох чувствовался ноющей болью, которая не проходила, а только смещалась глубже, под ключицу и к горлу, мешая дышать и глотать.

– Пап, – позвала она шёпотом и протянула руку в его сторону. – Не говори так.

Мужчина стоял неподвижно. Он смотрел куда-то мимо неё на стену, в угол, в темноту коридора, в любую точку, лишь бы не видеть её лица. Руки держал в карманах брюк, плечи были опущены, а во всей его фигуре читалась такая усталость, что слова застревали, не долетев.

– Я не стану повторять дважды. Уйди в свою комнату и не появляйся до рассвета. Твоя мать устала. Ей нужно отдохнуть от тебя.

Девочка медленно повернула голову к креслу у окна. Мама сидела там, укутавшись в плед до самого носа, и смотрела в окно. Шторы перед ней слегка покачивались, но женщина была абсолютно неподвижна – ни вздоха, ни движения ресниц, ни даже того незаметного, едва уловимого покачивания. Она выглядела пустой. Словно кто-то взял и аккуратно вынул из неё всё, что делало её живой – дыхание, тепло, взгляд. Глаза были открыты, но смотрели сквозь стекло, сквозь ночь и саму комнату. В них не отражалось ровным счётом ничего.

Плед чуть сполз с плеча, обнажив худую ключицу, а из ослабевших пальцев выпала и бесшумно легла на ковёр маленькая, скомканная записка. Девочка перевела взгляд обратно к отцу, но там, где он только что стоял, осталась лишь пустота и длинная полоса лунного света на паркете. Она снова обернулась к креслу – мама исчезла тоже. Только плед, всё ещё хранящий тепло, сполз на подлокотник, да на полу белел смятый листок.

Мидзуки стояла посреди комнаты, переводя взгляд с пустого кресла на тёмный коридор, и не могла понять, что ей делать. Несколько минут прошло в полной тишине. Затем она сделала короткий, неуверенный шаг к креслу, потом ещё один, и, наклонившись, подняла записку.

«Свобода»

Девочка нахмурилась, вглядываясь в буквы, пытаясь понять, что это значит. В голове зашевелилось что-то тяжёлое – воспоминания, которые хотели прорваться наружу, но не могли найти выхода. Они бились где-то в глубине, заставляя виски тупо ныть, и угасали, так и не сложившись в цельную картину.

Где-то в глубине квартиры, через стену или две комнаты, послышался звук будто стекло ударилось о дерево, покатилось и замерло. Мидзуки положила записку на стеклянную поверхность столика, стараясь сделать это как можно тише, и снова сжала пальцами край ночнушки, собирая ткань в мелкие складки. Она посмотрела на кресло, которое стояло вплотную к подоконнику, на плед, свесившийся с подлокотника почти до самого пола, и провела ладонью по щеке, стирая влажные следы, которые не успели скатиться к подбородку. Затем повернула голову в сторону, откуда донёсся шум, и замерла, прислушиваясь.

Звук был очень знаком. Так бывает, когда человек, задремавший за столом, роняет во сне локтем чашку или стакан. Отец снова там. Сидит в темноте, устал за день, не стоит ему мешать.

«А вдруг ему нужна помощь? Вдруг он поранился осколками?»

Девочка ступила в коридор, стараясь не шоркать ногами по паркету – он этого не любил, говорил, что это действует ему на нервы. Она шла почти на цыпочках, каждый шаг давался с трудом не потому, что ноги не слушались, а потому что впереди была темнота. Свет из гостиной остался далеко за спиной и теперь её окружал только мрак. Она всегда боялась темноты, никогда не выходила из спальни по ночам. Во-первых, потому что внутри поселился страх перед тем, что может скрываться в чёрных углах и за неприкрытыми дверями.

А во-вторых, потому что ей запрещали. Без объяснений, просто – не выходи, сиди в комнате, не мешай. Но сейчас что-то в груди тянуло её вперёд, заставляло делать шаг за шагом, переступать через собственный страх и запреты. Будто она должна была прийти туда. Будто по-другому быть уже не могло, и если она сейчас развернётся и уйдёт к себе, случится что-то непоправимое.

Отец сидел в полной темноте. Единственный источник света – тусклый уличный фонарь, пробивающийся сквозь щель между шторами, который выхватывал из мрака часть стола, угол стула и его сгорбленный, тяжёлый силуэт. Он опустил голову на согнутые руки, уткнувшись лбом в запястья, и не шевелился, словно спал или просто ушёл в себя настолько глубоко, что перестал замечать окружающее. На полу у ножки стула, лежал разбитый стакан. Рядом стояли две пустые тёмные бутылки, одна чуть поодаль, будто её откатили ногой, другая – вплотную к стулу.

Мидзуки застыла в проходе, боясь привлечь внимание. Она не знала, что сказать, и нужно ли вообще что-то говорить? Может, он не заметит её, и она сможет тихо уйти, сделать вид, что не приходила, что не видела ни бутылок, ни стекла, ни того, как он сгорбился над столом, словно под тяжестью, которую невозможно сбросить. Но он поднял голову. Лицо у мужчины было осунувшееся, глаза красные, с припухшими веками, а когда он посмотрел на неё, в углах губ вытянулась странная, кривая улыбка.

– Ты стала такая взрослая...

– Пап, – горло сдавило так сильно, что пришлось сглотнуть дважды, прежде чем удалось выдавить остаток фразы. – ...что случилось?

Мужчина медленно моргнул и по его щеке, от самого уголка глаза вниз, к небритой линии челюсти, стекла прозрачная капля. Он смахнул её тыльной стороной ладони.

– Кардиохирургия – это хорошо, – произнёс он. – Ты молодец, – мужчина помолчал, глядя куда-то в столешницу перед собой. – Но почему бросила? – спросил тихо, не поднимая глаз. Затем, словно очнувшись, встрепенулся и посмотрел на неё с натянутой бодростью. – Ты присядь. Может... чаю хочешь? Знаешь, Саори готовит очень вкусный чай. Она всегда заваривает его в том прозрачном чайнике, я не знаю, как он называется, но получается красиво, листья раскрываются... – он говорил немного сбивчиво, будто боялся паузы. – Кэйто давно спит, я бы вас познакомил. Ты же знаешь, у тебя есть младший брат... – отец улыбнулся, но улыбка вышла кривая и не держалась на лице, а через секунду вовсе погасла. – Да, у меня сын родился... представляешь?

Мидзуки, стараясь не шуметь, опустилась на стул с другой стороны стола. Она обвела взглядом комнату и вдруг отчётливо поняла где находится. Это была их старая квартира – та самая, в которой она выросла. Домом это место можно было назвать с натяжкой, ведь слишком много тяжёлого осело в этих стенах, слишком многое хотелось забыть, но оно всё ещё тянуло к себе, держало и не отпускало.

Отец сидел напротив и смотрел прямо на неё, но Мидзуки не могла встретиться с ним взглядом. Она смотрела на его руки, на разбитый стакан у его ног, на бутылки, отражающие слабый свет уличного фонаря. Воспоминания наконец сложились в цельную картину, заставив все куски встать на свои места. Она вспомнила всё. Но в груди, под самыми рёбрами, засело странное, тянущее ощущение нереальности. Как она сюда попала? Уснула на дежурстве, уронив голову на историю болезни? Это просто сон, слишком долгий и слишком подробный, из которого никак не получается выбраться?

– Ты слышала о своей матери, да? – спросил отец. Он опустил голову, подпёр ладонью лоб, закрыв глаза. – Прости, что не сообщил сразу... Тех, кто умер такой смертью, обычно хоронят... по-другому, – мужчина запнулся, подбирая слова. – Поэтому я даже не присутствовал там. Мне показалось, что ты бы... тоже не пришла.

Мидзуки резко повернула голову, впилась взглядом в его осунувшееся, прикрытое ладонью лицо.

– Ма... что?

Отец медленно поднял на неё глаза.

– А, ты не знала... – мужчина взял со стола стакан, в котором ещё оставалась прозрачная жидкость, и сделал небольшой глоток. – Знаешь, я уже два года совсем не пью, но сегодня Саори сама принесла это в наш дом. Она хорошая, правда. Она просто хотела, чтобы мне стало немного легче.

В груди так сильно сжало, что на мгновение ей показалось, будто сердце остановилось, пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. В голове возникло воспоминание о том, как она сидит на полу и держит в руках какой-то конверт. Плотная кремовая бумага, её имя, выведенное чернилами, и строчки внутри. Но откуда она это помнит? Что вообще происходит? Мидзуки заозиралась, лихорадочно пытаясь найти хоть какую-то зацепку, хоть что-то, что объяснило бы ей, где она и почему время вокруг неё сломалось, сложилось гармошкой, перемешав годы, лица, разговоры, которые никогда не случались. Руки задрожали, пальцы вцепились в край стола, она снова почувствовала, как невидимая верёвка на шее затягивается туже, перекрывая доступ воздуха.

– Я если честно многое хотел бы сказать... Но даже не знаю, с чего начать. Да и не хотел бы, чтобы наш первый разговор за столько лет вышел, когда я... снова такой, – он кивнул сам себе, на бутылки, на стакан, и осторожно, стараясь не звякнуть стеклом, отодвинул посуду подальше от себя. – Ты приходи завтра. Я буду тебя очень ждать. Приходи... пожалуйста, – голос дрогнул на последнем слове, мужчина провёл ладонью по лицу, стирая слёзы, которые не успели скатиться. – Я старый дурак. Сам боюсь.

Мидзуки смотрела в пол. Она не могла поднять голову – не потому что не хотела видеть его лицо, а потому что боялась, что если встретится с ним взглядом, то окончательно потеряет контроль над тем, что ещё держало её здесь. По щекам бежали слёзы, девушка не вытирала их, давая им стекать к подбородку и капать на руки. Что с ней происходит? Она сошла с ума? Когда закончится этот сон? Когда она сможет открыть глаза и оказаться в своей квартире, в своей постели, в своей нормальной жизни, где нет ни этого стола, ни этих бутылок, ни отца, который смотрит на неё и просит прийти завтра?

Сердце, разорванное на мельчайшие кусочки, билось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, и собрать его обратно было уже невозможно. Мидзуки медленно подняла голову и повернулась к стулу напротив.

– Я могу остаться... Если ты хочешь. И мы обо всём поговорим, пап...

– Я хочу, но вряд ли получится.

– О чём ты?

Мужчина перевёл взгляд за её спину и улыбнулся.

– Он не даст этому случиться. Он идёт за тобой по пятам, не позволяя остаться хоть за одной из этих дверей.

Мидзуки почувствовала пристальный взгляд где-то сзади, но обернуться почему-то жутко боялась. Вдруг голова снова разболелась, заставив схватиться руками за виски. Внутри, всего за одну минуту, пролетели все возможные воспоминания прошедших двух месяцев. Сознание начало угасать, а под руками снова почувствовался холод могильного камня.