По ту сторону кроличьей норы | Чишия Шунтаро/ОЖП

«Говорят, что жизнь настолько быстротечна, что удержать в памяти каждое прожитое мгновение просто невозможно – да и едва ли в этом есть необходимость. Одни дни проходят абсолютно незаметно, словно их и не было вовсе, другие оставляют после себя лишь легкую тень на периферии сознания. Бывают даже целые месяцы, которые спустя время кажутся серым пятном – они есть в календаре, но не в ощущениях. И тогда невольно задаешься вопросом: что из этого потока действительно заслуживает места в нашей памяти? Что именно нужно бережно хранить в архивах, чтобы в итоге почувствовать: да, я прожил это не зря, в этой жизни был смысл? А что стоит забыть намеренно и вовсе без сожаления?

Принято считать, что минута – это ничто, всего лишь краткий миг, песчинка в бескрайнем океане времени. Но так ли это на самом деле? Ведь иногда случается так, что за одну единственную минуту с тобой происходит нечто, что вспышкой озаряет все вокруг и врезается в память куда ярче и глубже, чем целый год размеренной и спокойной жизни. И что тогда? А что если, пережив эту самую насыщенную и важную минуту в своей жизни, ты просто проснешься следующим утром и не сможешь вспомнить ни единой ее детали, словно ничего и не было? Жестоко ли это – лишить человека воспоминания о его собственном опыте, или, быть может, в этом есть своя, неведомая нам мудрость и милосердие?»

Чишия лежал на больничной койке и рассматривал идеально белый потолок – настолько чистый, что на нём не было ни единой трещинки, ни одного пятнышка, за которое мог бы зацепиться взгляд. На целую минуту его сердце перестало биться. Врачи уже готовились констатировать смерть, когда пульс вдруг вернулся сам по себе, без дефибрилляторов и уколов адреналина. Но странным было другое: по ощущениям он словно прожил несколько месяцев напряженной, изматывающей жизни, потому что откуда-то взялась эта невероятная усталость, которая обычно накапливается годами, а не за одно мгновение. Ещё недавним утром он спокойно возвращался с ночного дежурства, перекинув сумку через плечо, и уже мысленно представлял, как нырнет в свою постель, уткнется лицом в подушку и наконец-то вытянет ноги после долгой смены. А теперь он снова оказался в больнице, только уже по другую сторону – не в коридоре с уставшими коллегами, а на жесткой койке в палате, куда его привезли на каталке.

На Токио обрушился метеорит, стерев с лица земли несколько густонаселенных районов, превратив их в дымящиеся руины. Он унес несколько сотен жизней за считанные секунды и оставил почти столько же калек – людей с переломанными костями, обожженной кожей и покалеченными судьбами. Чишия не пострадал. Ни перелома, ни ожога. Просто ударная волна или, может быть, испуг сыграли свою роль, сердце на минуту остановилось, чтобы потом запуститься вновь. Ему просто повезло. В этом было что-то почти до абсурда смешное – повезло остаться ни в одной из этих страшных категорий, отделавшись лишь короткой остановкой сердца, о которой даже не вспомнит, не прочитай он историю болезни. Но он умер. Он не дышал, не чувствовал, не думал целую минуту. Он был мертв, а теперь снова смотрит на этот дурацкий белый потолок и пытается понять, почему его тело такое тяжелое и почему так хочется просто закрыть глаза и не открывать их до следующего дня.

Сколько он уже лежит здесь? Неделя? Две? И ещё этот сосед, который вечно задыхается от кашля. Мало того, что кашляет, так ещё и наслаждается, судя по всему, постоянным вниманием молоденьких медсестёр, которые каждый день сменяют друг друга у его кровати, чтобы перебинтовать почти полностью обожжённое тело. Зовут его, кажется, Нираги – Чишия услышал это имя мельком, когда врач заполнял карточку, но лично ни разу к нему не обращался, да и повода не было. Однако в последние дни парень настолько сильно и часто задыхался от этого кашля, что звук перестал просто раздражать и начал всерьёз напрягать, въедаясь в сознание и не давая забыться даже в те редкие минуты, когда удавалось задремать.

– Тебе может помощь нужна какая-то? Нажми кнопку, – бросил Чишия в пустоту, продолжая смотреть в потолок, за которым давно уже ничего не видел, кроме собственных мыслей.

– Без тебя разберусь, умник, – донеслось в ответ с той стороны ширмы, голос был сиплым.

Чишия замолчал и снова уставился в белую гладь над головой, прислушиваясь к размеренному писку монитора с третьей койки за ширмой – там лежал кто-то совсем тяжёлый, кого даже не перевозили, а просто отгородили плотной тканью, чтобы не пугать остальных видом приборов и трубок.

– У тебя тоже сердце остановилось? – неожиданно спросил Шунтаро.

– Тебе какая разница? Врач что ли?

В палате повисла тишина. Чишия лежал неподвижно ещё несколько минут, но что-то заставило его всё-таки подняться. Он медленно встал с койки, бесшумно ступая по кафелю, подошёл к ширме и отдёрнул тонкую больничную ткань. На соседней кровати лежал парень примерно его возраста – перебинтованный почти с ног до головы, только глаза и кончики пальцев торчали из-под марли, и он так же, как и Чишия, бесцельно смотрел в потолок. Мужчина присел на край своей кровати, сложив руки на груди, и стал наблюдать. Нираги снова зашёлся в кашле – тело выгнулось, простыни сбились, но он упрямо молчал, не желая звать на помощь.

– Нажми кнопку, – спокойно повторил Чишия.

– Отвали, – огрызнулся тот сквозь кашель.

– В героя играешь? Такие долго не живут.

Нираги нахмурился. Даже сквозь бинты было видно, как сдвинулись брови, а затем медленно, с видимым усилием, протянул забинтованную руку и всё-таки нажал кнопку вызова, параллельно заходясь в очередном приступе, от которого, казалось, сейчас лопнут лёгкие.

– Надеюсь, ты доволен, – просипел он, когда приступ немного отпустил, – ведёшь себя как беспокойная мамочка.

– Надоело слушать, как ты задыхаешься тут, – ответил Чишия, вставая и задвигая штору обратно, отрезав себя от соседа, – спать мешает.

Он подошёл к тумбочке, налил себе стакан воды из графина и медленно выпил. Врачи уже сказали, что ему можно выходить из палаты, даже рекомендовали двигаться, чтобы избежать застойных явлений, но он почему-то без особой причины оставался здесь, словно что-то удерживало его от того, чтобы встать и уйти хотя бы в коридор. За ширмой послышались быстрые шаги – прибежала медсестра, судя по звуку, та самая миниатюрная девушка, которая обычно возилась с Нираги, и зашуршала бинтами, запричитав что-то ласково-укоризненное.

Чишия поставил стакан, наклонился, натянул больничные тапки и всё-таки решил выйти проветриться, пройтись по коридору, а может даже спуститься на улицу, вдохнуть настоящего воздуха, не пропахшего лекарствами и хлоркой. В коридоре было многолюдно – гораздо больше, чем обычно в это время суток. Здесь толпились не только пациенты в пижамах и халатах, но и их родственники с осунувшимися лицами, красными глазами и пакетами в руках, из которых торчали фрукты и бутылки с водой. Кто-то сидел прямо на полу, прислонившись к стене, кто-то тихо плакал в углу, отвернувшись к окну, кто-то говорил по телефону, прикрывая рот ладонью.

Чишия шёл медленно, невольно рассматривая повреждения тех, кто попадался навстречу или сидел на скамейках вдоль стен – загипсованные руки, замотанные головы, костыли, ходунки, пустые взгляды людей, которые только начинали осознавать, что с ними произошло. Он смотрел и оценивал, машинально прикидывая риски для здоровья, возможные осложнения, прогнозы – профессиональная привычка, от которой не избавиться, даже когда сам только что вернулся с того света.

Насколько цинично радоваться сейчас тому, что с ним примерно всё хорошо? Чишия поймал себя на этой мысли, когда проходил мимо открытой двери в общую палату, откуда доносился чей-то сдавленный стон, и вдруг осознал, что действительно чувствует нечто вроде странного облегчения. Если честно, он совсем не понимал, зачем его держат здесь так долго, ведь сердце работает стабильно, показатели в норме, а единственное, что осталось, это лёгкое покалывание в груди, которое появлялось, если глубоко вдохнуть или резко повернуться. Чишия рассчитывал, что в ближайшие несколько дней вернётся домой и погрузится обратно в привычную жизнь с её дежурствами, ночными сменами и бесконечным потоком пациентов, но, судя по тому, как осторожно врачи обходили тему выписки, у них были на этот счёт совсем другие планы.

Он остановился в коридоре, прислонившись плечом к стене, и задумчиво смотрел в одну точку, когда вдруг услышал нарастающий топот ног и лязг колёс – из-за поворота вылетела каталка, окружённая кольцом врачей и медсестёр в зелёных хирургических костюмах, и пронеслась мимо него с такой скоростью, что воздух колыхнулся. Кого-то везли на срочную операцию, а лица сопровождающих были напряжены до предела, один из врачей на бегу что-то кричал в рацию, пытаясь перекрыть шум собственным голосом. Чишия резко отшатнулся, вжавшись спиной в стеклянное окно какой-то палаты интенсивной терапии, и провожал процессию взглядом, пока каталка не скрылась за следующим поворотом. Он отлепился от стекла, мельком глянул внутрь палаты, где за мониторами и трубками угадывалось чьё-то неподвижное тело, и уже собрался двинуться дальше по коридору к выходу на улицу, как вдруг замер на месте, будто наткнулся на невидимую преграду прямо посреди людского потока.

Мимо шли люди – медсёстры с подносами, пожилой мужчина на костылях, женщина с заплаканными глазами, которая вела за руку маленькую девочку с забинтованной головой. Кто-то даже случайно задел его плечо и бросил недовольный взгляд, но Чишия стоял неподвижно, не замечая ни толчков, ни косых взглядов. Глаза были прикованы к одному месту в конце коридора, где только что скрылась каталка, а мысль, которая возникла в голове, была настолько абсурдной, что он попытался отогнать её сразу же, но она не уходила, цеплялась за что-то внутри и не отпускала. Показалось? Вряд ли может быть такое совпадение. Хотя, чему, собственно, удивляться – метеорит на Токио тоже не каждый день падает, но ведь упал же, и сотни людей, которые ещё вчера пили кофе по утрам и планировали выходные, сегодня лежат в моргах или корчатся от боли на больничных койках. А значит, может случиться и то, во что невозможно поверить.

Он медленно повернулся и потянул руку к двери, старательно отводя взгляд в сторону, намеренно не глядя через прямоугольное стекло, вставленное в больничную стену. Ладонь легла на ручку, на мгновение Чишия замер, прислушиваясь к себе – сердце билось ровно, но где-то в груди снова кольнуло, словно напоминая о том, что случилось. Он толкнул дверь и переступил порог. Внутри палаты не было суеты, не было медперсонала, только приглушённый свет от настенного светильника, который мягко разливался по помещению. Тишина здесь обманчива – на самом деле её не существовало, потому что пространство заполнял бесконечный перестук и писк мониторов, которые вели свой диалог с телом, прикованным к койке. Чьё-то сердце билось, мужчина слышал это отчётливо, но ритм был неровным, сбивчивым, словно оно через силу выполняло свою работу и в любой момент могло остановиться, устав бороться. Он прикрыл за собой дверь.

Чишия стоял в метре от кровати и почему-то не мог заставить себя поднять глаза. Взгляд упёрся в пол, в больничный линолеум с потёртостями, в тумбочку у стены, на которой стояла наполовину пустая бутылка воды и лежала забытая кем-то книга в мягкой обложке – куда угодно, только не туда, где на подушке лежала девушка с бледным лицом и ровным дыханием, которое обеспечивала аппаратура. Прошло несколько секунд, может быть, целая минута, прежде чем он всё-таки поднял глаза, а когда сделал это, замер точно так же, как и в коридоре, когда ему показалось, что он увидел то, чего не могло быть. Только теперь сомнений не оставалось.

– Вы знакомы? – раздался голос за спиной.

В дверях стояла медсестра с уставшими глазами и папкой в руках. Она смотрела на него с лёгким любопытством, но без осуждения.

– Да. Знакомы.

Медсестра кивнула, прошла мимо него внутрь, положила бумаги на стол, заваленный медицинскими картами и бланками, и принялась проверять капельницы, поправлять трубки, вглядываться в показания на мониторах.

– Это хорошо, – сказала она, не оборачиваясь, – тут бывает только её отец, навещает почти каждый день, но он ненадолго, видно, что тяжело ему здесь сидеть. Может, составите компанию, посидите с ней. Она может вас даже слышать – говорят, если разговаривать с теми, кто в коме, это может положительно повлиять на то, как быстро они к нам вернутся.

– Знаю, – коротко ответил Чишия, глядя на девушку на кровати.

Медсестра закончила с капельницами, выпрямилась и повернулась к нему, окинув внимательным взглядом.

– Как вы себя чувствуете? – спросила она, мужчина понял, что женщина знает, кто он и что с ним случилось.

В груди в очередной раз кольнуло.

– Нормально.

Медсестра посмотрела на него ещё мгновение, проверяя, не врёт ли, потом кивнула, удовлетворённая ответом, или просто сделав вид, что удовлетворена.

– Чудно, расскажите ей что-нибудь хорошее.

Она подошла к нему, положила руку на плечо в коротком ободряющем жесте и вышла из палаты, прикрыв за собой дверь так же тихо, как вошла. Чишия остался один на один с мониторами, тихим писком и девушкой на кровати, которая не шевелилась и не открывала глаз, но была здесь, в нескольких метрах от него, и он понятия не имел, что можно сказать человеку, которого не видел пару недель, а тот теперь лежит без сознания и неизвестно, очнётся ли вообще.

Мужчина прошёлся по палате – три шага до окна, три шага обратно, потом остановился, взял стул, который стоял у стены, и аккуратно поставил его рядом с кроватью напротив девушки. Сел. Несколько секунд просто сидел, выпрямив спину и скрестив руки на груди, не зная, с чего начать и стоит ли вообще начинать. Взгляд упал на тумбочку, где лежала книга в мягкой обложке, потянулся к ней, чтобы занять руки и хоть чем-то отвлечься.

Он взял книгу, повертел в руках, рассматривая потрёпанный корешок и загнутые уголки страниц – кто-то читал её внимательно, не один раз, судя по тому, как распушились страницы от частого перелистывания. Оставлена она была, по всей видимости, отцом, потому что вряд ли медсёстры стали бы приносить художественную литературу в палату интенсивной терапии. Чишия открыл первую страницу, пробежал взглядом несколько строк, но смысл ускользал, буквы расплывались перед глазами, потому что мысли были заняты совсем другим. Мужчина закрыл книгу и задумался: он не знал, кто родители Мидзуки, не знал, есть ли у неё братья или сёстры, где она живёт, что любит, чего боится, о чём мечтает по вечерам, лёжа в своей постели. Не знал вообще ничего из её прошлого, хотя они работали бок о бок в одной больнице, в одних коридорах, пили кофе на ночных сменах, обмениваясь дежурными фразами о пациентах, кивая друг другу при встрече и расходясь по своим делам. Забавно, подумал он, как можно столько времени находиться рядом с человеком и при этом не знать о нём почти ничего кроме имени и того, как он выполняет свою работу. Оплошность ли это? Или так и должно было быть, потому что коллеги – это просто люди, с которыми тебя свела профессия, и не больше?

Чишия повертел книгу в руках ещё немного, затем положил обратно на столик. И только теперь, когда руки освободились и нечем было больше отвлекаться, он поднял глаза и наконец позволил себе рассмотреть её. Мидзуки лежала, укрытая тонкой больничной простынёй до груди, было видно, что ей досталось сильнее, чем ему. Она тоже попала в радиус поражения метеорита. Но ей повезло намного меньше. Видимые участки кожи – лицо, шея, руки – были изрезаны мелкими и глубокими царапинами, словно по ней прошлись осколками стекла и щебнем, который подняло взрывной волной. Кое-где сквозь бледность проступали синяки – тёмно-фиолетовые, почти чёрные у краёв и бледнеющие к середине. Ссадины покрывали скулы и лоб, одна особенно глубокая тянулась от виска к подбородку, Чишия машинально отметил про себя, что шрам останется навсегда, даже если всё заживёт хорошо. Её тело, судя по характеру повреждений, скорее всего ударило о стену или асфальт.

А затем взгляд опустился ниже, к правой руке, которая лежала поверх простыни, и он увидел, что вся кисть от пальцев почти до локтя плотно забинтована так объёмно, что под бинтами угадывалось что-то серьёзное. Она сломана? Или хуже? Чишия пригляделся внимательнее, пытаясь по толщине повязки и положению руки определить характер повреждения, но бинты скрывали слишком много, а мониторы не давали ответа на этот вопрос. Он перевёл взгляд обратно на её лицо и вдруг поймал себя на мысли, что впервые видит Мидзуки так близко и так долго – не мельком в коридоре, не через стол в её кабинете, а вот так, сидя напротив, имея возможность рассматривать каждую деталь, каждую ресницу, каждую царапину на её бледной коже.

Она очнётся? Этот вопрос всплыл в голове сам собой и Чишия не знал, хочет ли услышать на него ответ прямо сейчас. Он смотрел на её лицо и пытался понять, стоит ли действительно что-то сказать. Имеет ли смысл обращаться к ней, если она всё равно не слышит, или это просто врачебный миф, утешительная сказка для родственников, которым нужно верить, что их присутствие что-то меняет? Медсестра говорила уверенно, но Чишия работал в больнице достаточно долго, чтобы знать: в вопросах комы никто не может гарантировать ровным счётом ничего, даже самые опытные реаниматологи.

Он отвёл взгляд от её лица и повернулся к зашторенному окну, за которым угадывался свет позднего вечера, пробивающийся сквозь плотную ткань. Внутри поселилось странное ощущение, будто он забыл что-то очень важное – то, что должен был сделать, сказать, вспомнить, но все попытки ухватить эту мысль за хвост тщетно растворялись в сознании, оставляя после себя только смутную тревогу и чувство, что время уходит, а он сидит здесь и молчит. Чишия не думал, что их следующая встреча произойдёт именно так – в палате интенсивной терапии, под писк аппаратов, при свете прикроватной лампы и с ней без сознания. Он, честно говоря, думал, что они вообще никогда больше не встретятся. Когда Мидзуки уволилась, то исчезла из жизни больницы так, будто её здесь никогда и не было. Коллеги посудачили о причинах и забыли. А сейчас она стояла на границе жизни и смерти и вызывала в нём странные, противоречивые чувства, которых он не мог ни объяснить, ни отогнать.

Странно, подумал Чишия, буквально вечером перед катастрофой он шёл мимо её бывшего кабинета и вдруг поймал себя на мысли о том, где она сейчас, чем занимается, устроилась ли на новую работу или, может быть, ушла из медицины совсем. Почему вдруг стало интересно? Он не знал ответа, но мысль зацепилась и не отпускала до самого вечера. А когда уже оказался дома, заварил чай и вышел с кружкой на балкон, вдыхая свежий воздух ночного Токио, который мерцал тысячами огней где-то далеко внизу, поймав себя за тем, что вертит в руках телефон с открытым контактом: «Мидзуки». Чишия так и не удалил его – то ли по привычке, то ли из профессиональной солидарности, то ли просто забыл. Зачем он открыл его тогда? Что бы сказал ей, если бы набрал? Они никогда не общались за пределами работы, их редкие телефонные звонки были чисто формальными – переносы дежурств, согласование операций, какие-то срочные уточнения по пациентам, которые не терпели отлагательств. О чём бы он тогда мог с ней поговорить? Спросить, как дела? Это было бы странно и неуместно. Он так и не набрал, убрал телефон в карман и допил остывший чай, глядя на огни города и думая о чём-то своём.

А о чём говорить сейчас? Чишия посмотрел на неё, на неподвижное лицо, на трубки, тянущиеся к рукам, на монитор, вычерчивающий неровный ритм сердца, и понял, что по-прежнему не знает, какие слова здесь уместны. Всё, что приходило в голову, казалось фальшивым или слишком банальным.

– Неожиданная встреча, не так ли?

Он сидел на стуле, откинувшись на спинку и скрестив руки на груди, и смотрел на девушку спокойно, без того напряжения, которое было в первые минуты, когда только переступил порог палаты. Где-то в коридоре прошаркали тапки, послышался приглушённый голос медсестры, потом всё стихло.

– Я думал, ты уехала из Токио, – сказал он вдруг, обращаясь куда-то в пространство между кроватью и окном. – Не знаю откуда помню это, но, кажется, ты говорила как-то, что хочешь уехать. Наверное, стоило?

Мужчина потёр переносицу, чувствуя, как усталость снова даёт о себе знать. Чишия машинально приложил руку к тому месту, где под рёбрами неприятно тянуло.

– Знаешь, мне приставили интерна. Забыл его фамилию. Он всё время что-то роняет и извиняется. Ты бы, наверное, посмеялась, если б увидела. Ты ведь не любишь, когда вокруг беспорядок.

Он усмехнулся краем губ, но тут же стёр усмешку с лица, потому что смех в этой палате казался неуместным. За окном совсем стемнело, в стекле отражалась вся палата – койка, мониторы, его собственная фигура на стуле, ссутулившаяся и уставшая. Чишия посмотрел на часы – прошло уже около получаса с тех пор, как он вошёл. Медсестра не возвращалась, больше никто, видимо, сегодня уже не придёт, и они остались вдвоём. Он не знал, зачем сидит здесь и что ему делать дальше. Уйти? Остаться? Всё это не имело особого смысла, потому что она всё равно не узнает, был он здесь или нет, говорил что-то или молчал. Но что-то удерживало его на этом стуле, какая-то смутная необходимость просто побыть рядом, даже если это ничего не меняет.В тишине вдруг отчётливо прозвучал короткий сбой на мониторе – сердце пропустило один удар и снова вошло в ритм. Чишия посмотрел на экран, отметил про себя, что ничего критического, просто аритмия, обычная для таких состояний, и снова перевёл взгляд на неё. Ничего не изменилось – то же бледное лицо, те же закрытые глаза.

– Ладно... Может ещё встретимся.

Мужчина постоял с минуту, глядя на неё сверху вниз, потом аккуратно задвинул стул на место и направился к двери. У самого выхода остановился, обернулся, посмотрел на Мидзуки ещё раз, но ничего не добавил. Толкнул дверь и вышел в коридор, где горел яркий свет, кто-то громко разговаривал в конце этажа, и только за порогом позволил себе выдохнуть, чувствуя, как в груди потянуло сильнее, чем обычно, будто напоминая, что время уходит и ничего не вернуть назад.

***

– Уже неделю наблюдаю, как ты там ошиваешься, – голос Нираги звучал хрипло. – Странные у тебя предпочтения в женщинах. Я, конечно, тоже не люблю, когда они слишком много болтают, но у тебя, приятель, вкус совсем специфический.

Он попытался усмехнуться, но улыбка быстро сползла с лица и Нираги зашёлся в раздирающем грудь кашле. Чишия молча ждал, глядя, как тот хватает ртом воздух. За эту неделю парень действительно пошёл на поправку и уже мог сам, хоть и с помощью костылей, добраться до больничного сада. Чишия и сам не заметил, когда именно Нираги успел привязаться к нему. Раньше они почти не общались, но последние несколько дней парень, кажется, вообще не замолкал.

– Мы работали вместе, – коротко ответил Чишия, не оборачиваясь. Он смотрел куда-то в сторону входа в терапию, откуда его совсем недавно прогнала медсестра, сказав, что «посещения пока запрещены».

– А, вот оно что, – с облегчением выдохнул Нираги. Он с трудом отцепил одну руку от костылей, прислонил их к скамейке и, морщась от боли в боку, с огромным усилием опустился на нагретое солнцем дерево. – Тогда это всё объясняет. А то я уж думал, не начать ли обходить тебя стороной.

Утреннее солнце уже поднялось достаточно высоко, его лучи пробивались сквозь поредевшие кроны старых клёнов, рисуя на асфальте дорожки золотистых пятен. Где-то над головами, невидимые в густой листве, перекликались птицы, а лёгкий ветерок шелестел листвой, то усиливаясь, то затихая. Где-то в глубине парка дворник шуршал граблями, сгребая первые опавшие листья. Шунтаро должны были выписать уже после выходных, но он зачем-то всё ещё ходил к Мидзуки. Разговаривать с ней было не о чем, да и не нужно было – она всё равно его не слышала. Но ноги сами несли туда. Медсёстры на посту, заметив его в очередной раз, уже перестали удивляться. Теперь, стоило ему появиться в коридоре, они начинали тихо перешёптываться, прикрывая губы ладонями, кто-то из них обязательно хихикал. Мужчину это нисколько не заботило. Пусть думают, что им хочется. Но, сидя сейчас на этой скамейке, он вдруг поймал себя на мысли, что так и не нашёл ответа на простой вопрос: зачем он всё это делает?

– Знаешь, у меня такое мерзкое ощущение в груди, – голос Нираги звучал непривычно тихо и вяло, без обычной его колкости. Он сидел, откинувшись на спинку скамьи и смотрел куда-то в небо сквозь листву. – Будто я забыл что-то важное, и оно не отпускает. Прям давит на голову, ужасно просто. Чувствую себя сумасшедшим.

Чишия скользнул по нему коротким взглядом, сунул руки в карманы штанов.

– Понимаю, о чём ты.

Нираги резко повернулся, слишком резко для своего состояния, тут же скривился, схватившись за поясницу и глухо застонав сквозь стиснутые зубы.

– У тебя тоже эта хрень? – выдохнул он, морщась и осторожно пробуя выпрямиться. – Чёртова калека... Твою ж...

– Да, – Чишия перевёл взгляд на дорожку. – Есть ощущение, будто пока сердце не билось, я прожил почти полноценную жизнь. А потом забыл её, как только очнулся.

– Да! – голос Нираги неожиданно оживился, в нём прорезались знакомые раздражённые нотки. – Вот и я о том же! Раздражает, сил нет. Вертится что-то на языке, а поймать не могу.

Они замолчали. Нираги больше не лез с разговорами, только изредка шумно выдыхал, устраивая поудобнее занемевшую ногу. Чишия поймал себя на мысли, что этот шумный и бесцеремонный парень, который ещё вчера раздражал его своей манерой громко сопеть и цыкать, сегодня почему-то не вызывал желания уйти. Он сидел здесь, слушал этот летний перезвон над головой и понимал, что не прогоняет Нираги вовсе не из вежливости.

– В тебе изменилось что-нибудь после катастрофы? – спросил Чишия, глядя, как из дверей терапевтического отделения выходит молодая медсестра, ведя за руку маленького мальчика в пижаме. Мальчик хромал и что-то настойчиво требовал, а медсестра терпеливо кивала.

Нираги хмыкнул, проследив за его взглядом, и усмехнулся.

– О, ты о том, как бывает в мелодрамах? Вот стою я на пороге смерти и вдруг осознаю, каким ублюдком был, и решаю перевернуть жизнь с ног на голову? – он дёрнул плечом, отвернулся и уставился в одну точку на асфальте. – Да... Здесь было слишком много времени, чтобы подумать. И такое не даст забыть, что я вообще-то мог просто сдохнуть. Так и сдохнуть, оставшись тем, кем был.

Чишия медленно повернул голову и посмотрел на него в упор. Солнце слепило Нираги и тот щурился, но не отворачивался.

– Ты был плохим человеком?

Нираги нахмурился, перевёл на него взгляд. Он невесело цыкнул, провёл ладонью по лицу, растирая усталость.

– Вот сейчас я тебе тут возьму и душу изолью, да? Делать мне больше нечего.

Чишия коротко улыбнулся собственным мыслям и снова отвернулся, провожая взглядом медсестру, которая уже заводила мальчика обратно в дверь отделения. Тот упирался и чуть не плакал, не желая возвращаться в палату, его тонкий голосок ещё долго звучал где-то в глубине коридора, пока дверь не захлопнулась.

***

– После катастрофы я стал слишком часто думать о жизни, – негромко заговорил Чишия, будто размышляя вслух. Где-то за его спиной ветер прошелестел по кустам, осыпав на асфальт несколько сухих соцветий. – О её ценности. И особенно о том, как быстро она проходит. Было слишком много свободного времени, чтобы спокойно проанализировать всё, что я делал раньше.

Нираги покосился на него. Он возил носком больничной тапки по земле.

– И к чему пришёл?

Чишия пожал плечами не меняя позы.

– Наверное, к тому, что многое из этого было не совсем правильно. И ещё больше оказалось упущено. Из-за собственной невнимательности и отстранённости, будто меня всё это вообще не касалось.

Нираги хмыкнул, задумчиво почесал подбородок и надолго замолчал.

– В чём-то ты прав. Я вот тоже не знаю теперь, как относиться к этому шансу. После того как на минуту реально умер, – он поморщился. – Но кажется, что это... знак, что ли? Что я выжил. Будто после всего, что я творил, меня сама жизнь за шкирку взяла, тряхнула хорошенько и дала по голове.

Он усмехнулся. Чишия повернул голову, взглянул на него и ответил вполне искренне:

– Да. Что-то вроде того.

Парень ещё какое-то время молча смотрел на асфальт, а потом откинулся на спинку скамейки, морщась от того, как неудобно легла нога.

– Слушай, а вот эта твоя... Мидзуки, – начал он осторожно, покосившись на своего нового знакомого. – Ты к ней ходишь не просто так, да? Не потому что работали вместе.

– Не знаю. Просто хожу.

– Бред. Она же тебя не слышит, да?

– Не слышит.

– И не знает, что ты там торчишь?

Чишия коротко качнул головой.

– Это по-твоему нормально? Торчать у палаты девушки, которая в отключке, и самому не знать, зачем ты там?

– А ты знаешь, зачем здесь сидишь? – мужчина повернул голову и спокойно посмотрел на него.

Вопрос застал Нираги врасплох. Он открыл рот, собираясь съязвить в ответ, но почему-то закрыл его обратно и уставился на свои руки, сложенные на коленях. Мимо прошла пожилая женщина в халате, с трудом переставляя ноги и опираясь на ходунки. Она медленно проковыляла по дорожке к скамейке напротив и начала долгий и мучительный процесс того, как усесться, кряхтя и ругаясь себе под нос. Нираги проводил её взглядом, потом перевёл глаза на Чишию.

– Слушай, а может мы просто боимся, что обратно в нормальную жизнь уже не впишемся? Что-то вроде того, что все возможные шансы уже упустили, – спросил он неожиданно серьёзно. – Ну, в смысле, сдохнем по-настоящему?

Чишия чуть приподнял бровь, обдумывая его слова.

– Думаешь?

– А что, нет? – Нираги оживился. – Я вот когда в палате лежу один, мне иногда кажется, что я уже не живой. Что это всё снится. И только когда выхожу сюда, на солнце, или когда ты рядом сидишь и молчишь, – он хмыкнул, – вот тогда понимаю, что вроде дышу ещё.

– Может быть.

Чишия смотрел на дверь отделения, которая открылась, выпуская ту самую молодую медсестру, которую он запомнил лучше всех. Она огляделась по сторонам, заметила их на скамейке, улыбнулась и помахала рукой. Мужчина не ответил на приветствие, просто продолжал смотреть, как она идёт по дорожке к служебному входу, цокая каблучками по асфальту. Нираги проследил за его взглядом и понимающе кивнул.

– Понятно, – сказал он тихо. – Ты ждёшь, когда та дверь откроется и выйдет кто-то, кто сможет объяснить тебе, что теперь делать?

– Ты всегда так много философствуешь?

– Нет, – Нираги усмехнулся. – Просто, когда лежишь пластом неделю, насмотришься всякого. И надумаешь тоже. А ещё наговоришься с самим собой. Так что ты уж прости, – съязвил он, а затем отвернулся и уставился на ту же дверь, на которую только что смотрел Чишия. – Думаешь, она очнётся?

– Должна.

– А если нет?

– Тогда перестану ходить.

Нираги откинулся на спинку скамейки, на которой они встречались уже который день, прикрыл глаза и подставил лицо солнцу.

– Придурок ты, Чишия, – тихо сказал парень. – Но я, наверное, такой же.

Они сидели молча, слушая, как где-то в траве стрекочут кузнечики, как на втором этаже открыли окно и как ветер шелестит листьями над головой.

– Тяжело быть калекой, – заметил Нираги. – Раньше как-то не задумывался. Бегал себе, прыгал, ни в чём себе не отказывал. А теперь каждое движение – как подвиг. А ведь я тебя совсем не знаю, но при этом болтаю себе спокойно. Ты кто вообще? Чем занимался до всего этого?

– Работал. Ничего интересного.

– Ты невероятно нудный.

– Просто нечего рассказывать. Работал, жил один, ни с кем особо не общался. Всё.

– А с ней? – Нираги кивнул в сторону окна, за которым, этажом выше, лежала Мидзуки.

– Мы просто работали вместе.

Парень внимательно посмотрел на него, прищурившись, и вдруг понимающе кивнул сам себе.

– Ага, – сказал он. – То есть ты сам не знаешь, что творится внутри. И это так непривычно и стрёмно, что проще делать вид, будто ты просто ходишь проведать коллегу.

Чишия медленно повернул голову. Нираги смотрел на него абсолютно серьёзно, без тени насмешки.

– Ты психолог?

– Нет, – усмехнулся тот. – Просто сам через это прохожу. Только у меня наоборот. Я раньше слишком много чувствовал, только всё неправильно. А теперь сижу и сопливо думаю: а что, если всё это время можно было по-другому? Мать, кажется, до сих пор меня ненавидит за всё и даже не приходит.

Он отвернулся и уставился в ту же сторону, что и Чишия. Солнце освещало его лицо, мужчина вдруг заметил, как оно осунулось и постарело за эту неделю, хотя парню было от силы где-то двадцать три года.

– Позвони ей.

– Ага, – усмехнулся Нираги. – И что я скажу? Она же не поверит. Подумает, что я под кайфом или снова что-то от неё хочу.

– А ты на самом деле хочешь?

Парень задумался. Долго молчал, ковыряя ногтем деревяшку на скамейке.

– Не знаю, – признался он наконец. – Наверное, хочу. Но не хочу быть слабаком в глазах других. Бесит, что я тут слишком расчувствовался только после того, как чуть не познакомился с предками.

– Может, это и есть нормально – чувствовать. Даже если непонятно зачем и почему.

Нираги покосился на него с интересом.

– О, глядите-ка, – протянул он. – А ты, оказывается, умеешь говорить что-то более душевное. Я уж думал, ты только молчать умеешь и смотреть куда-то в пустоту.

– Умею, – улыбнулся Чишия. – Но редко.

– Это я заметил, собеседник из тебя так себе, – Нираги вздохнул. – А знаешь, что меня на самом деле напрягает? То, что когда меня выпишут, всё вернётся обратно. Потому что когда ты злой и неприятный, тебя все боятся и никто не лезет в душу. Так проще жить.

– А ты не будь мудаком.

– Легко сказать, – усмехнулся парень. – Ладно, пошли обратно, а то меня медсестра потеряет и устроит тут розыск. Молоденькие были поприятнее, а та, что сейчас вообще изверг.

Чишия поднялся со скамейки первым и, помедлив мгновение, протянул Нираги руку. Тот сначала посмотрел на раскрытую ладонь с усмешкой, будто хотел сказать какую-то колкость, но передумал и вместо этого крепко ухватился, с заметным усилием поднимаясь с места и перенося вес тела на здоровую ногу, пока второй рукой нащупывал костыль, прислонённый к скамейке. Несколько секунд он просто стоял, восстанавливая равновесие и привыкая к вертикальному положению, после чего они медленно двинулись обратно вдоль больничной стены, туда, где их ждали палаты и бесконечные процедуры. Где-то на втором этаже хлопнуло открытое окно, ветер донёс приглушённые голоса медсестёр, перекликающихся в коридоре. Чишия поймал себя на мысли, что идёт и улыбается каким-то своим, только что пришедшим в голову мыслям – не столько от того, что было сказано в этом разговоре, сколько от неожиданно простого осознания: ему на самом деле не хватало вот этого – сидеть на скамейке, слушать чей-то голос, молчать и просто быть рядом с кем-то, кто понимает, о чём ты, даже когда не договариваешь до конца.

***

За окном его кабинета давно наступила осень, и если раньше Чишия мог видеть из этого окна только густую зелень клёнов, растущих вдоль больничного парка, то теперь взгляд упирался в голые ветви и серое небо, которое низко нависало над городом уже которую неделю. Он сидел за своим столом уже больше часа, хотя рабочий день давно закончился, перед ним всё ещё лежала стопка историй болезни, которые требовалось подписать и завизировать, но ручка замирала каждый раз, когда он доходил до очередной графы. Мысли утекали куда-то совсем не в сторону медицинских формулировок.

Месяц назад его выписали, Чишия помнил тот день отчётливо, будто это было вчера. Помнил, как собирал вещи в пустой палате, как вышел на крыльцо и вдохнул воздух, который пах уже не больничной хлоркой, а приближающейся осенью. Он помнил, как стоял на этом крыльце и смотрел на дверь терапевтического отделения, за которой, этажом выше, лежала Мидзуки, и как так и не зашёл туда в последний раз.

Начал накрапывать мелкий дождь, капли медленно стекали по стеклу, размывая очертания фонарей на парковке. Сэна погибла в той же катастрофе, и Чишия до сих пор не мог привыкнуть к тому, что, входя в операционную, больше не слышит её бодрого голоса, не видит, как она раскладывает инструменты в том единственном порядке, который понимала только она, и не ловит на себе её обеспокоенного взгляда, когда операция затягивалась дольше обычного. Сэна была лучшей подругой Мидзуки, они вместе обедали в одной и той же маленькой столовой на первом этаже, и Чишия всегда знал, что если ему нужно что-то передать Мидзуки или о чём-то её предупредить, проще всего сделать это через Сэну, которая появлялась в ординаторской каждое утро ровно в восемь с двумя стаканами кофе и неизменным вопросом, как у него прошло дежурство.

Сейчас этих двух девушек не было рядом, Чишия впервые за долгое время почувствовал, что этому пространству иногда не хватает их голосов, их споров о том, какой кофе лучше, их смеха, который иногда доносился из ординаторской даже сквозь закрытую дверь, и этого привычного ощущения, что ты не один в этом бесконечном больничном коридоре с его запахами, звуками и бесконечной чередой пациентов. Он посмотрел на часы – половина седьмого, вечерняя смена уже заступила, в отделении должно быть относительно спокойно. Чишия убрал неподписанные бумаги в ящик стола, надел пальто, висевшее на спинке стула, и, уже выходя из кабинета, поймал себя на мысли, что едет не домой, а в ту самую больницу, где месяц назад так и не переступил на прощание порог палаты Мидзуки.

Дорога до больницы заняла меньше времени, чем он ожидал, город уже не стоял в привычных пробках, таксист припарковался у знакомого крыльца, когда до окончания посещений оставался ещё целый час. Он постоял несколько секунд у машины, глядя на освещённые окна терапевтического корпуса. Он подошёл к стойке регистратуры, за которой сидела немолодая медсестра с усталым лицом. Чишия назвал фамилию и отделение, и уже приготовился услышать «посещения только по пропускам» или «придёте завтра в установленные часы», но медсестра почему-то посмотрела на него с лёгким удивлением, перевела взгляд на монитор и начала что-то искать в бумагах, разложенных на стойке.

– Мидори, четвёртый этаж, терапия, – проговорила она вслух, водя пальцем по списку, Чишия заметил, как её палец остановился напротив какой-то фамилии, а потом медленно пополз в сторону. – А вы, простите, кто ей будете?

– Коллега.

Медсестра ещё раз взглянула на него, в её глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление или, может быть, неловкость, которую явно не знала, как выразить словами.

– Понимаете, – начала она осторожно, откладывая ручку в сторону, – Девушку выписали. Пару дней назад, если быть точной.

Чишия моргнул, он стоял и смотрел на медсестру, будто ожидая, что она сейчас улыбнётся и скажет, что пошутила, но женщина молчала, только поправила очки и терпеливо ждала, когда он переварит информацию.

– То есть с ней всё в порядке?

– Насколько я могу судить по выписке, состояние было стабильное, – кивнула медсестра, явно довольная тем, что может сообщить хорошие новости. – Долечиваться отправили домой. Дальнейший прогноз благоприятный, если будет соблюдать рекомендации и проходить реабилитацию.

Чишия поблагодарил коротким кивком и развернулся, чтобы уйти, но медсестра вдруг окликнула его, когда он уже сделал несколько шагов к выходу.

– Молодой человек, – позвала она, и мужчина обернулся. – Вы, наверное, из той больницы, да? Где она работала? Она спрашивала про вас.

– Про меня? – переспросил он, не ожидав такого.

– Ну не про вас лично, – медсестра пожала плечами, – а про коллег вообще. Интересовалась, как там, кто вернулся на работу, кто ещё в больницах. Если вы с ней работали, может, заедете к ней домой? Или позвоните как-нибудь. Думаю, ей было бы приятно.

Чишия кивнул ещё раз, уже более осознанно, и вышел на крыльцо, где моросил всё тот же мелкий осенний дождь, фонари отражались в мокром асфальте жёлтыми размытыми пятнами. Он постоял под козырьком, глядя, как редкие капли падают на перила и стекают вниз тонкими струйками, и вдруг почувствовал, как с плеч сваливается что-то тяжёлое, что давило на него все эти недели. Мысль о том, что она жива, что её выписали, что она сидит сейчас где-то в своей квартире, пьёт чай и смотрит телевизор, наполнила его странным, почти забытым чувством умиротворения, которое он не испытывал уже очень давно, наверное, с тех самых пор, как всё это случилось. Чишия глубоко вздохнул, вдыхая сырой воздух, и позволил себе наконец коротко улыбнуться.

Рабочие дни потянулись один за другим, серые и бесконечные, как этот затянувшийся ноябрь за окном, Шунтаро вдруг с удивлением начал замечать за собой то, чего раньше никогда не было. На очередной планерке, когда главный врач с привычной невозмутимостью переставлял местами фамилии в листе ожидания на сложную операцию, объясняя это какими-то надуманными медицинскими показателями, Чишия поймал себя на том, что сидит и сверлит его взглядом, сжимая челюсть. Раньше он просто молчал, кивал и уходил к себе в кабинет, потому что ему действительно было всё равно – он делал свою работу, оперировал тех, кого ставили в расписание, и не лез в вопросы распределения, считая это чужой головной болью. Но сейчас внутри поднималось что-то, от чего хотелось говорить вслух, спорить, доказывать, и когда он наконец открыл рот и сказал, что так нельзя, что дети из малообеспеченных семей имеют такое же право на шанс, как и те, чьи родители могут заплатить, главный врач посмотрел на него с лёгким удивлением, но спорить не стал, только перевёл всё в шутку и пообещал «рассмотреть вопрос».

Чишия вышел из кабинета с ощущением, будто сделал что-то неправильное и правильное одновременно, и только через несколько часов, сидя у себя и перебирая анализы очередного пациента, понял, чей это был голос. Это была Мидзуки – её интонации, её манера не молчать, когда видишь несправедливость, её упрямство и категоричность, которые раньше казались ему излишними и даже немного раздражающими. Он вспомнил, как она ругалась с начальством, как хлопала дверью, как в конце концов написала заявление и ушла, потому что не могла больше смотреть на то, как умирают те, кого можно было спасти, просто потому что у их родителей не было нужной суммы. Тогда Чишия не понимал её, считал это излишним геройством и глупой принципиальностью, которая в корне ничего не меняет, а сейчас сидел и смотрел на свои руки и думал о том, что она была в чём-то да права.

Больничный сад, который ещё месяц назад пестрел золотом и багрянцем, теперь стоял голый и промозглый, с мокрым асфальтом и чёрными ветвями, уходящими в низкое небо. Чишия часто проходил мимо этого сада, торопясь из корпуса в корпус, но сегодня, выйдя после тяжёлой операции и понимая, что домой ехать всё равно рано, а возвращаться в пустую квартиру не хочется, он почему-то свернул на знакомую дорожку и дошёл до самой дальней скамейки, что стояла под старой сакурой, давно уже сбросившей листву и теперь похожей на огромный голый скелет. Он сел, не обращая внимания на холод, исходящий от мокрого дерева, и просто смотрел, как ветер гоняет по асфальту последние остатки листвы, как зажигаются фонари вдоль аллеи, разгоняя ранние осенние сумерки, и как где-то вдалеке загораются окна в жилых домах за больничным забором.

Он не знал, сколько просидел так – может, пять минут, может, полчаса – но в какой-то момент рука сама полезла в карман и достала телефон. Чишия смотрел на экран, на котором был набран знакомый номер, палец замер над кнопкой вызова. Он убеждал себя, что это обычная вежливость, что она сама просила через медсестру связаться, но где-то глубоко внутри понимал, что врёт сам себе. Наконец мужчина нажал вызов и поднёс трубку к уху, готовясь услышать знакомый голос, но вместо этого механический женский голос равнодушно сообщил, что номер абонента недоступен или не существует. Чишия отнял телефон от уха и тупо посмотрел на экран, перечитал номер, набрал снова – тот же результат. Она сменила номер. Конечно, сменила – после всего, после больницы, после увольнения, после катастрофы, зачем ей старый номер, на который могли звонить бывшие коллеги и напоминать о том, что она хотела забыть.

Он убрал телефон в карман и нахмурился, глядя на тёмный силуэт больничного корпуса, где горели окна его отделения. Наверное, это знак. Наверное, не стоит лезть в чужую жизнь, если тебя об этом не просят. Чишия поднялся со скамейки и медленно пошёл обратно к корпусу, чувствуя, как мелкий дождь начинает моросить по лицу, а мысли о том, что всё правильно и так даже лучше, постепенно успокаивают внутреннее беспокойство. Хотя, в конце концов он прекрасно осознавал, что вернётся к этому вопросу ещё не раз. Странная привычка обманывать самого себя. Это же совсем глупо.

***

Мужчина опустил руки и посмотрел в окно, за которым медленно разгорался рассвет, и впервые за долгое время позволил себе думать не о работе, не о пациентах, а о том, что было тогда, год назад. Времени прошло достаточно, чтобы острота воспоминаний притупилась, но недостаточно, чтобы забыть ту сцену, которая теперь прокручивалась в голове снова и снова, каждый раз заставляя его чувствовать себя странно. Он вспомнил тот день, когда она уволилась, когда собрала свои вещи в картонные коробки, когда стояла у двери и смотрела на него с тем выражением, которое тогда не умел читать, а теперь, кажется, начинал понимать слишком поздно. Вместо того чтобы сказать простое «Останься», вместо того чтобы сделать хоть что-то, он просто протянул ей канцелярский нож – мол, распакуй обратно, если передумаешь. Дурацкая шутка, дурацкий жест, за которым спрятал всё, что не смог выразить словами. Девушка тогда усмехнулась, покачала головой и ушла. Но если бы он сказал тогда, если бы просто попросил её остаться, без объяснений и оправданий, просто глядя в глаза – она бы поняла. Она всегда понимала его без слов, лучше, чем кто-либо другой. Осталась бы? Он не знал ответа на этот вопрос и уже никогда не узнает.

Прошёл год с той катастрофы, которая разделила его жизнь на до и после, Чишия сидел ранним утром в своём кабинете, грея ладони о горячую кружку с кофе, и смотрел, как за окном медленно поднимается солнце, окрашивая июльское небо в бледно-розовые и золотистые тона. Рассвет был на удивление ярким и в какой-то момент Чишия поймал себя на мысли, что это невероятно воодушевляюще – видеть, как тьма отступает, как появляется свет, как мир за окном просыпается и начинает новый день. Это было похоже на намёк на то, что даже после самой долгой ночи обязательно наступает утро, и даже в самые тяжёлые времена есть место для нового начала. Он сидел и смотрел на этот рассвет, впервые за многие месяцы внутри появилось что-то похожее на спокойствие, на принятие того, что случилось, и на готовность двигаться дальше, даже если не знаешь, куда именно.

Тихий стук в дверь прервал его размышления, в кабинет заглянул новый главный врач. Старый уволился ещё полгода назад, не выдержав постоянных споров, бесконечных жалоб и того давления, которое на него оказывал Чишия вместе с медперсоналом, который наконец-то перестал бояться и начал открыто говорить о том, что творится в отделении. Чишия иногда думал, что это, наверное, единственное хорошее, что вышло из всей этой истории – люди вокруг него перестали молчать, перестали прогибаться, начали спорить и отстаивать то, что считают правильным. Как она когда-то.

– Доброе утро, Чишия-сан, – новый главврач положил на стол стопку документов. – Это пациенты, которые поступили вчера. Нужно ваше заключение по трём из них, сложные случаи.

Чишия кивнул, принимая бумаги, и уже собрался углубиться в чтение, когда главврач добавил, помедлив в дверях:

– Вы вчера брали выходной... Хорошо, что съездили.

Вчера он ездил к мемориалу – тому самому, который установили на месте крушения метеорита, где погибли сотни людей и где оборвалась жизнь Сэны. Чишия долго стоял у мемориала, глядя на бесконечные ряды цветов, которые приносили родные и близкие, на фотографии, на свечи, на людей, которые тихо плакали, уткнувшись в плечи друг друга. Он положил свой букет – белые хризантемы, которые Сэна любила, потому что они напоминали ей о доме, о родителях, он зачем-то это всё-таки запомнил. И уже собирался уходить, когда заметил ещё один букет, стоящий чуть поодаль от остальных. Скромный, неприметный, но не менее важный.

Чишия подошёл ближе, не зная зачем, просто чувствуя, что должен посмотреть, и увидел небольшую записку, прикреплённую к стеблям. Почерк на конверте заставил замереть – он узнал бы эти буквы из тысячи, даже не видя подписи. Аккуратные, чуть наклонённые вправо, с той особой тщательностью, с которой она всегда заполняла истории болезней и выписывала рецепты. Он развернул записку и прочитал всего несколько слов: «Сэна, я скучаю. Ты всегда будешь в моём сердце». Подписи не было, но он и так знал. Она была здесь. Совсем недавно. Они разминулись на несколько часов, может быть, на день, но она была здесь, смотрела на тот же мемориал, думала о той же Сэне.

Мидзуки словно растворилась, исчезла, оставив за собой только пустоту и никаких зацепок. Он как-то наводил справки через знакомых, но девушка будто провалилась сквозь землю. Зная, что у неё тяжело травмирована рука, он понимал, что вряд ли Мидзуки вернулась к медицине, а значит, искать её через профессиональные каналы было уже бессмысленно. Оставалось только предполагать, что когда-нибудь случай сведёт их снова, но случай, кажется, играл против него, разводя их по разным сторонам жизни.

Чишия взял в руки документы, которые принёс главврач, но читать не мог – мысли снова унесли его далеко от больничных коридоров и историй болезней. Главный врач задержался в дверях, уже взявшись за ручку, но потом словно вспомнил что-то важное и обернулся, бросив взгляд на Чишию, который всё ещё держал в руках документы, но не читал их, а смотрел куда-то в сторону окна, где рассвет уже почти полностью разгорелся, заливая кабинет мягким золотистым светом.

– Да, кстати... Ты уже познакомился с новым кардиохирургом? Сегодня первая рабочая смена должна быть. Женщина, хороший опыт, отличные рекомендации. Думаю, вы поладите.

Чишия даже не повернул головы, продолжая смотреть в окно. Новый хирург – это было обычным делом, текучка кадров в больницах всегда была высокой, и он давно перестал обращать внимание на новые лица, появляющиеся в отделении. Они приходили, работали какое-то время, потом уходили, и только самые стойкие задерживались надолго, становясь частью этого бесконечного механизма.

– Пополнение в коллективе значит, – ответил он без тени интереса. – Разумно. Мне иногда действительно не хватает рук, особенно в последнее время.

– Вот и славно, – главврач удовлетворённо кивнул, явно довольный тем, что новость воспринята спокойно и без лишних вопросов. – У неё с самого утра несложная операция, так что, наверное, увидитесь попозже. Я решил не нагружать её в первый день чем-то сложным, пусть войдёт в ритм.

Чишия усмехнулся, наконец поворачиваясь к собеседнику.

– В первый день и сразу к операционному столу? – переспросил он, приподнимая бровь.

– Понимаю, что не доверяешь, – сказал он примирительно. – Но у неё действительно большой опыт в кардиохирургии. Да и оперировать самостоятельно она ещё не может и только ассистирует... Впрочем, когда познакомитесь, всё узнаешь. Просто... – мужчина запнулся, подбирая слова. – Я думал, ты сегодня не выйдешь после вчерашнего и решил перестраховаться. Чтобы кто-то был на подхвате, если что.

Чишия резко поднял взгляд на главврача, впился в него глазами, пытаясь найти подтверждение, но вопрос застрял в горле, и он не спросил имени. Не спросил, потому что не хотел надеяться и снова испытать то разочарование, которое преследовало его весь год, каждый раз, когда очередная ниточка обрывалась, ведя в пустоту. Главврач, кажется, ничего не заметил, кивнул на прощание и вышел, оставив после себя только лёгкое эхо шагов в коридоре.

Весь день Чишия чувствовал себя странно, хотя внешне это никак не проявлялось – он принимал пациентов, подписывал документы, консультировал молодых ординаторов, делал обход, и только те, кто знал его очень давно, возможно, заметили бы лёгкую рассеянность, с которой он иногда замирал над историей болезни, глядя в одну точку. Но главное было в другом – при каждом звуке шагов в коридоре, при каждом стуке в дверь, при каждом скрипе ручки он неосознанно замирал, поднимал голову и смотрел на дверь с напряжённым ожиданием, которое сам в себе не признавал.

Он не знал, почему она так его зацепила – эта девушка, с которой они работали бок о бок, но почти не разговаривали, которая казалась ему чужой и непонятной со своими принципами и эмоциями, которая умела чувствовать так остро и глубоко, как он никогда не умел. Всю свою жизнь Чишия провёл в собственном мире, отгороженном от других людей невидимой стеной, за которой было только самое необходимое: работа, дом, снова работа, и так по кругу, без просветов и остановок. Он цинично относился к чужим чувствам, считая их излишними и даже немного смешными, не понимал, зачем люди так много переживают, так много говорят о том, что внутри, так много требуют от других внимания к себе. Ему было достаточно скальпеля, операционной и тишины собственной квартиры, где никто не мешал думать о своём или не думать вообще.

Но после того, как чуть не умер, что-то внутри изменилось. Не сразу, не вдруг, а постепенно, день за днём, месяц за месяцем, пока не заметил, что останавливается посреди коридора, чтобы посмотреть, как за окном падает снег, или задерживает взгляд на лице пациента чуть дольше, чем требуется для диагноза. Мидори Мидзуки стала тем редким феноменом, который он не мог объяснить логикой. Слишком далекая, чтобы считать ее частью своей реальности, и одновременно близкая до странности. Чишия часто возвращался мыслями к тому дню, пытаясь понять, что именно привело к таким непонятным взаимоотношениям, но ответ ускользал, растворяясь в деталях. Осознание пришло в тот самый момент, когда дверь за ней закрылась, отрезав возможность сказать то главное, что так и осталось где-то глубоко внутри. Сейчас он мог признаться себе хотя бы в том, что чувствовал необъяснимую связь с этим человеком, словно нити их судеб переплелись, просто они оба почему-то забыли об этом. Эта мысль, пусть и странная, помогала ему оправдывать собственные мысли, которые слишком часто возвращались к ней.

Чишия поставил себе точку отсчета – если в отделении появился новый кардиохирург и это окажется не она, значит, пришло время закрыть эту историю. Хватит. В последнее время он ловил себя на том, что подолгу всматривается в свое отражение, пытаясь найти в нем прежнего себя, но зеркало возвращало взгляд незнакомца с чужими мыслями и изменившимся характером. Было в этом что-то тревожное, но он так и не смог решить, стоит ли благодарить судьбу за эти перемены или сожалеть о них. Однако в одном он был уверен точно – если бы Мидзуки сейчас оказалась рядом, он бы непременно заговорил с ней обо всем этом. Она бы поняла.

Он иногда вспоминал Нираги – того странного парня с которым они говорили о жизни и смерти, о страхах и надеждах, и чьи пути разошлись с его собственными сразу после выписки. Чишия иногда думал, получилось ли у него разобраться в себе, понял ли он, как жить в этом новом мире, где вчерашние мудаки пытаются стать людьми, а люди ломаются и не выдерживают. Сам он до конца ещё не разобрался, но чувствовал себя спокойнее, чем год назад, будто всё старое, что держало его за горло, наконец отпустило и позволило дышать полной грудью. Он словно замедлился, перестал бежать куда-то, перестал отгораживаться и начал вслушиваться – в голоса других людей, в их интонации, в то, что они говорят между строк, в их тишину, которая иногда была красноречивее любых слов. Он стал чаще улыбаться, сначала сам этого не замечая, а потом поймал себя на том, что улыбка появляется сама собой, когда он смотрит на рассвет или на закат, или просто поднимает глаза к небу, которое раньше было для него только фоном, а теперь стало чем-то живым и дышащим.

Смысла своей жизни он так и не нашёл, но внутри поселилась странная мысль, успокаивающая и даже немного освобождающая: а может, смысла и нет? Может, не обязательно его искать, мучиться, страдать от того, что не понимаешь, зачем всё это? Можно просто жить – дышать, работать, видеть закаты, пить кофе по утрам, иногда вспоминать тех, кого нет рядом, и иногда надеяться на то, что они ещё появятся. Этот год прошёл интересно с его точки зрения, более свободно, что ли, будто он наконец сбросил старую кожу и позволил себе дышать всей грудью, не оглядываясь на то, что подумают другие, и не прячась за циничными фразами от собственных чувств.

Время близилось к закату, Чишия отложил наконец стопки бумаг, которые пришлось заполнять весь день, и откинулся на спинку стула, давая спине отдохнуть от долгого сидения. Несколько минут он просто сидел и смотрел на это небо, думая о том, что сегодняшний день был особенным, хотя внешне ничем не отличался от сотни других. Он резко встал, будто приняв какое-то важное решение, и вышел из кабинета, захватив по пути вторую чистую кружку, которая стояла на подоконнике. Чишия шёл к тому самому противному кофейному автомату в конце отделения, из которого персонал пил уже много лет, ругая его на чём свет стоит, но продолжая пить, потому что другого не было. Он налил две кружки – себе и той, второй, которая пока ещё ничья, но в которую хотел верить. Если это правда она, если она вернулась, если она здесь, в этих стенах, ходит по тем же коридорам, то что дальше? Что он скажет? Как посмотрит в глаза? И есть ли у него вообще право на что-то большее, чем просто стоять с двумя чашками кофе у проклятого автомата и ждать?

Сад всегда был красив и ухожен, но особенно сейчас – летом, когда буйство зелени и цветов превращало больничную территорию в маленький оазис посреди каменных джунглей Токио. Чишия шёл по центральной аллее с двумя кружками уже остывающего и самого противного кофе в своей жизни, чувствуя, как внутри разрастается то самое странное волнение, которое он не испытывал уже много лет, наверное, с юности, когда всё было впервые и казалось важным. Он нёс этот кофе в одно-единственное место, где она, если его догадка верна, должна была быть сейчас – не в кабинете, не в операционной, не в ординаторской, а там, куда она всегда уходила, когда нужно было побыть одной, подумать, прийти в себя после тяжёлого дня или просто посмотреть на закат между операциями.

Он замер в пяти метрах от скамейки и почувствовал, как ноги прирастают к земле, будто корни старого дерева вдруг проросли сквозь асфальт и впились в подошвы его обуви. Та самая скамейка под старой сакурой, которая уже облупилась от времени и иногда оставляла на безупречно чистой больничной форме полоски белой краски, но он всё равно из раза в раз приходил сюда, садился и смотрел на неё пустую, и думал о том, что это место по праву принадлежит не ему, а кому-то другому.

Она постригла волосы – теперь они доходили только до плеч, лёгкими волнами обрамляя лицо, которое он помнил до мельчайших черт, хотя прошло уже столько времени. Девушка сидела, повернувшись к нему спиной, и смотрела на закат, который разгорался за кронами деревьев всеми оттенками розового, оранжевого и золотого, и была настолько погружена в свои мысли, что не замечала ничего вокруг. Руки спрятала в рукава белого халата, закинула ногу на ногу и слегка покачивала стопой в такт каким-то внутренним ритмам, которые слышала только она.

Чишия стоял и смотрел на неё уже несколько минут, не зная, как правильно поступить – подойти, окликнуть, кашлянуть, чтобы привлечь внимание, или просто стоять и ждать, когда сама обернётся и заметит его. Он знал, что они ещё встретятся, но сейчас, глядя на её силуэт на фоне закатного неба, наконец признался сам себе в том, что прятал от себя весь этот год – он действительно ждал этого момента.

– Добро пожаловать обратно.

Послышался лёгкий смешок, а затем девушка медленно обернулась.

– Скучал?

Он улыбнулся и сел рядом на облупленную скамейку, протянув ей кружку с остывшим кофе. Мидзуки отпила глоток, её лицо мгновенно нахмурилось.

– Тот самый... – протянула она, с укором глядя на кружку. – Он всё такой же отвратительный.

– Без него здесь всё не то.

Она улыбнулась той самой улыбкой, которая всегда делала её лицо чуточку моложе и чуточку беззащитнее, и посмотрела ему прямо в глаза.

– Почему не вернулась раньше?

Мидзуки отвела взгляд куда-то в сторону заходящего солнца.

– Мне пришлось проделать очень большую работу над восстановлением, чтобы вернуться к тебе. Так что уж прости, что задержалась, – улыбнулась девушка.

Она протянула руку и медленно закатала рукав халата, открывая то, что было скрыто под тканью. Та была покрыта множеством шрамов, тонких и грубых, старых и совсем свежих, пересекающих друг друга в хаотичном порядке, который мог оставить после себя только долгий и мучительный путь реабилитации. Её собирали по кусочкам, буквально по кусочкам, и каждый шрам говорил об операции, о борьбе, о том, через что ей пришлось пройти, чтобы просто жить нормальной жизнью, чтобы снова сидеть на этой скамейке и пить отвратительный кофе из больничного автомата.

Мидзуки что-то говорила, объясняла, рассказывала про реабилитацию, про врачей, про долгие месяцы в клинике в Киото, про то, как училась заново двигать пальцами, но Чишия вдруг перестал слышать слова. Они доносились до него будто сквозь воду, сквозь шум ветра в кронах сакуры, сквозь биение собственного сердца, которое после её фразы «к тебе» отчего-то застучало громче.

– Тот шрам, который идёт от запястья... его делали в два этапа, судя по тому, как наложены швы. Сначала основная работа, потом корректировка, потому что края не совсем совпадали. Хороший хирург, но немного самоуверенный, решил, что справится за один раз и не угадал с натяжением.

Мидзуки усмехнулась и покачала головой.

– Ты даже сейчас не можешь просто смотреть, тебе обязательно нужно анализировать, как будто это учебный случай на кафедре. Да, было два этапа, и да, второй был неприятнее первого, потому что к тому моменту я уже устала от больниц, от наркоза, от этих стен и от мысли, что всё это никогда не закончится.

– Но закончилось, – заметил Чишия, переводя взгляд с руки на лицо. – Ты здесь.

– Здесь, – согласилась она, глядя куда-то вдаль, туда, где за деревьями угадывались очертания жилых кварталов. – Знаешь, когда я лежала в реабилитационном центре в Киото, у меня было много времени думать. Очень много. И я почему-то чаще всего думала не о том, вернусь ли в медицину и смогу ли снова оперировать, а о том, есть ли вообще смысл возвращаться в этот город, если здесь меня никто не ждёт.

Она отпила глоток противного кофе.

– Сэны больше нет, и это была самая тяжёлая мысль из всех, потому что она была единственным человеком, с которым я могла говорить обо всём. С родителями... сложно описать в двух словах. А коллеги... ну, что коллеги, у каждого своя жизнь, свои проблемы, и кому какое дело до чужого горя через месяц после того, как всё случилось.

– Не знаю, зачем ты вернулась, – сказал Чишия, глядя ей в глаза. – Но думаю... Это неплохо. По правде говоря, больнице иногда не хватает ещё одного опытного кардиохирурга.

Мидзуки смотрела ему в глаза, а затем тихо рассмеялась.

– Скучал, значит. Знаешь после всего, через что пришлось пройти, мне нужна была не просто работа или возвращение в профессию, а что-то ещё. Что-то, ради чего стоило возвращаться. Я рада, что снова здесь. Всё-таки сколько не беги от себя, далеко не убежишь. А жить и обманывать самого себя... ну так глупо, – улыбнулась девушка. – Ты так не считаешь?

Чишия опустил взгляд к земле и некоторое время молчал. Он улыбнулся собственным мыслям, которые всё ещё не мог до конца сформулировать даже для себя.

– Да, в чём-то ты права.

Мидзуки улыбнулась и медленно поднялась со скамейки, поправляя халат, который за время сидения успел слегка сбиться на одно плечо. Она сделала несколько шагов по дорожке, но потом остановилась и обернулась.

– Рабочий день закончился. До завтра, Шунтаро.

– До завтра.

Он просидел здесь ещё несколько минут, наконец-то не думая вообще ни о чём, а затем допил остатки кофе и направился в отделение. Завтра новый день и, кажется, Чишия впервые так ждёт утра, когда нужно собираться на работу.

***

– Не переживай, я уже давно могу водить машину. Приеду к вам через пару дней, – сказала девушка, прижимая плечом к щеке телефон, а другой рукой закрывая за собой дверь книжного магазина.

В трубке повисла короткая пауза, а затем мужчина заговорил снова, в его голосе всё ещё слышалась та самая виноватая нотка, которую Мидзуки научилась распознавать.

– Прости, я просто... Не важно, – он запнулся, подбирая слова, словно боялся сказать что-то лишнее. – Ты молодец. Ты сильная, Мидзуки. Я знаю, что рука восстановилась и ты уже давно работаешь, но я всё ещё переживаю. Наверное, это никогда не пройдёт.

Мидзуки остановилась прямо посреди тротуара, пропуская мимо себя поток прохожих, который обтекал с двух сторон. На её лице нарисовалась та самая мягкая улыбка, которая всегда появлялась, когда говорила с ним.

– Спасибо, пап.

– Приезжай обязательно, – голос отца на том конце провода чуть дрогнул и потеплел. – Саори и Кэйто скучают.

Мидзуки прекрасно понимала, что он на самом деле хотел сказать этим, что тоже скучает, тоже переживает и любит её, просто даже спустя полтора года после всего случившегося всё ещё не умеет проявлять свои чувства иначе. Она до сих пор помнила тот день, когда очнулась после комы, и первым, кого увидела, разлепив тяжелые веки, был отец. Самым неожиданным зрелищем в её жизни стали тогда его слёзы, которые лились в три ручья по осунувшемуся лицу, и его громкая ругань с медсестрами, влетевшими в палату буквально через минуту после того, как она пришла в себя – те бесцеремонно вытолкали его за дверь, чтобы начать осмотр. Но он не ушёл. Всё то время, пока врачи водили перед её глазами фонариком и задавали бесконечные вопросы, она видела его лицо за стеклом в коридоре – отец стоял там, не двигаясь, целый час, просто смотрел на неё сквозь перегородку и ждал, пока его впустят обратно.Мидзуки пришлось пройти через долгие месяцы мучительной реабилитации, чтобы заново учиться двигать пальцами, чувствовать кончиками нервные окончания и сжимать руку в кулак. Той самой филигранной моторики, которая когда-то делала её блестящим кардиохирургом, она добивалась сквозь слёзы и мучительные боли, но по итогу наконец-то вернула себе лицензию врача и проводила операции, хоть и самые лёгкие, но белый халат уже давно обрамлял плечи.

Девушку часто мучили странные кошмары – обрывки видений, которые казались чужими, не принадлежащими ей, но отчего-то оставляли после себя липкое чувство тревоги на весь день. А ещё в груди, глубоко внутри, поселилось странное ощущение, что она забыла что-то невероятно важное, но никак не могла вспомнить, что именно, сколько ни пыталась. Она списала это на посттравматический синдром – врачи говорили, что после такого организм может выкидывать и не такие фокусы.

Мидзуки попрощалась с отцом, убрала телефон в карман пальто и на секунду задумалась о том, как сильно всё изменилось за этот время. Отец действительно пытался исправиться – однажды он сам предложил пойти к психологу, и они просидели в кабинете четыре часа, проговорив обо всём, что копилось годами. Она поначалу относилась к этим попыткам с недоверием, слишком хорошо помня, сколько боли он причинил своим молчанием и отстранённостью, но видела, как он старается для неё, и не могла больше оставаться с таким же ледяным сердцем.

О матери старалась не думать. Та покончила с собой в очередном помутнении рассудка, и не оставила после себя ничего, кроме старого шрама на спине дочери – в один из дней рождения, когда психоз накрыл её с головой, женщина швырнула в подростка нож для разрезания торта и попала в спину. Мидзуки, если честно, предпочитала не ворошить эти воспоминания и с отцом на эту тему больше не заговаривала – хватило одного раза, когда она увидела, как меняется его лицо при упоминании бывшей жены. Ещё в прошлый новый год она для себя твёрдо решила оставить всё прошлое в прошлом, как бы трудно это ни было, и теперь старалась смотреть только вперёд.

Девушка глубоко вздохнула, чувствуя, как вечерний воздух холодит щёки, и, поправив шарф, медленно пошла в сторону маленькой кофейни на соседней улице. Люди спешили по тротуарам, прижимая к груди пакеты с подарками, перевязанными праздничными лентами, и бумажные пакеты из универмагов, где до самого закрытия продавали о-сэти – традиционные новогодние наборы еды в красивых многоярусных коробках дзюбако. Кое-где из дверей кафе вырывались клубы тёплого пара вместе с запахами свежего кофе и сладкой выпечки, на мгновение можно было даже разглядеть через запотевшие окна улыбающихся людей, сидящих за столиками и поднимающих чашки с горячим чаем за здоровье друг друга.

Вдоль главных улиц уже начали появляться небольшие ёлочные базарчики и прилавки с новогодними украшениями, хотя основная торговля ещё не развернулась в полную силу – японцы предпочитают покупать всё в последние дни, когда цены немного падают, а выбор ещё достаточно велик. Над входами в станции метро висели фонарики с иероглифами, означающими счастье и удачу в наступающем году. Снег падал не переставая, укрывая город белым покрывалом, которое тут же таяло на тёплых тротуарах и вновь накапливалось на карнизах домов, на ветвях деревьев в парках, на крышах припаркованных машин.

– Опоздала, снова, – раздался знакомый голос, едва Мидзуки переступила порог кофейни, и подруга, сидевшая за столиком у окна, вопросительно приподняла бровь. – Не припомню за тобой такой непунктуальности, раньше ты всегда приходила на пять минут раньше.

Мидзуки улыбнулась в ответ на это мягкое подшучивание и, не торопясь, сняла пальто, аккуратно повесив его на вешалку за спиной, прежде чем опуститься на свободный стул напротив подруги. Куина тут же протянула ей через стол чашку с горячим напитком, от которого всё ещё поднимался лёгкий ароматный пар.

– Заказала за тебя, надеюсь, ты не против, – сказала она, чуть подавшись вперёд. – Что-то новомодное на миндальном молоке, честно говоря, сама не пробовала, но надеюсь, что вкусно. Бариста очень хвалил.

Мидзуки приняла чашку, согревая озябшие на улице ладони о тёплые стенки кружки, и посмотрела на подругу с теплотой.

– Да на самом деле без разницы, что будем пить, – ответила она тихо и искренне. – Я просто рада тебя видеть. Целый месяц где-то пропадала, я уже начала волноваться.

Куина улыбнулась широкой, загадочной улыбкой, подняла вверх указательный палец, привлекая внимание, и тут же нырнула рукой в свою объёмную сумку, стоявшую рядом на соседнем стуле. Она копалась там несколько секунд, перебирая какие-то вещи, пока наконец не извлекла на свет аккуратный ламинированный листок, который тут же торжественно протянула Мидзуки через стол.

Девушка прищурилась, непонимающе глядя на бумагу, и неуверенно взяла её в руки, медленно переводя взгляд на содержимое. Сначала её лицо оставалось сосредоточенным, она водила глазами по строчкам, а буквально через минуту черты лица словно осветились изнутри – она засияла такой искренней, восторженной улыбкой, что несколько посетителей за соседними столиками невольно обернулись. Мидзуки сжала руку подруги, вцепившись в неё обеими ладонями.

– Это правда? – выдохнула она с неподдельным восхищением. – Куина, поздравляю! Это же невероятно! Почему ты молчала, что нашла здание и собираешься его арендовать?

Подруга рассмеялась и крепко сжала её пальцы в ответ.

– Прости, прости! – заговорила она быстро и чуть виновато. – Я просто боялась спугнуть удачу, понимаешь? Столько раз всё срывалось в последний момент, что я решила никому не говорить, пока договор не будет подписан. Мидзуки, ты только представь – всё действительно сбылось! Я наконец-то смогу открыть свою школу по кёкусинкай, свою собственную, понимаешь?

Мидзуки смотрела на неё сияющими глазами и чувствовала, как тепло разливается в груди – не столько от горячего кофе, сколько от искренней радости за близкого человека.

– Я безумно за тебя рада, правда, – сказала она мягко. – Ты столько об этом думала, столько планировала, столько сил вложила... Вот это действительно подарок на новый год, лучше и придумать нельзя.

Они познакомились почти сразу после того, как Мидзуки выписали из больницы и она перебралась в Киото, подальше от токийской суеты и всего, что напоминало о катастрофе. Это была самая случайная встреча в её жизни, которая вопреки всему затянулась на несколько часов и переросла в нечто гораздо большее, чем просто разговор с незнакомым человеком в кофейне.

Мидзуки всегда была закрытым человеком, привыкшим держать дистанцию и не подпускать к себе других слишком близко, но с Куиной всё сложилось иначе. В тот день, когда высокая незнакомка с дредами и выразительными глазами задела её локтем, проходя мимо столика, и опрокинула на неё целую чашку горячего кофе, Мидзуки сначала растерялась, а потом неожиданно для самой себя рассмеялась – может быть, впервые за последние месяцы. Куина вспыхнула, принялась суетливо извиняться и тут же засыпала её вопросами, где поблизости можно найти магазин с одеждой, потому что она настойчиво требовала оплатить новую блузку, и отказывалась слушать любые возражения. Они вышли из кофейни и пошли по вечерним улицам в поисках торгового центра, но вместо того чтобы просто купить вещь и разойтись, застряли в разговоре на два часа, сидя на скамейке у какого-то фонтана.

Выяснилось, что Куина тоже из Токио и оказалась в Киото проездом, по делам, связанным с поиском помещения для будущей школы боевых искусств. Она тоже пострадала от падения метеорита, но не в такой степени, как Мидзуки – отделалась парой ссадин и испугом, но хорошо запомнила тот хаос и панику, которые царили в городе. В общении с ней Мидзуки чувствовала что-то странное и непривычное, будто они знакомы уже сотню лет, будто их души когда-то встречались в другой жизни и теперь наконец-то снова нашли друг друга в этой. С Куиной было легко молчать и легко говорить, она умела слушать и умела рассказывать, не требуя ничего взамен.

После того случая у них появилась традиция – раз в неделю собираться в каком-нибудь новом месте, которое Куина находила в интернете или Мидзуки замечала по дороге, и обсуждать все новости, делиться переживаниями и просто наслаждаться обществом друг друга за чашкой горячего чая или кофе. Куина оказалась очень интересной и разносторонней личностью – она занималась карате, увлекалась психологией, много читала и путешествовала, и Мидзуки совершенно не смущало то, что когда-то, много лет назад, её подруга сменила пол, пройдя через долгий и непростой путь, чтобы стать той, кем она себя чувствовала. Наоборот, Мидзуки с искренним интересом слушала её рассказы о жизни, о трудностях, с которыми пришлось столкнуться, и о том, как важно быть собой вопреки всему.

Девушка сама не заметила, как постепенно, встреча за встречей, разговор за разговором, Куина мягко и ненавязчиво вытянула из неё ту скрытую часть личности, которую Мидзуки прятала глубоко внутри много лет – нежную, открытую, доверчивую и такую по-настоящему дружелюбную, словно эта часть всегда ждала своего часа, чтобы выйти наружу.

Куина довольно откинулась на спинку стула и медленно обвела взглядом пустую стену напротив, прищурившись, будто примеряясь, а на её губах расцвела мечтательная улыбка человека, который наконец-то нашёл идеальное решение давно мучившей его проблемы.

– Представляешь, я уже прикидываю, где поставить зеркала во всю стену, чтобы ученики видели свои ошибки. И обязательно нужен нормальный кондиционер, а то летом в Токио в додзё можно просто свариться заживо.

Мидзуки, не поднимая глаз, усмехнулась прямо в свою кружку.

– Помнишь ту секцию в Киото? Там, кажется, штукатурка сыпалась даже от дыхания. А тот раз, когда кусок штукатурки упал прямо перед тобой? Надеюсь в этот раз ты выбрала что-то более устойчивое.

Куина фыркнула, а затем рассмеялась.

– О, не напоминай! Я тогда ещё полчаса отряхивалась.

Она сделала глоток кофе и поставила кружку обратно на стол с мягким стуком. Подруга резко подалась вперёд, сокращая расстояние между ними. Её глаза, в которых только что плясали смешинки, теперь смотрят с прищуром, в котором читается и лукавство, и неподдельное любопытство.

– Так, а с твоим «просто коллегой» что нового?

Мидзуки наигранно закатила глаза, но в уголках её губ спряталось что-то тёплое, что-то, что она тщетно пытается скрыть за маской отстранённости.

– Ничего нового. Работаем, – она провела пальцем по ободку кружки. – Вчера сложная операция была, шесть часов. Потом вместе прошлись до моего дома, Шунтаро сказал, что я выглядела слишком бледной и посоветовал не садиться за руль. Я просто не выспалась... правда.

Куина приподняла бровь.

– Это называется «ничего нового»? Какие же вы оба упрямые!

– Куина...

– Ладно-ладно, – девушка подняла руки в примирительном жесте, но взгляд остался таким же внимательным и не упускающим ни одной детали. – Но скажи честно: ты берёшь столько смен потому, что действительно нужно, или потому, что он там будет? Только честно, Мидзуки.

Мидзуки перевела взгляд на окно, за которым усиливается снегопад, превращая город за стеклом в размытое чёрно-белое полотно. Крупные снежинки медленно кружатся в свете уличных фонарей, и кажется, что они падают уже целую вечность, укутывая Токио в толстое одеяло.

– Нужно, – девушка провела пальцем по запотевшему стеклу, оставляя прозрачную дорожку. – Но и то, что он там будет... делает смену легче. Понимаешь, когда знаешь, что в соседнем кабинете работает кто-то, кому ты доверяешь, кто поймёт без слов, если что-то пойдёт не так... будто дышать становится легче.

Куина улыбнулась и прищурилась.

– Понимаю, – она потянулась через стол и легонько щёлкнула подругу по носу. – Только не говори ему этого, а то гений возомнит о себе лишнего.

Где-то за барной стойкой зашипела кофемашина, зазвенела посуда. Мидзуки вдруг резко выпрямилась на стуле, и её лицо, только что расслабленное и задумчивое, озарилось выражением человека, который только что вспомнил что-то важное. Она быстро нырнула рукой в свою сумку, висящую на спинке стула.

– Кстати! Чуть не забыла... Это тебе.

Когда она выпрямилась, в её руках оказалась небольшая коробочка, обёрнутая в простую крафтовую бумагу и перевязанная обычной бечёвкой. Она протянула подарок через стол, а Куина приняла его с искренним удивлением.

– Мидзуки, ну зачем? – подруга повертела коробочку в руках, рассматривая её со всех сторон, в её голосе слышится лёгкий укор, но глаза уже начинают светиться любопытством. – Мы же договаривались без подарков до праздников! Я тебе ничего не готовила, а ты...

– Это так, по случаю. Открой.

Куина медленно развязала бечёвку, аккуратно развернула бумагу и подняла крышку картонной коробочки. Подруга замерла в изумлении. В коробке, на мягкой стружке, лежала изящная деревянная фигурка – женщина в движении, застигнутая в тот самый миг, когда сила вот-вот перейдёт в действие. Одна нога оторвана от пола, корпус развернут, рука уже занесена для удара, но удар ещё не состоялся – мгновение между замахом и соприкосновением. Фигурка очень простая, без лишних деталей, без вычурной резьбы, но в каждой линии, в каждом изгибе чувствуется такая сила и грация, что невозможно оторвать взгляд.

– Это же... – голос Куины стал тихим, и она осторожно, кончиками пальцев, коснулась деревянной поверхности. – Откуда?..

Мидзуки отвела взгляд в сторону к заснеженному окну, а на её губах появилась тёплая улыбка.

– Помнишь того мастера в Киото, у которого мы как-то застряли в мастерской на три часа? Ну, когда пошли искать тот крошечный храм, а забрели в его лавку и не могли уйти, потому что он показывал свои работы? Я написала ему пару месяцев назад, описала тебя. Попросил фотографию, но я сказала, что не надо – пусть сделает так, как сам почувствует.

Она сделала паузу, всё ещё не глядя на подругу.

– Думала вручить на открытие школы, но потом решила, что школа – это позже, а поддержка нужна уже сейчас. Ты столько об этом говоришь, столько переживаешь... я подумала, пусть у тебя будет что-то, что будет напоминать: ты можешь. У тебя получится.

Куина молчала, всё ещё держа фигурку в руках и разглядывая её. Она провела пальцем по изгибу спины, по напряжённой линии плеча, и когда наконец подняла глаза, в них заблестели слёзы, которые пыталась задавить улыбкой, отчего та получилась кривоватой, но от этого ещё более искренней.

– Дурочка ты... Растрогать меня решила...

Куина крепко сжала её руку.

– Спасибо... Это... это лучшее, что мне дарили. Честно. Лучшее за все годы.

Они сидели так какое-то время, держась за руки, благодаря судьбу за то, что есть друг у друга, за ту невидимую нить, которая протянулась между ними ещё в Киото и с тех пор только крепчает, несмотря на расстояния, графики и бесконечную занятость. Они разговаривали обо всём подряд ещё около часа, но тут Мидзуки бросила быстрый взгляд на часы, висящие над стойкой бариста.

– Ох, мне пора собираться. Смена в девять, а до больницы добираться в такую погоду – это отдельный подвиг.

– Опять ночная? Вы там совсем с ума посходили со своим графиком. У вас же там филиал ада, честное слово. Когда спать собираетесь?

Мидзуки поднялась из-за стола и начала надевать пальто.

– Детское отделение не спрашивает, удобно ли нам, – ответила она, застёгивая пуговицы. – У одного малыша послеоперационный период сложный, Шунтаро попросил подстраховать.

Куина выгнула бровь, но на этот раз воздержалась от комментариев – только хитро улыбнулась и потянулась за своим пальто, висящим на соседнем стуле.

– Я ничего и не говорила, – её голос прозвучал невинно, но слишком уж невинно, чтобы быть искренним. – Работа так работа. Конечно, работа. Я и не сомневалась.

Мидзуки строго посмотрела ей в глаза, но не удержалась и рассмеялась.

– Когда теперь увидимся? – спросила подруга.

– После праздников, наверное. Отец зовёт в гости, я обещала приехать на пару дней, отдохнуть от города. А потом вернусь и сразу к тебе.

Куина кивнула, и вдруг, без всякого предупреждения, порывисто обняла подругу так, что Мидзуки на мгновение потеряла равновесие и уткнулась носом ей в плечо.

– Береги себя там. И не работайте слишком много. Вы оба. Я серьёзно. Если Чишия тебя загоняет, я лично приду и устрою ему показательную порку в лучших традициях нашего додзё.

Мидзуки рассмеялась в плечо подруги.

– Постараюсь, – пообещала она, отстраняясь. – Счастливого Нового года, Куина.

– Счастливого, Мидзуки. Звони, если что. Я всегда на связи.

Они вышли из кофейни вместе, на пороге снег валит так густо, что фонари на противоположной стороне улицы видны лишь размытыми жёлтыми пятнами. Морозный воздух обжигает лёгкие, заставляя поёжиться. Куина помахала рукой и быстро свернула к станции метро.

***

Мидзуки толкнула дверь ординаторской и с тихим облегчением выдохнула. Она повесила пальто на вешалку у входа, расправила плечи, разминая спину, и подошла к своему столу. На нём царил идеальный порядок, будто его специально готовили к её приходу – стопка чистых бланков для историй болезни, подставка с ручками, заправленными и разложенными по цветам, монитор, аккуратно протёртый от пыли так, что на чёрной рамке не осталось ни одного развода. Мидзуки машинально провела пальцем по краю столешницы, проверяя, не пропустила ли чего уборщица, и наконец опустилась на стул.

До начала смены оставалось ещё пятнадцать минут – целая вечность по меркам больничного расписания, когда каждая минута на счету, но сейчас это время казалось подарком, который можно потратить на то, чтобы спокойно собраться с мыслями, просмотреть, кто из пациентов требует особого внимания сегодня ночью, и, может быть, даже успеть сбегать за снимками. Девушка уже потянулась к стопке историй болезни, лежащей на углу стола, когда дверь тихо скрипнула.

Шунтаро стоял на пороге, в одной руке он держал папку с рентгеновскими снимками, в другой – стопку карт, перевязанных аптечной резинкой крест-накрест. На лице застыло привычное спокойное выражение, которое многие в отделении ошибочно принимали за холодность, но Мидзуки уже давно научилась замечать в этом спокойствии едва уловимые оттенки – сегодня он выглядел чуть более уставшим, чем обычно, под глазами залегли синеватые тени, но взгляд оставался ясным и сосредоточенным. Шунтаро аккуратно положил снимки поверх стопки бланков.

– Ты за ними собиралась?

Мидзуки улыбнулась краешком губ.

– Спасибо. Да, я как раз хотела идти, ещё минуту назад сидела и прикидывала, успею ли до того, как начнётся ночная суета. Сэкономил мне, наверное, целых десять минут жизни.

– Пять, – поправил он с лёгкой усмешкой. – Туда и обратно, если быстрым шагом и не отвлекаться по дороге.

– Педант, – беззлобно ответила она, не отрывая взгляда от снимков, которые держала на просвет. – Так, здесь вроде всё чисто, дренаж стоит правильно, смещения нет, отёчность в пределах нормы... Завтра можно выписывать, если утренние анализы будут хорошими. Маленькая Харука пойдёт домой к родителям как раз перед праздниками.

Шунтаро кивнул, опуская на её стол вторую стопку – истории болезней, перевязанные резинкой.

– Тогда заодно заполнишь выписку. И вот эти тоже нужно оформить к утру, в приёмной просили побыстрее. Я бы сам всё сделал, но меня только что вызвали в общую хирургию.

Мидзуки взяла карты, пролистала верхнюю, пробегая глазами по записям, и отложила в стопку тех, с которыми предстояло работать в первую очередь.

– Надолго?

– Часов на пять-шесть, если всё пойдёт по плану и без осложнений. Вернусь к утру, скорее всего. К обходу должен успеть, если операция не затянется, – мужчина посмотрел ей в глаза и ухмыльнулся. – Соскучиться не успеешь.

– Смотри сам не заскучай, – улыбнулась Мидзуки и пошла в сторону шкафа, чтобы достать термос с чаем. – А Харуку я завтра сама проведу, если ты не вернёшься.

Мужчина не уходил, стоял у стола, переводя взгляд с разложенных историй на её лицо и обратно. Мидзуки почувствовала этот взгляд кожей, подняла глаза от кружки и посмотрела на него вопросительно, чуть склонив голову.

– Что-то ещё?

Шунтаро молчал ещё секунду, а затем полез во внутренний карман халата и протянул ей сложенный вдвое конверт. Обычный белый конверт, без марок, без обратного адреса, но плотный, официальный, с логотипом больницы в углу и ещё каким-то мелким шрифтом, который Мидзуки не успела разглядеть. Она приняла его с недоумением, развернула и пробежала глазами по тексту, напечатанному на официальном бланке с переводом на японский. Её брови медленно поползли вверх, а глаза расширились от удивления, когда смысл написанного начал доходить до сознания.

– Это что... – голос прозвучал тише обычного. – Приглашение на конференцию? В Швецию? – она подняла на него удивлённый взгляд, в котором смешались недоверие, надежда и растерянность. – Шунтаро, откуда...

– Трёхдневная конференция, – уточнил он, – Стокгольм, вторая неделя марта. Будут обсуждать новые методы лечения врождённых пороков сердца у детей раннего возраста. Лекции, мастер-классы, обмен опытом с коллегами из Европы. Организаторы обещают показать несколько показательных операций в прямом эфире из операционных Каролинского института.

Мидзуки снова уставилась в письмо, перечитывая строки, будто проверяя, не померещилось ли ей. Швеция. Три дня в Стокгольме. Ведущие кардиохирурги Европы, чьи статьи она штудировала ночами, чьи методики пыталась применить. Она почувствовала, как в груди разливается странное тепло и смесь удивления и надежды.

– Но... – она подняла глаза на Шунтаро, во взгляде читалось искреннее недоумение. – Тут приглашение для... Главврач не отпустит сразу двоих из отделения, ты же знаешь нашу статистику по занятости. Ты же тоже, наверное, хочешь поехать?

Шунтаро чуть склонил голову.

– Я уже договорился о заменах. Танака-сан из второго отделения согласился подстраховать на это время, мы уже всё обсудили с ним позавчера. А тебе этот сертификат точно нужнее.

– Нужнее? – переспросила она, всё ещё не веря до конца, сжимая в пальцах плотную бумагу приглашения. – Шунтаро, это смешно, ты ведущий хирург, ты...

– Если получишь сертификат международного образца, то сможешь подтвердить полную категорию и снова проводить сложные операции самостоятельно, без моего контроля и наблюдения со стороны. Я уже говорил с главным, он в курсе и поддерживает.

Он замолчал. Мидзуки вдруг почувствовала, как к горлу подступает комок. Швеция. Три дня. Возможность вернуться к полноценной работе, к операциям, к тому, что она любила больше всего на свете и чего была лишена полтора долгих года. Он предлагал ей будущее. Не какое-то абстрактное, туманное, полное «может быть» и «когда-нибудь», а самое настоящее и вполне конкретное – её прежнее будущее, которое девушка считала навсегда потерянным в тот самый день, когда очнулась в больничной палате и не смогла пошевелить правой рукой. То будущее, по которому она оплакивала долгие месяцы реабилитации, то будущее, которое, как ей казалось, отобрали навсегда, оставив взамен лишь возможность наблюдать за операциями со стороны или минимально участвовать, и заполнять истории болезни.

Она медленно опустила взгляд на свои руки, всё ещё сжимающие приглашение, и посмотрела на них так, будто видела впервые. Правую медленно сжала в кулак, чувствуя, как напрягаются мышцы, как двигаются сухожилия под кожей, и потом так же медленно разжала, распрямляя пальцы один за другим. Мидзуки подняла на него глаза, внутри вдруг стало так тепло и так правильно, так спокойно и одновременно волнительно, будто все последние годы боли, сомнений, страхов и бесконечных попыток доказать себе, что она всё ещё чего-то стоит – всё это вело именно к этому моменту. К этому белому конверту в её руках, к этому кабинету за окном с падающим снегом, к этому человеку напротив, который смотрел на неё своим спокойным, чуть усталым взглядом и говорил о том, что она может всё.

Девушка протянула руку и накрыла его ладонь, всё ещё лежащую на краю её стола рядом с разложенными бумагами. Шунтаро не отдёрнул руку и не сделал вид, что ничего не происходит.

– Спасибо...

– Не за что.

Мидзуки уже взялась за первую историю из стопки, которую он принёс, когда услышала, как скрипнул диван напротив. Подняла глаза и увидела, что он сидит спиной к окну. В кабинете горел только её настольный светильник, отбрасывая мягкий жёлтый круг на рабочие поверхности. В этом уютном полумраке его лицо казалось мягче, чем обычно при ярком освещении операционной – пропадала та холодная отстранённость и становилось видно, что он просто уставший человек, который тоже нуждается в тишине и покое.

– Ты же в хирургию собирался?

– Ещё час с небольшим, – ответил он, чуть пожимая плечами. – Посижу здесь, если не прогонишь.

Мидзуки кивнула и снова уткнулась в бумаги, пытаясь сосредоточиться на выписках, но через пару минут поймала себя на том, что перечитывает одну и ту же строчку уже в третий раз, а смысл ускользает. Присутствие Шунтаро с недавнего времени действовало на неё странно – не отвлекало, нет, не мешало работать, а скорее создавало какой-то особый эмоциональный фон, на котором всё остальное становилось чуть менее важным, чуть более далёким. Она подняла глаза от бумаг и обнаружила, что он смотрит на неё в упор.

– Что? – спросила девушка, чуть приподнимая бровь.

– Навеяло воспоминание.

– Какое?

– Знаешь, то пятно от кофе так и не отстиралось.

Мидзуки сразу поняла о чём он говорит, улыбнулась и отвернулась обратно к бумагам.

– Во-первых, я случайно. А во-вторых, ты сам появился из-за угла внезапно. Ты в принципе любишь появляться настолько бесшумно, словно материализовался из воздуха! Честное слово, колокольчик тебе на шею повесить, чтобы хоть за три метра слышно было.

– Колокольчик? – переспросил Шунтаро, в его голосе явственно проступило недоумение, смешанное с иронией.

Мидзуки, не поворачивая головы, закивала, глядя куда-то в строчки, которые уже не читала. Она пыталась сосредоточиться на работе, но мысли предательски ускользали, возвращаясь к внезапно возникшей перед внутренним взором картинке: Шунтаро идёт по больничному коридору, и с каждым его шагом раздаётся негромкое позвякивание маленького колокольчика, предупреждая всех вокруг о приближении. Представив себе его невозмутимое лицо и этот нелепый аксессуар на шее, Мидзуки не выдержала – прикрыла рот ладонью и тихо рассмеялась. Она тут же почувствовала себя глупо и мысленно списала этот приступ неуместного веселья на то, что за последнюю неделю почти не спала, ворочаясь ночами в пустой квартире, и теперь организм просто брал своё, разряжая накопившуюся усталость в самые неожиданные моменты.

– Знаешь, – неожиданно серьёзно произнесла девушка. – Я снова и снова перебирала в голове всё, что случилось до катастрофы. Каждое своё решение, каждый неверный шаг. Всё, что я сказала не так и что не успела сказать. И знаешь, о чём жалела больше всего?

Она подняла глаза и встретила его внимательный, выжидающий взгляд.

– О том, что ушла из больницы, даже не попрощавшись с тобой нормально, по-человечески. Глупо всё вышло, правда?

Повисла пауза. Шунтаро спрятал руки в карманы халата.

– Я всё равно знал, что ты вернёшься.

– Знал или ждал?

Он не ответил.

– А ты вообще когда-нибудь о чём-то жалел?

Шунтаро хмыкнул, коротко усмехнувшись собственным мыслям, и перевёл взгляд на дверь.

– Да, было дело.

– И о чём же?

– О том, что многое в этой жизни упустил, – ответил он, всё ещё глядя куда-то вдаль. – Может, иногда о своих поступках. Точнее, о вопросах их правильности. Но что толку об этом говорить? Это уже не важно.

– Ты обычно не такой откровенный, – заметила она.

– Наверное, компания располагает.

Мужчина посмотрел ей в глаза, на что Мидзуки мягко улыбнулась ему в ответ.

– Выглядишь какой-то слишком счастливой. Случилось что-то?

– В последнее время я действительно чувствую себя счастливее. И не потому что у меня вдруг всё стало идеально. И не потому, что прошлое перестало болеть. А потому что я здесь, в этом кабинете. Потому что ты сидишь напротив. Потому что за окном идёт снег и у меня есть целый час, чтобы просто никуда не спешить и разговаривать с тобой.

Шунтаро слушал, не перебивая. В его глазах отражался тёплый жёлтый свет настольной лампы, стоящей на столе у дивана.

– И давно я вызываю у тебя такие эмоции? – спросил он в своей обычной манере, но в голосе не было привычной насмешки.

Мидзуки чуть сильнее сжала пальцы на столе, но взгляда не отвела.

– Ты на операцию не опоздаешь? – вдруг спросила она, мягко уходя от прямого ответа.

Мужчина искренне улыбнулся, поднялся с дивана и, сунув руки в карманы халата, направился к двери. У самого выхода он задержался, чуть повернув голову через плечо.

– На Сёдермальме есть одно кафе под открытым небом, называется Fåfängan, – сказал он негромко, вспоминая детали. – Оно стоит на самой вершине скалы над обрывом. Оттуда виден весь Стокгольм как на ладони: и Старый город, и ратуша, и залив. Если всё-таки решишься поехать на конференцию, то в свободный вечер можно туда подняться. Ты же вроде любишь смотреть на звёзды.

Мидзуки замерла, не ожидая такого поворота.

– Откуда ты это знаешь? – спросила она с искреннем удивлением. – Про звёзды?

– Ты вроде говорила об этом, – ответил он, пожав плечами.

Девушка удивлённо приподняла бровь, точно зная, что о таком они ни разу не разговаривали. В груди появилось странное чувство, которое иногда заставляло думать о том, что в памяти случился какой-то провал и из-за чего не помнит чего-то очень важного. Она откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди.

– Ужин на вершине скалы, открытое небо над головой, звёзды... – медленно перечислила она и прищурилась. – Шунтаро, ты хоть понимаешь, что это уже даже не намёк?

Он на секунду задержал на ней взгляд, ухмыльнулся, а затем молча вышел в коридор. Мидзуки ещё несколько секунд смотрела на белую дверь, за которой скрылся мужчина, а потом перевела взгляд на окно. За стеклом медленно кружился снег, падая на подоконник и тая при соприкосновении с тёплым стеклом. Она улыбнулась уже своим мыслям и, потянувшись за остывшей чашкой чая, покачала головой.

***

«А потом приходит понимание, что дело вовсе не в минутах и не в днях, и даже не в том, сколько из них мы способны удержать в памяти. Дело в людях. Всегда, во все времена, в любой истории – дело только в людях. В тех, кто входит в твою жизнь и остаётся в ней, даже когда исчезает. В тех, кто одним своим присутствием делает серые будни цветными, а тяжёлые дни – выносимыми. В тех, ради кого хочется просыпаться по утрам и чьи голоса слышатся в шуме дождя за окном.Мы можем не помнить, что ели на завтрак шестого марта пять лет назад. Мы можем забыть цифры отчётов, имена начальников, с которыми работали, и адреса домов, где когда-то жили. Но мы помним, как пахло в комнате родного дома. Помним, как кто-то обнял нас в тот момент, когда хотелось провалиться сквозь землю. Помним, как чья-то рука сжала нашу ладонь в темноте. Помним глаза, в которые однажды посмотрели и поняли: всё так, как надо.И в этом, наверное, и есть главный парадокс человеческой памяти – мы устроены так, что запоминаем не события, а чувства. Не слова, а интонации, с которыми они были сказаны. Не лица, а выражение глаз в самый важный момент. В быстротечности жизни есть своя особая красота. Оттого, что всё проходит, каждый момент становится драгоценным. Оттого, что люди уходят, каждую встречу хочется прожить так, будто она последняя. Оттого, что время неумолимо, так важно успевать говорить важные вещи тем, кто дорог, не откладывая на завтра, которое может и не наступить.»

– О чём задумался?

Чишия моргнул, возвращаясь в реальность, и коротко посмотрел в её сторону – девушка стояла у плиты спиной к нему, утренний свет очерчивал её фигуру мягким золотистым контуром.

– Да так, не важно.

– Я тебя разбудила? Прости, шесть утра, а мне что-то не спится, – сказала Мидзуки, даже не оборачиваясь.

Чишия не ответил, просто продолжал стоять, опершись плечом на дверной косяк, и наблюдал за ней. Он стоял так уже около пяти минут, с того самого момента, как проснулся от тихого шороха на кухне и, не найдя никого рядом, бесшумно поднялся и пошёл на звук. Мидзуки возилась у плиты, что-то помешивала в маленькой сковородке, одной рукой поправляя сползающий с плеча халат, и даже не подозревала, что он стоит в дверях и смотрит на неё уже столько времени.

Наконец девушка повернулась, чтобы поставить чайник на плиту. На секунду замерла, а потом слегка нахмурилась, когда яркие лучи солнца, пробивающиеся сквозь окно, ударили прямо в глаза. Она прищурилась, улыбнулась ему и снова отвернулась к плите, продолжая своё колдовство над завтраком. Чишия смотрел на эту картину и не мог отделаться от странного ощущения, что всё это уже было. Не просто дежавю, а что-то более глубокое, словно он помнил эту картинку из какой-то другой жизни.

Он перевёл взгляд на часы – действительно, через пару часов надо будет собираться на работу. Лицензию Мидзуки полностью восстановили ещё месяц назад, но она очень боялась возвращаться – боялась, что рука не выдержит нагрузки, что коллеги будут смотреть на неё как на инвалида, что она разучилась всему, что умела когда-то. Первая операция далась тяжело, Чишия видел, как дрожали её пальцы, когда девушка выходила из операционной, но она справилась. И со второй справилась, и с третьей. А теперь уже казалось, что всё наконец-то встало на свои места, будто этих двух лет вынужденного перерыва и не было вовсе. Хотя на самом деле они были, и времени оказалось упущено слишком много.

– Ты какой-то потерянный сегодня, – голос Мидзуки снова вернул в реальность, и он увидел, что она стоит уже почти рядом, вытирая руки о кухонное полотенце. – Не выспался? Ты много ворочался во сне. Что снилось?

– Уже не помню.

Мидзуки подошла к холодильнику, достала бутылку с водой, налила полный стакан и протянула ему.

– Выпей холодной воды, быстрее проснешься, – сказала она, а потом вдруг приблизилась и поцеловала в уголок губ.

Девушка уже собралась уходить куда-то вглубь квартиры, но на пороге остановилась и обернулась, бросив через плечо:

– Может, ты переживаешь за что-то?

– Всё в порядке.

Она коснулась его ладони, чуть сжала и ушла в комнату. Чишия посмотрел ей в след, улыбнулся и перевёл взгляд обратно к окну, стараясь избавиться от странных философских рассуждений с самого утра. Впереди новый день, а в душе похоже стало по-настоящему спокойно.

«И когда однажды, оглядываясь назад, мы попытаемся подвести черту и спросить себя, зачем всё это было, ответ, скорее всего, окажется простым до банальности. Не ради великих свершений, не ради денег и славы, не ради того, чтобы оставить след в истории. А ради всего того, что не купишь, не запланируешь, не вычислишь по формулам – ради простого человеческого счастья быть живым и быть с теми, кто делает эту жизнь настоящей.

Потому что в конце концов неважно, сколько дней в твоей жизни. Важно, сколько жизни в твоих днях. И неважно, сколько людей прошло через неё. Важно, сколько из них остались в сердце.»

Вот и все! Эта работа разбила мне сердце. Спасибо, что прочитали и были со мной всё это время. Буду безумно благодарна, если оставите свою обратную связь. Люблю и обнимаю всех своих читателей!

Меня всегда можно найти по этим ссылкам:

Тгк:

https://t.me/artelstrok

Анонимные вопросы:

http://t.me/voprosy?start=p6foq

А также я чаще всего активничаю на фикбуке, там как раз сейчас выходит работа с Нираги, которой на ваттпаде не будет.