По ту сторону кроличьей норы | Чишия Шунтаро/ОЖП

Девушка сидела на самом краю крыши многоэтажного офисного здания, поджав под себя ноги, и смотрела вниз на молчаливый мегаполис. С этой высоты Токио напоминал гигантскую, идеально выполненную диораму – детализированную, с чёткими линиями переулков и магистралей, но абсолютно безжизненную. Не горело ни одно окно в бесчисленных коробках небоскрёбов, не двигалось ни одно транспортное средство на широких трассах. Только ветер гулял по просторам улиц, завывая в узких промежутках между зданиями, гоняя клочки газет и мелкую пыль.

В голове, вопреки всем усилиям удержать мысли на чём-то постороннем, снова и снова прокручивался тот самый момент – её собственная рука, кладущая сложенный вдвое листок на смятую подушку.

«Береги себя.»

Два слова, которые казались ей тогда верхом зрелости и жертвенности, воплощением необходимой решимости. Теперь же, в этом одиночестве под ярким полуденным солнцем, они казались просто детским побегом, трусливым жестом, лишённым всякого мужества. Она бросила его. Бросила после всего – после того, как он зашил её раненое плечо, остался рядом, прикоснулся к тем закоулкам души, до которых не дотягивался никто и никогда. Она нашла в нём то, чего так отчаянно искала – понимание без осуждения, связь, оказавшуюся прочнее любых громких слов – и что сделала? Украдкой ушла на рассвете, оставив за спиной не объяснение, а лишь жалкую записку.

«Правильно ли я поступила?»

Логика, ее старая и верная союзница, подсказывала: да. Слабость ведет к ошибкам, а малейшая ошибка – к необратимой развязке. Она обезопасила их обоих, отрезав те тонкие, едва проклюнувшиеся корни, что начали тянуться между ними. Колода карт осталась у него на столе, и девушка не корила себя за это, ибо они ей больше не были нужны. Их бег наперегонки завершился. Мидзуки рвалась к финишу, к этой победе, бок о бок с Шунтаро, но у самой черты резко остановилась. Взять карты и уйти с рассветом означало бы переступить ту незримую границу, за которой их привычная игра, это взаимное поддразнивание и проверка на прочность, превратилась бы в настоящее предательство. Особенно после того, что произошло ночью.

Мидзуки не возводила секс в культ и не считала его обязательным обрядом, скрепляющим души навеки. Для неё это было естественным продолжением взаимного интереса, способом сбросить накопившееся напряжение – и психологическое, и физическое. Если бы всё случилось раньше, в той обычной, давно исчезнувшей жизни, она, скорее всего, приняла бы это как приятный эпизод, не обременённый лишним смыслом. Так было с теми редкими мужчинами, чьи лица теперь трудно было разглядеть в памяти – ни в них, ни в ней тогда не пробудилось ничего, что оставляло бы след глубже, чем легкая усталость и удовлетворённая плоть.

Но Шунтаро оказался иным. В эту ночь, когда страсть утихла, Мидзуки обнаружила, что лежит в странной тишине, и внутри неё – не пустота, а непривычное, тёплое спокойствие, граничащее со счастьем. Мысли не хотели складываться в привычные защитные схемы, вместо этого возвращаясь к деталям: к тому, как свет от поднимающегося солнца за окном выхватывал из темноты линию его скулы и блеск в полуприкрытых глазах. Она вспоминала жар его ладоней, сжимавшихся на её бёдрах в последние мгновения. Вспоминала, как вся его сосредоточенность вдруг растворились, сменившись усталой тяжестью, когда он опустился, уткнувшись носом в углубление её ключицы и без слов лег рядом, оставив между ними небольшое расстояние.

Они не обнимались и не целовались. Мидзуки медленно провела кончиками ногтей по его торсу, следуя вдоль линии пресса, ощущая под пальцами твёрдость мышц и немного сбившееся дыхание. Его тело ответило лёгким вздрагиванием, и она услышала, как Шунтаро усмехнулся где-то над головой. Ничего грандиозного не произошло. Но в этой простоте, в этой молчаливой близости без необходимости что-то доказывать или говорить, она почувствовала редкую, хрупкую целостность. Она была счастлива тогда. По-настоящему. И именно поэтому сейчас, на краю крыши, решение отрезать всё это казалось не просто логичным – оно казалось самоубийственным предательством по отношению к той части себя, которая, вопреки всему, научилась чувствовать не только боль и настороженность.

Внезапный грохот разорвал тишину, заставив девушку вздрогнуть всем телом и невольно вцепиться пальцами в бетон парапета. С дальнего конца города, где-то в районе залива и Одайбы, в небо выстрелил первый сноп огней – ослепительно-белый, с резким свистом рассыпавшийся на мириады мерцающих, медленно угасающих точек. Салют. За ним, почти не выдерживая паузы, последовал второй залп, распустившийся в небе кроваво-красным, отблеск которого на мгновение окрасил ближние стеклянные фасады. Третий вспыхнул ядовито-зеленым, отразившимся в тысячах темных окон. Раскатистое эхо, накладываясь само на себя, катилось по пустым улицам, наполняя мертвое пространство города одиноким и от этого особенно зловещим праздником, на который не пришел ни один живой зритель.

Сердце, только что сжатое тисками воспоминаний, начало биться учащенным ритмом, отдававшимся в висках. Ослепительные взрывы салюта в небе были слишком масштабными, чтобы быть просто знаком начала очередной локальной игры. Это больше походило на послание, транслируемое на весь город сразу. И тогда раздался голос. Тот самый, который теперь знал наизусть каждый, кто еще был жив. Он доносился из громкоговорителей или экранов, проникая сквозь кожу и вибрируя где-то глубоко в костях, вытесняя собой все остальные звуки.

«Поздравляем всех выживших игроков. Начинается Второй этап. Цель: собрать все фигурные карты.»

Голос оборвался так же внезапно, как и появился, оставив после себя давящую тишину, в которой отголоски салюта казались теперь издевательским. Мидзуки застыла, не чувствуя внутри совершенно ничего. Мысли вдруг сложились в чудовищно простую и абсолютно ясную картину. Весь этот марафон, эта погоня за полными колодами у каждого игрока – была гигантской, бессмысленной уловкой, с самого начала водившей их всех за нос. Не нужно было собирать у себя все карты. Игрокам достаточно было просто пройти все обязательные игры, дойти до самой вершины пирамиды испытаний – до уровня фигурных карт. И всё.

Сердце колотилось где-то в горле. Мидзуки схватилась руками за голову, пальцы впились в волосы, пытаясь сдержать накатывающую волну осознания. Сколько людей погибло в этой безумной гонке? Сколько жизней было сломано в попытке собрать то, что по сути своей было лишь ложной конечной точкой? Вся теория Шляпника, в которую он верил с фанатичной преданностью, оказалась верна лишь наполовину. Он погиб за иллюзию, сам загнав себя в ловушку собственных логических построений. И самое страшное было в том, что Мидзуки, была в одном шаге от того, чтобы повторить его ошибку. Если бы она тогда, на рассвете, забрала эту чёртову колоду, то осталась бы ни с чем, потеряв и карты, и его, и этот хрупкий шанс, который теперь казался единственной реальной ценностью в этом безумном мире.

И словно в безжалостное подтверждение её мыслей, на горизонте, из-за силуэтов небоскрёбов Синдзюку, показались они. Огромные, бесшумные, плывущие по низкому серому небу. Дирижабли. Не один и не два – целая армада, растянувшаяся в линию по всему видимому пространству. Их корпуса из матово-серебристого металла отражали тусклый свет полуденного солнца. Один за другим они плыли вперёд, превращаясь в гигантские небесные баннеры.

Король Черв.

Дама Бубен.

Валет Пик.

Валет Треф.

Король Бубен.

Дама Пик.

Фигурные карты. Каждый дирижабль нёс на себе изображение одной из них, медленно проплывая над секторами города, как объявление о начале великой охоты. Они плыли, деля безлюдный Токио на зоны влияния и будущие арены бойни. Мидзуки не отрывала от них взгляда.

«Значит, они повысили уровень сложности...»

Её рука непроизвольно поднялась и сжала ткань повязки на плече, ощущая под пальцами рельеф аккуратных швов, которые он наложил. Весь её побег, эта короткая записка, вся попытка отступить, чтобы сохранить хрупкую дистанцию... В одно мгновение превратились в пыль и прах, бессмысленно развеянные ветром, дувшим с той стороны, где в небе плыли серебристые гиганты с изображениями королей и дам. Она не обезопасила ни его, ни себя своим уходом. Она просто бросила его в одиночестве на пороге нового ада, оставив одного в самом эпицентре надвигающегося шторма, который теперь определялся более жестокими правилами.

***

Ранний луч солнца, пробившийся сквозь тонкие, прозрачные занавески, колышущиеся от лёгкого сквозняка с балкона, скользнул по спящему лицу. Яркая полоса света легла прямо на веки, заставив сморщиться и негромко вздохнуть. Он перевернулся на бок, спиной к окну, и его рука в полусонном движении опустилась на место рядом. Пусто. Шунтаро открыл глаза, но несколько секунд не шевелился, глядя в полутьму комнаты, пока зрение не привыкло.

Первым, что различил в утреннем сумраке, стал небольшой, сложенный вдвое листок бумаги, лежащий на её подушке. Он смотрел на него пару мгновений, медленно приходя в себя, бровь слегка приподнялась в спокойном, ещё не до конца осознанном вопросе. Шунтаро сел на краю кровати и медленно осмотрел комнату, выискивая очертания знакомой фигуры. Мужчина молча встал, оделся в разбросанную на полу одежду и вышел в кухню, намеренно оставив записку лежать на постели. Он проверил пустую гостиную, ванную комнату и даже выглянул на балкон, где ветер шелестел страницами оставленной кем-то книги.

Вернувшись в спальню, наконец-то взял записку, но всё ещё не разворачивал её. Его рука снова опустилась на простыню рядом, холод ткани говорил сам за себя – она ушла давно, возможно, сразу после рассвета, а может быть, и вовсе не спала. И лишь теперь в его сознании встал первый чёткий вопрос, отсекающий все прочие мысли:

«Жалеет?»

Вопрос, на который пока не было ни ответа, ни контекста, только факт её отсутствия и холодная ткань под его ладонью. Только сейчас взгляд Шунтаро упал на прикроватную тумбочку, где в аккуратном порядке лежала колода карт. Она не взяла их с собой. Просто ушла, оставив лишь этот клочок бумаги. Мужчина положил бумажку во внутренний карман штанов не разворачивая. Ему не было особенно интересно, что Мидзуки там написала. Он знал, что любая правда, если та существует, будет заключена не в этих строчках, а в том, что она скажет ему в лицо, когда они встретятся.

Она всегда была такой – импульсивной, непредсказуемой, и её поступки часто имели смысл, который раскрывался лишь со временем. Сам факт её ухода после этой ночи не задел его и не показался неожиданным, возможно, с её точки зрения это и был верный, рациональный шаг. Но в его сознании уже закрепилась уверенность, что их пути пересекутся снова. Так происходило всегда. Они двигались по каким-то собственным, извилистым траекториям, но неизбежно сходились в одной точке, будто по незримому закону. Все дороги ведут в Рим, а Мидзуки – это та точка, куда рано или поздно сходятся все пути Шунтаро.

Пальцы в кармане машинально начали сминать записку, но движение резко остановилось. В голове мелькнула мысль: а что если в этот раз закон всё-таки не сработает? Что если их встреча на набережной была лишь удачей, случайностью в цепи событий, и теперь, с изменением правил игры, все прежние закономерности рухнули? Он не стал углубляться в эту мысль, отрезав её на самом подходе. Это был её выбор, и что бы там ни было написано на листке, он примет это.

Возможно, Мидзуки испугалась его слов. Возможно, она с самого начала не хотела продолжать путь вместе с ним, и её слова тогда, в номере у Шляпника, были единственной правдой. А может, она действительно солгала в тот момент, чтобы отвлечь внимание от поддельной колоды, и эта ложь стала удобной маской для истинных намерений. Шунтаро усмехнулся тому, как иногда трудно понять её. И вышел из квартиры.

***

Мидзуки почти бежала, не имея никакого плана, движимая лишь импульсом продолжать движение, заставлять ноги работать, не позволяя себе остановиться ни на секунду. Она неслась по невероятно широким и абсолютно пустым центральным проспектам, где собственные шаги отпрыгивали эхом от стен зеркальных небоскребов, а затем резко сворачивала в узкие переулки, где царил полумрак даже посреди дня. Ее взгляд машинально скользил по разбитым витринам бывших бутиков, заглядывал в темные подъезды – город-призрак поглощал ее, не оставляя ни следа, ни намека на ответ.

Мысли путались, накатывая хаотичным вихрем. Огромные дирижабли, медленно делящие небо на владения карточных фигур. И он. Мидзуки чётко представляла его спокойное, собранное лицо, лишенное какой-либо паники, которое в эти самые минуты, несомненно, уже анализировало новую информацию, просчитывало вероятности и выстраивало стратегию выживания в изменившейся реальности. В этой стратегии, построенной на безупречной логике, больше не оставалось места для сбежавшей напарницы. Каждое здание теперь казалось потенциальной крепостью, за стенами которой прячутся невидимые враги, каждый темный проем двора или арки – идеальным местом для засады.

Слепящее солнце медленно клонилось к горизонту, заливая стеклянные фасады небоскребов оранжевым светом. Длинные, искаженные тени, похожие на чернильные пятна, поползли из каждого переулка и из-под каждого карниза, постепенно сливаясь в единую, наступающую черноту. Мидзуки почувствовала, как по спине пробежала отчетливая дрожь. Ночь в Пограничье никогда не была безопасным временем, но теперь её небеса патрулировали дирижабли с изображениями королей и дам. Принципы новой системы были еще неясны, но одно она понимала точно: разбираться с этим следовало при свете дня, а не в кромешной тьме.

Надеясь найти на ночь хоть какое-то укрытие, девушка свернула в более тихий, на первый взгляд, спальный квартал – лабиринт почти одинаковых домов с балконами, заставленными мертвыми растениями. Взгляд искал неприметную дверь, целое окно, любой признак того, что место не разграблено до основания. И тогда, в самом конце короткой, узкой улочки, угасший взгляд наткнулся на это.

У заброшенной детской площадки с ржавыми качелями, раскачивающимися от ветра, стояла фигура. Высокая, абсолютно неподвижная, она напоминала не человека, а статую, застывшую в неестественной, настороженной позе. На нём был длинный, до самых пят, плащ неопределенного темного цвета, почти сливавшийся с наступающей темнотой. Но лицо... лица не было. Его скрывала гладкая, чёрная маска без единой черты. А прямо над его головой, зловеще висел в воздухе один из дирижаблей, в чьих лапах мерцало изображение Короля Пик. Земля вокруг него была усеяна неподвижными телами игроков. Не прошло и нескольких часов, а фигурные карты уже принялись за дело.

Он не двигался. Не издавал ни звука. Мужчина в длинном плаще просто стоял, его голова была слегка опущена, будто разглядывал что-то у своих ног. Ощущение пронзительного холода пробежало по жилам Мидзуки, мгновенно сменившись резким выбросом адреналина. Инстинкт выживания сработал раньше, чем сознание успело сформулировать мысль. Она резко развернулась на пятке и рванула обратно, в сторону более широкой и освещенной закатом улицы. Ноги сами понесли вперёд, забыв об усталости, подчиняясь только одному – страху. За спиной не было слышно шагов погони. Но из той точки, где она его видела, теперь донеслись новые звуки – короткие выстрелы и приглушённые взрывы, от которых содрогнулся воздух.

Девушка неслась через пустые перекрёстки, спотыкаясь о глубокие трещины в асфальте, пока в горле не встал сухой ком от нехватки воздуха, а в боку не заныла острая, колющая боль. Заскочив в первую попавшуюся дверь открытого подъезда, она прижалась спиной к холодным кафельным стенам, судорожно ловя ртом пыльный воздух. Сердце колотилось с такой силой, что его удары отдавались болью в ушах, будто оно пыталось вырваться из грудной клетки. Король Пик. Охотился? Ждал кого-то конкретного? Что нужно было сделать, чтобы заполучить его карту – убить его самого, пройти какое-то испытание или просто стать жертвой? Или он сам решал, кого забрать, а кого оставить в живых?

Мысли метались в панике, не находя ни ясной цели, ни безопасного пути. Ей было нужно не просто временное укрытие, а надежное место, где можно было бы перевести дух, привести в порядок сознание и хоть как-то спланировать следующий шаг. И тогда изнутри пробилась простая, детская и оттого невыносимо горькая мысль: домой. Она захотела домой. Мидзуки скучала по своей старой, аккуратной квартирке, где каждая вещь лежала на своем строго определенном месте. Там, за прочной дверью, ее не ждал бы Король Пик, а в небе за окном не плыли бы дирижабли с приговором. Внутри тех знакомых стен, возможно, нашлись бы силы. Возможно, к ней пришло бы какое-то решение.

Девушка выждала еще несколько долгих минут, затаив дыхание и впитывая каждый звук извне, а затем, двигаясь крадучись, бесшумно выскользнула обратно на пустынную улицу. Она знала дорогу. Даже в этом искаженном кошмаре ее память отчетливо хранила каждый необходимый поворот. Бежать теперь было слишком опасно – любой шум мог привлечь нежелательное внимание. Город окончательно погружался в ночь, она была одна. По-настоящему. Шунтаро был где-то далеко, Куина, Арису, Усаги – все они пропали, растворились в этом огромном городе. Дом, к которому девушка так отчаянно стремилась, скорее всего, был уже потерян, но она продолжала идти, потому что идти было больше некуда.

Над плоскими крышами, в темноте ночного неба, тихо замерли серебристые формы дирижаблей. Они стали постоянным напоминанием о цели, которая теперь казалась не просто далекой или трудной, а чем-то невероятно сложным. Чтобы покинуть это место, нужно было пройти сквозь них. Сквозь самих Королей, Дам и Валетов. Мидзуки сидела, съёжившись, в переулке, судорожно прижимая к груди собственные трясущиеся руки, и понимала, что её бегство от Шунтаро, вся эта попытка «беречь себя» и сохранить дистанцию, в итоге привела её сюда – в сердце абсолютного тупика. Ночь сомкнулась над городом окончательно, поглотив последние отсветы заката, и в её беспросветной темноте не было видно ни звёзд, ни намёка на что-либо, что могло бы сойти за надежду.

***

Костер, сложенный из обломков деревянной скамейки, тихо потрескивал, разбрасывая искры в прохладный ночной воздух. Раньше в этом парке в хорошую погоду гуляли десятки людей: семьи с детьми, парочки на свиданиях, одинокие бегуны. Шунтаро и сам в редкие выходные иногда приходил сюда, чтобы пройтись в тишине и намеренно не думать о рабочих моментах. Ему неожиданно вспомнился один конкретный день – середина лета, но холодного и дождливого. Тогда ему внезапно захотелось выйти из дома именно сюда. Он точно знал, что в такую погоду в парке никого не будет, и эта гарантированная пустота была именно тем, что ему было нужно.

Мужчина шел под черным зонтом, слушая стук капель, и смотрел себе под ноги, поддавшись случайной, неглубокой меланхолии, больше подходившей для холодной осени, чем для июля. Дойдя до деревянного мостика над прудом, он остановился, а затем просто опустил зонт, позволив дождю смыть с себя накопившуюся за недели умственную усталость и навязчивый поток мыслей.

Сейчас он сидел на самом краю того же берега, только пруд был пустым, а перед ним трещал костер, на котором в небольшой кастрюле кипела вода для скудного ужина. Он смотрел на спокойную гладь воды и сознательно старался ни о чем не думать, но это плохо получалось. Шунтаро просто хотел пять минут полной тишины и бездействия после всего, что произошло за этот долгий день. Но другая, более сильная часть его разума настаивала: чем быстрее он найдет логические ответы на новые вопросы, тем быстрее... Тем быстрее что?

Вернется домой? Мужчина тихо усмехнулся про себя. Когда и где именно исчезло то острое желание первых недель вернуться обратно в свою старую жизнь? Кажется, он полностью адаптировался к этому новому существованию и теперь просто проживал один день за другим, реагируя на обстоятельства по мере их появления. Шунтаро не «скучал» по прошлому, как любила говорить Мидзуки, да и к настоящему у него не было особых эмоций. О будущем же предпочитал не думать вовсе, потому что в условиях, где правила могли измениться с объявлением по небу, любое планирование дальше нескольких часов теряло всякий смысл.

Он провел всё это время в наблюдениях. За людьми, за тем, что они говорят и как поступают. В большинстве случаев всё, что можно было разглядеть в их поведении, сводилось к лицемерию и цинизму – качествам, которые он без труда узнавал, поскольку они были свойственны и ему самому. Иногда попадались экземпляры с ярко выраженным синдромом героя, облаченные в маску идеального альтруиста. «Маска» – вот ключевое слово. Сам альтруизм представлялся ему добровольными оковами для наивных идиотов. С какой стати человеку вообще должно быть дело до чужих проблем и чужой жизни? Все те, кто заявлял о готовности умереть за другого, нагло лгали. Он бы ни за кого не умер. Это было абсолютно точно...

Однако поведение Арису стало последней каплей, заставившей Шунтаро пристальнее всмотреться в этот вопрос. Что такого люди себе придумывают, чтобы внезапно поставить чужую жизнь выше собственной? Арису так отчаянно боролся за Усаги, хотя они не были парой и даже не были особенно близки. Почему он возвел ценность жизни девушки, с которой знаком от силы месяц, над ценностью своей собственной? В чем здесь был практический смысл? Возможно, Арису чувствовал вину за то, что втянул Усаги на Пляж и фактически обрек ее на подчинение Шляпнику – о чем она, впрочем, и не просила, но по своей глупости последовала за ним.

Девушка же, в свою очередь, даже после попытки Нираги над ней надругаться, после провальной кражи карт, в самый разгар хаоса на Пляже, когда военные отстреливали первых попавшихся, всё равно искала Арису, проверяла каждый номер и в итоге спасла его. Что между ними могло произойти за такой короткий срок, чтобы выстроить настолько прочную связь? И была ли в этой связи хоть какая-то объективная целесообразность? Что ещё более поразительно – при их сегодняшней встрече Арису даже не набросился на него, не ударил и не сказал ни слова упрёка о случившемся предательстве. Он обсуждал с ним теории так же спокойно, будто ничего и не произошло. То есть Арису его... простил? Что это вообще могло означать? Этот иррациональный поступок не вписывался ни в одну из его логических моделей, и именно эта нестыковка требовала теперь пристального анализа.

Шунтаро опустил взгляд в сторону земли. Днём, пока шёл в сторону станции метро, встретил Куину, которая была готова наброситься на него с обвинениями за все его прошлые поступки. С одной стороны, она была по-своему права, но с другой – какая теперь вообще была разница? Куина нервничала из-за Мидзуки, спрашивала, знает ли он что-нибудь о её судьбе и жива ли она вообще. Шунтаро ответил, что понятия не имеет, где та находится, и на этом вопрос был закрыт. Он и сказал правду, и солгал одновременно. Признаться, что она ушла от него сегодня утром даже не предупредив, означало бы дать Куине новую пищу для подозрений – девушка бы не поверила и наверняка придумала ещё с десяток причин, чтобы обвинить его во всех грехах и заявить, что все от него отворачиваются. Солгать в этой ситуации было самым простым способом отгородиться от этого назойливого, эмоционального шума, который в любом случае не привёл бы ни к какому результату. Он выбрал наименьшее из зол, которое позволило бы сохранить концентрацию.

После того как вместе спустились в метро – Куина, хоть и без особого энтузиазма, но пошла за ним, чтобы понять, что происходит, – они обнаружили логово посредников, а также Усаги и Арису, которые пришли по тому же следу. Тела посредников похоже были уничтожены почти сразу после завершения игры с десяткой червей и пожара на Пляже. Их пути разошлись, как только стало ясно, что искать здесь больше нечего. Первым, кто вышел на поле боя в новом раунде, оказался Король Пик, который за короткий промежуток времени оборвал десятки, если не сотни жизней. Логичным выводом было предположить, что для прохождения его игры его необходимо убить. Но Шунтаро отлично понимал, что в его нынешнем состоянии он на это не способен, поэтому единственным разумным шагом было быстро скрыться из зоны видимости, прежде чем эта живая карта обратит на него своё внимание.

Судя по всему, у каждой фигурной карты, за исключением Короля Пик, который, по-видимому, имеет привилегию свободно перемещаться по всему городу, существуют свои строго определенные игровые зоны. Шунтаро сегодня неподалёку разглядел дирижабль и карту, которая соответствовала игре Валета Червей, поэтому на завтрашний вечер он планирует отправиться именно туда. Никто не объявляет публично о начале или завершении этих игр, поэтому остаётся лишь строить предположения о том, как именно всё это работает. Мужчина даже испытывает лёгкое интеллектуальное любопытство – проверить свои возможности на более сложном этапе. Однако вопрос о том, чем это может закончиться, не вызывает в нём особого волнения. Умрёт – что ж, такова закономерность. Выживет – двинется дальше. Если когда-нибудь дойдёт до конца и получит шанс вернуться домой, то просто забудет всё это, как тяжёлый сон, и больше никогда не вспомнит.

Усталость, накапливавшаяся в течение дня, начала подступать всё ближе, и от непрерывного потока аналитических мыслей у него слегка заныла голова. Шунтаро перевёл взгляд на кастрюлю, стоящую на углях – вода внутри ещё не закипела. Он снова посмотрел на неподвижную гладь пруда. Где-то в темноте резко чирикнула ночная птица и умчалась прочь, ввысь, к силуэтам небоскребов. Токио, несмотря на всё, ещё проявлял признаки жизни – дикая природа постепенно отвоёвывала территорию, уже оплетая нижние этажи зданий мхом и густыми зарослями, а поиск пропитания превратился в отдельное, ежедневное испытание.

Он вдруг подумал о том, где сейчас находится Мидзуки и чем она занята. Почему-то был почти уверен, что она жива и в эту самую минуту, скорее всего, размышляет о тех же вещах, что и он. Разделиться в такой ситуации было не самой разумной идеей. Всё, что произошло между ними, должно было остаться просто приятным эпизодом и не более того, однако он до сих пор не мог до конца понять, зачем всё-таки произнёс тогда те слова. В них, если разобраться, не было ничего особенного – Шунтаро даже свой спонтанный порыв искренности, который прорвался в момент, когда голова была занята совсем другим, умудрился завуалировать так, что большинство людей просто не уловили бы сути. Но Мидзуки поняла моментально, и в этом как раз заключалась проблема. Даже используя самые сложные и обезличенные формулировки, они друг для друга продолжали говорить на одном языке. И даже если она испугалась и оттолкнула его таким образом, насколько вообще рационально было разделяться в условиях новой, абсолютно неизвестной реальности, где каждый в одиночку становился легкой добычей?

Шунтаро слегка нахмурился. В принципе, ему было почти всё равно на то, какой могла бы быть её реакция и испортятся ли их рабочие отношения. Он всегда был твёрдо убеждён, что любая форма эмоциональной привязанности в этом мире равносильна моментальной смерти. И объяснять эту аксиому было всё равно что растолковывать, почему два плюс два равняется четырём. Но что-то в этой безупречной логической цепочке дало сбой. Что-то в самом основании его рассуждений было не так. Он посмотрел в сторону костра и резко поднялся с земли. Шунтаро слишком глубоко ушёл в эти размышления, а вода в кастрюле уже начала сильно кипеть и выплёскиваться на угли.

***

Утро Мидзуки встретила в скрюченной, неудобной позе на кафельном полу заброшенного комбини, прижавшись спиной к молчащему холодильнику, за стеклом которого виднелись сгнившие остатки когда-то ярких упаковок с обедами. Король Пик не стал её преследовать. Возможно, его функция заключалась лишь в том, чтобы метить территорию и методично отбирать у выживших последние иллюзии, а не в прямой, физической охоте за каждым отдельным человеком.

Мысль вернуться в ту квартиру, где оставался Чишия, казалась ей одновременно единственно логичным шагом и при этом абсолютно невозможным действием. Вместо этого, движимая смутным и необъяснимым даже для себя самой импульсом, она решила не искать его, а дальше убегать. Убегать от всего сразу: от новых игр, от смертоносных карт, от возможного осуждения в его глазах. И её ноги, будто храня память о давно забытой дороге, сами понесли на дальнюю окраину города, в тот самый тихий спальный район, адрес которого зачем-то запомнила много лет назад. Она не понимала, что именно хочет там найти. Но, если он ещё жив, то это... может помочь хоть чем-то. Хотя бы наличием оружия.

Дом отца стоял точно таким же, каким запечатлелся в её памяти, когда девушка когда-то мельком решила посмотреть со стороны: узкий двухэтажный таунхаус с крошечным, чисто символическим палисадником, теперь полностью заросшим колючим бурьяном и диким виноградом. Дверь оказалась не заперта.

Мидзуки замерла на пороге, не решаясь сделать шаг. Первым, что ударило по сознанию, был запах. Не привычный аромат дорогого отцовского парфюма, а тяжёлая смесь затхлости, пыли и застывшего в воздухе страха. Внутри всё было скромно, но обжито: аккуратная пара тапочек у входа, маленький, покрытый ржавчиной детский велосипед в углу прихожей, яркий, уже выцветший коврик посреди гостиной.

Она почти бесшумно прошла внутрь и сердце сжалось в болезненный ком. На полке в гостиной, на самом видном месте, стояла единственная фотография в простой деревянной рамке. На снимке был мужчина – её отец, но совершенно другой. Не суровый и не сжатый, как пружина, в тисках вечного недовольства. Он мягко, устало и по-настоящему улыбался, обнимая за плечи молодую женщину с добрыми, спокойными глазами. А на руках у этой женщины, крепко прижимая к груди плюшевую игрушку, сидел малыш. Мальчик. Лет четырёх. У него были отцовские глаза – точь-в-точь такие же, какие она видела в зеркале.

Мидзуки знала, что у него всё-таки родился сын. Как он всегда и хотел. Тот самый мир, который отец так и не смог построить рядом с ней и её матерью, он выстроил здесь, с другой женщиной и другим ребёнком. И, судя по выражению лиц на этой фотографии, был по-настоящему счастлив. Она отвернулась от полки, чувствуя, как горло сжимается в тиски.

Чтобы не думать, девушка прошла дальше вглубь дома, медленно рассматривая помещение. Повсюду, на полу и на низких столиках, валялись детские игрушки – машинки, кубики, мягкий мяч. На дверце холодильника, под магнитами с рекламой доставки еды, были прикреплены корявые, старательно выведенные цветными карандашами детские рисунки. А в гостиной, на самом видном месте, висела специальная полочка, заставленная разными поделками из пластилина и цветной бумаги, а также самыми первыми, несерьёзными наградами ребёнка – теми, которые взрослые обычно пропускают мимо ушей, но которые для маленького человека кажутся величайшей гордостью.

«Его здесь нет...»

Девушка зашла в кабинет отца. Он всё ещё работает в полиции, но уже, конечно, в совершенно другом отделе и на другой должности. Её взгляд упал на старый, массивный письменный стол у окна. На его столешнице, рядом с канцелярской подставкой, лежал мужской бумажник. Тот самый, потёртый, из тёмно-коричневой кожи, который он носил с собой все эти годы. Рука на мгновение дрогнула в нерешительности, но затем она протянула её и взяла бумажник.

Внутри, за прозрачным пластиковым отделением, предназначенным для водительских прав, лежало нечто невообразимое. Маленькая, слегка пожелтевшая школьная фотография. На ней была запечатлена девочка лет десяти с неловкой, вымученной улыбкой и огромными, печальными глазами, в которых даже тогда уже читалась привычная настороженность и ожидание удара. Это была она. А рядом с фотографией, аккуратно вырезанная из листа блокнота, лежала бумажная полоска с её номером телефона – тем самым, новым, который она завела после увольнения. Отец узнал о увольнении и смене номера почти сразу после того, как это произошло. Значит... он всё это время каким-то образом следил за её жизнью?

Девушка отложила бумажник, осознавая, что он, как полицейский, скорее всего, хранил служебное оружие где-то здесь, в своём кабинете. Она начала осторожно обыскивать комнату. Пистолет нашёлся в одном из глубоких ящиков письменного стола, который обычно запирался на ключ, но сейчас был открыт. Куда же в таком случае исчезла вся его новая семья? И живы ли они ещё?

В другом ящике, за стопкой разрозненных квитанций и визиток, пальцы наткнулись на плотный конверт. Обычный белый, не запечатанный конверт. На лицевой стороне было написано её имя – «Мидзуки» – тем самым знакомым почерком, который она помнила с детства. Руки задрожали так сильно, что девушка с трудом смогла вытащить из конверта сложенный в несколько раз лист бумаги. Это было письмо. Письмо, которое он так и не отправил.

«Мидзуки,Если ты когда-нибудь прочтёшь эти строки, значит, я так и не нашёл в себе смелости передать их тебе в руки. Или же ты нашла их сама. В любом из исходов, прости за беспокойство.Я отдаю себе отчёт, что у меня нет ни малейшего права что-либо у тебя просить. И уж тем более – что-то объяснять или оправдываться. Но, видимо, возраст берёт своё. Мысли о тебе возвращаются ко мне всё чаще. Особенно после того, как у нас с Саори родился Кэйто.Я никогда не говорил тебе правду о твоей матери. Не из желания как-то обелить её память, а потому что мне было стыдно. И страшно. Я женился на ней не по любви. Её беременность тобой была... несчастным случаем. Ошибкой, которую мы оба, будучи не в силах принять иное решение, попытались «исправить» браком. Она никогда по-настоящему не хотела быть матерью. Весь её мир заключался в больнице, в экстренных вызовах, в той власти над жизнью и смертью, которую она там имела. А не в пелёнках и бесконечном детском плаче. С самого начала она ненавидела своё новое положение. А я... я видел в тебе собственное поражение. Поражение как мужчины, который не смог зачать сына, и как человека, загнанного в ловушку собственного выбора.Каждый твой взгляд, полный немого вопроса и ожидания, которого я не мог оправдать, был для меня немым укором. Каждая проявленная тобой «слабость» – будь то тихие игры или наивные рисунки, – напоминала мне, что в этом доме заперт не тот ребёнок, о котором я мечтал. Я искренне верил, что суровой дисциплиной и жёсткостью смогу выковать из тебя нечто стоящее. Сделать тебя сильной, чтобы ты не повторила наших с твоей матерью ошибок. Я не понимал тогда, что на самом деле просто ломаю тебя.Позже я встретил Саори. И впервые в жизни понял, что значит любить и быть любимым без всяких условий. Когда родился Кэйто... я не испытал того ликования, которого ждал всю сознательную жизнь. Вместо этого меня охватил леденящий страх. И всепоглощающий стыд. Потому что, глядя на него, я с ужасом осознавал, как должен был смотреть на тебя. Как должен был радоваться твоим первым шагам, а не заставлять часами отрабатывать стойку. Как должен был бережно хранить твои детские рисунки, а не рвать их в приступе раздражения.Твоя мать... она сломалась раньше. Её безумие поначалу было направленным лишь внутрь себя, а затем его отголоски обрушились и на тебя. Я видел это. И вместо того, чтобы встать на твою защиту, злился на тебя ещё сильнее, и слишком много пил. Потому что твоё одно лишь существование стало для неё спусковым крючком. Это чудовищно. Я прекрасно это осознаю.Она умерла два дня назад. Мне позвонил кто-то из её бывших коллег. Кэйко окончательно потеряла рассудок. Сделала это... в своём же кабинете. После неё осталась лишь записка с одним-единственным словом: «Свобода». Её смерть стала для меня не трагедией, а странным освобождением. И в тот момент я наконец-то понял всю глубину собственного падения. Я был не просто плохим отцом. Я был соучастником.Я всегда знал, где тебя искать. Узнал, что ты сменила номер. Раздобыл новый. Положил в бумажник. Иногда достаю и просто смотрю на ту старую школьную фотографию – единственную, что у меня от тебя осталось. Я сотни раз набирал твой номер и сбрасывал звонок. Что я мог сказать? «Прости»? Это слово ничего не стоит после всего содеянного.Я очень по тебе скучаю, Мидзуки. Не по той дочери, которой безуспешно пытался тебя сделать. А по той, что была на самом деле. По той девочке с не по-детски умными и красивыми глазами, которая заслуживала настоящего отца, а получила лишь тюремщика.Я не прошу у тебя прощения. У меня нет на это никакого права. Я просто хотел, чтобы ты знала. Всю правду. Такую, какая она есть.Береги себя и будь счастлива. Твой никудышный отец.»

Последнее слово на бумаге поплыло перед глазами, буквы потеряли чёткость, расплываясь в чёрные, мокрые от слёз пятна. Мидзуки даже не заметила, как листок выскользнул из ослабевших пальцев и бесшумно упал на покрытый тонким слоем пыли пол. Всё внутри перевернулось, замерло в пустоте на одно долгое мгновение, а затем обрушилось с оглушительным, неслышным извне грохотом, похоронив под собой прежние представления о прошлом.

Первый судорожный, рыдающий вдох разорвал горло острой болью. Затем последовал второй, ещё более глубокий и разбитый. И остановиться она уже не могла. Ноги подкосились, девушка рухнула на колени рядом с письмом, вцепившись пальцами в ворс выцветшего ковра. Из неё вырвалась такая буря слёз, о существовании которой она сама даже не подозревала. Вся боль, копившаяся годами, вся недосказанность, жажда простого признания и любви, которые Мидзуки так тщательно закапывала под бесчувственными слоями профессионализма, цинизма и инстинкта выживания, – всё это наконец вырвалось на волю с сокрушительной и одновременно калечащей силой.

Он скучал. Он в конце концов понял. Слишком поздно. И мать... её холодная, далёкая мать, чей призрак преследовал даже здесь, в Пограничье, сошла с ума и совершила самый страшный, окончательный побег. То единственное слово – «Свобода» – в её предсмертной записке теперь звучало не как облегчение, а как самый горький, самый безумный и беспощадный приговор их общей, искалеченной жизни.

Отец всё-таки нашёл свою любовь. Смог построить то самое счастье и обрести сына, о котором всегда мечтал. Он написал это письмо, в котором честно признавался во всех своих ошибках и слабостях, но в итоге так и не смог найти в себе сил его отправить. Носил её детскую фотографию в своём бумажнике, как своеобразный талисман, напоминающий о чувстве глубокой, неискупимой вины. И теперь, с большой вероятностью, его тоже не было в живых. Этот новый мир, Пограничье, не делал различий между хорошими отцами и плохими, между счастливыми людьми и несчастными. Он забирал всех подряд, без разбора.

Они больше никогда не смогут поговорить. Не состоится тот долгий, трудный разговор, которого она в самой глубине души всё равно ждала, даже отрицая это. Не будет возможности выкрикнуть ему в лицо всю накопившуюся за годы боль и гнев. Или, наоборот, молча выслушать его, наблюдая за его лицом. Не удастся просто увидеть, как он держит на руках её маленького брата, и попытаться смутно представить, что подобное когда-то могло бы касаться и её самой.

Мидзуки сидела на холодном полу в доме своего отца, которого больше не существовало, и рыдала над письмом, которое никогда не было отправлено, находясь в мире, который сам не имел никакого будущего. И отчаянно пыталась понять, что же на самом деле чувствует. Ненависть? Да, она определённо была. Но теперь эта ненависть растекалась, смешиваясь с острой, душераздирающей жалостью – жалостью к нему, к её матери, к той маленькой девочке, которой она когда-то была. Была ли в этом всём хоть капля любви? Не той безоговорочной, детской любви, которой ждёт каждый ребёнок, а какой-то искалеченной, трагической тени этого чувства? Она не знала ответа. Все эмоции, все воспоминания и осознания сплелись в один тугой, неразрешимый и бесконечно болезненный узел, который не поддавался распутыванию. И сквозь этот хаос перемешанных чувств и мыслей прорезалась одна простая и от этого невыносимо горькая истина.

Время. Его нельзя повернуть вспять. Ни одну прожитую секунду нельзя вернуть, чтобы прожить её иначе, и ни одно принятое решение нельзя аннулировать, как будто его не было. Слова. Те, что так и остались несказанными, со временем не исчезают – они умирают внутри, медленно превращаясь в разъедающий душу яд. А те слова, что были произнесены невпопад или не вовремя, навсегда остаются в памяти живой, ноющей раной, которая не затягивается.

Она потратила долгие годы, пытаясь убежать от своего прошлого, искренне веря, что оно потеряло над ней всякую власть. А оно терпеливо ждало её именно здесь, в этом самом неожиданном и странном месте, чтобы нанести удар не исподтишка, а прямо в сердце, без возможности защититься. И её собственная гордыня, её недавний побег от Чишии, вся эта попытка возводить новые, ещё более высокие стены, – были, по сути, тем же самым преступлением. Преступлением против безжалостного хода времени. Против того самого шанса сказать что-то действительно важное. Пока этот шанс ещё существует, и пока не стало окончательно и бесповоротно поздно.

Мидзуки с огромным трудом поднялась с пола. Её лицо было влажным и липким от слёз, дыхание сбивалось, вырываясь короткими, прерывистыми вздохами. Она наклонилась, аккуратно подняла смятый лист, бережно расправила его и сложила обратно, следуя прежним сгибам, после чего вложила письмо в конверт. Затем вынула из отцовского бумажника свою старую школьную фотографию. Делала она это не для того, чтобы оставить её себе как память. А для того, чтобы эта маленькая девочка с огромными, печальными глазами больше не оставалась запертой в кошельке. Мидзуки положила и фотографию, и конверт с письмом в карман штанов, прижав другую ладонь к груди, прямо над местом, где всё ещё бешено и часто стучало её сердце.

Она в последний раз медленно обвела взглядом эту чужую, но по-своему уютную гостиную, и её глаза на мгновение задержались на улыбающемся лице отца в рамке на полке – на том лице, которое никогда не было обращено к ней. Обиды уже не было. На её месте осталась лишь бездонная пустота и окончательное осознание необратимости всего случившегося. Затем развернулась и твёрдым шагом вышла из дома. Что-то внутри неё переломилось и встало на место. Слёзы высохли, оставив на щеках лишь лёгкую стянутость кожи. Боль никуда не ушла. Она просто заняла отведённое ей пространство – огромное, но теперь наконец обретшее понятную форму и источник.

У неё больше не осталось того прошлого, в которое можно было мысленно вернуться в поисках оправданий или ответов. Оно было окончательно похоронено здесь, в этих строчках на бумаге. Но у неё, возможно, ещё оставалось настоящее. Которое с тем же успехом могло стать ещё одним «слишком поздно», если она и дальше будет молчать и отступать. Мидзуки всё ещё не могла определить, что именно чувствует к отцу теперь. Но осознала одно: она не хочет испытывать это же тяжёлое, неразрешимое чувство по отношению к кому-то другому. К человеку, который сейчас, наверняка, так же одинок и так же превратился в мишень в этой новой безумной охоте, как и она сама.

Девушка грубо вытерла остатки влаги с лица тыльной стороной ладони, глубоко вдохнула и подняла голову. Её взгляд скользнул по пустынной улице, уводящей прочь от этого дома и его теней. Путь вёл только вперёд. Теперь она на своей шкуре знала истинную цену молчанию и непоправимую тяжесть потерянного времени.

***

Она шла, не имея конкретной цели, двигаясь скорее по инерции уставших ног, чем следуя какому-либо плану. Отцовское письмо лежало в кармане, и каждый раз, когда девушка вспоминала о нём, оно отдавалось в груди ощущением, похожим на раскалённый уголёк – причиняло боль, но выбросить его было невозможно. Казалось, Мидзуки всё поняла о своей жизни, и в то же время это понимание не давало никаких ответов на вопросы настоящего. Ей был нужен... не совет и не новая тактика выживания. Ей просто нужно было не быть в полном одиночестве. Чтобы присутствие другого человека, пусть даже такого же сломанного и потерянного, своим существованием напоминало, что она всё ещё жива, что её чувства – не иллюзия.

И судьба на этот раз проявила неожиданную милость. Шум. Не привычные звуки перестрелки или крики боли. А смех. Громкий, но при этом неоспоримо живой. Он доносился из-за приоткрытых тяжёлых ворот небольшого муниципального центра, в здании которого, судя по вывеске, раньше размещался какой-то клуб по интересам. Мидзуки замедлила шаг и замерла. Но рука уже сама, почти без участия сознания, потянулась к пистолету, закреплённому за поясом.

– Эй, смотри-ка! Да это же наша стреляющая красавица! Живая!

Из приоткрытой двери муниципального центра выскочил Татта. Его лицо, привычно искажённое гримасой постоянного страха, в этот момент светилось неожиданной, растянутой до ушей улыбкой. Следом, более медленно и сдержанно, в проёме появился Арису, который лишь коротко кивнул ей, но в его взгляде читалось явное облегчение. Сразу за ними показались Куина и Усаги. Подруга держала в руках открытую банку с тёмным содержимым тушёнки, а Усаги, склонившись, внимательно изучала какую-то схему города.

Мидзуки остановилась как вкопанная, не в силах выдавить из себя ни звука. Глубоко в груди что-то сжалось. Они. Не все, кого она знала, но именно они. Выжили.

– Мидзуки!

Куина швырнула банку куда-то в сторону, и прежде чем девушка успела среагировать, та уже была рядом. Она обхватила её в крепкие объятия, от которых Мидзуки чуть не упала.

– Чёрт... Думала, тебя уже нет. После того пожара, после этой бойни...

Мидзуки медленно, как бы преодолевая невидимое сопротивление, подняла руки и легонько коснулась спины Куины.

– Я... Я тоже думала, что там всех...

Она не договорила, позволив подруге ещё несколько секунд держать себя в объятиях, ощущая тепло другого живого человека. Она наконец слегка отступила, держа её за плечи, и пристально вгляделась в лицо.

– Ты ранена? Что с плечом?

– Пустяк. Уже зашито, – коротко отозвалась Мидзуки.

– Кем зашито? – не отступала Куина, в её тоне зазвучали знакомые нотки подозрительности.

Молчание Мидзуки было красноречивым. Подруга лишь покачала головой, а затем цыкнула языком.

– Видела его. Сказал, что вы не пересекались. Опять врёт, сволочь. Так почему вы разошлись? Что он ещё натворил?

Девушка отвела взгляд, глядя куда-то в сторону, на треснувшую стену здания.

– Ничего... Давай не сейчас?

В глазах подруги мелькнуло разочарование и досада, но она видела усталость в позе Мидзуки, поэтому лишь тяжело вздохнула.

– Ладно. Ладно... Не сейчас. Главное, что ты здесь.

И, несмотря на всю свою злость и подозрения, Куина снова потянулась к ней, на этот раз просто положив руку на здоровое плечо. В её глазах, несмотря на всю суровость, светилась неподдельная, глубокая радость от того, что подруга жива и стоит перед ней.

Костер из обломков мебели горел неярко, но его тепла хватало, чтобы отогнать мрак и сырость в заброшенном зале клуба. Вокруг, на стульях и ящиках, сидели пятеро выживших. Консервы были съедены, вода выпита, и тишина медленно сменилась негромким разговором.

– Ничего нового, если честно, – сказал Арису, разглядывая языки пламени. – Просто уровень сложности подкрутили. Раньше заходишь в помещение, тебе объясняют правила и начинается игра. Теперь игра – это целый район, а правила, возможно, нужно угадывать по ходу. Но суть та же: проходишь испытание, получаешь не карту, а «допуск» жить дальше.

– Значит, собрать карты раньше было бессмысленно, – медленно проговорила Куина, её взгляд не отпускал Мидзуки. Она видела, что та замкнута в себе больше обычного, но пока молчала. – Мы все гонялись за ними, как дураки. Шляпник умер за свою теорию, но был не совсем прав. Карты не конечная цель. И выдают их, когда система сама решит, что пора. Вспомните: игры с числовыми картами могли повторяться. А вот та, последняя... та, что началась после смерти Шляпника, была одна. Значит, кто-то решает, когда какую игру запускать. Следит за нами.

– За нами следят? – аж подпрыгнул на месте Татта, его глаза округлились от напряжения.

– Скорее всего, – подтвердил Арису, но без особого страха в голосе. – Значит, у этого всего есть хозяева. И логика. Значит, есть и финал. Просто нужно дожить и дойти.

– Как же я хочу домой... – прошептал Татта. – Просто вернуться домой, в свою комнату, лечь в кровать и забыть всё это как страшный сон...

Усаги, которая до этого молча слушала, поджав губы, вдруг тихо произнесла, глядя в огонь:

– А что, если там... дома... уже нечего забывать?

Арису посмотрел на неё с недоумением. Куина нахмурилась.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Мидзуки.

Усаги пожала плечами, стараясь говорить легко, но у неё не очень хорошо получалось.

– Так... размышления вслух. У всех нас осталась там жизнь. Работа, квартиры... но у кого-то семья, а у кого-то... пустота. Просто интересно, стоит ли пробиваться через всех этих Королей и Дам ради того, чтобы вернуться в ту же самую пустоту, только ещё более сломанным.

Арису внимательно посмотрел на неё, но ничего не сказал. Он горел желанием дойти до конца, и такие мысли явно казались ему неправильными.

– Главное – выбраться отсюда, – твёрдо сказал парень. – А там... разберёмся. Там будет время подумать.

– Ладно, ладно, философы, – Куина махнула рукой. – Вернёмся к делу. Значит, фигурные карты – это финальные боссы. Чтобы всё закончилось, их всех нужно... что?

– Победить, – сказала Мидзуки. – Но, скорее всего, не обязательно каждому из нас проходить через каждую карту. Система, если она следит за массой, а не за личностями, должна учитывать общий прогресс. Если один Король Бубен будет побеждён, значит, его игра пройдена для всех. Другое дело – Король Пик. Он мобилен и может быть где угодно. Он не привязан к месту, как те дирижабли.

Татта, который задумался, вдруг оживился.

– Так может... не лезть на рожон? Если кому-то другому удастся победить какую-то карту – это же и наш прогресс? Можно просто... сидеть тихо, в безопасном месте, ждать, пока сильные ребята всё сделают. А Короля Пик... просто избегать. Если он где-то далеко, значит, мы в безопасности!

Куина фыркнула, её терпение лопнуло.

– Сидеть и ждать? Пока кто-то другой рискует жизнью за тебя? И как долго, по-твоему, Король Пик будет ходить мимо? Он рано или поздно прочешет весь город. А если он придёт сюда, пока мы будем «тихо сидеть»? Ты что, побежишь от него? Ты видел, как быстро он двигается?

Татта съёжился под её взглядом, но пробормотал в защиту:

– Я не трус... Я просто предлагаю разумную тактику. Риск должен быть оправдан.

– Тактика Татты имеет право на существование, но она пассивна и ненадёжна. Она делает нас зависимыми от чужих успехов и от удачи. Нужно действовать – наблюдать, собирать информацию о других картах. Король Пик – проблема, но пока он не здесь, у нас есть окно, – проговорила Мидзуки.

Все замолчали, обдумывая её слова. Простой человеческий разговор людей, за гранью отчаяния, но ещё не лишённых воли. Они не говорили о сложных теориях. Они говорили о выживании, о доме и о том, как не дать этому месту сломать их окончательно. Пламя костра догорало, но в его свете было видно не только усталость и страх, но и упрямую решимость. Не геройскую, а очень человеческую: просто прожить ещё один день и сделать ещё один шаг, пусть и не зная точно, куда он ведёт.

Дальше разговор потек сам собой, подхваченный течением случайных воспоминаний. Они говорили не о важном, а о простом и забытом. О том, как в седьмом классе Татта пытался завести мопед отца и чуть не спалил гараж. О том, как Арису однажды проспал целый экзамен, потому что всю ночь читал мангу. Мидзуки молча слушала, уставившись на потрескивающие угли. Слова проплывали мимо её сознания. Девушка ловила не суть историй, а то, что звучало за ними. Скрытая усталость в голосе Усаги. Подспудная, уже не такая юношеская уверенность Арису, сломанная и пересобранная заново. Прагматичная, закалённая ярость Куины, ставшая её второй кожей. И этот отчаянный, наивный оптимизм Татты, цеплявшегося за любую соломинку. Они были разными, сломанными по-своему, но сейчас сидели здесь вместе. Они, сами того не осознавая, выстроили этот хрупкий и временный островок в самом сердце кошмара – место, где можно было высказать свой страх и не быть за это осуждённым, где можно было на минуту притвориться, что ты просто человек, делящийся воспоминаниями у костра.

И тут, среди этого потока чужих голосов и треска огня, сердце Мидзуки слегка сжалось. Ей не хватало его. Не хватало того простого, молчаливого присутствия рядом на этом ящике. Того, как он слушал, не перебивая, глядя куда-то в сторону, а потом одним точным замечанием рассекал любую эмоциональную иллюзию, обнажая голый каркас фактов. Его логика для неё никогда не была клеткой. Она была чем-то вроде прочной рамки, внутри которой её собственный внутренний хаос из противоречивых чувств, принципов и страхов хоть как-то укладывался, обретал форму, с которой можно было работать. Без этого всё внутри сейчас грозило рассыпаться в бесполезную пыль.

Она привыкла к нему. Привыкла к тому, что Шунтаро всегда где-то рядом, в радиусе её досягаемости, что он видит то, чего не замечает она сама. Привыкла к его сдержанной усмешке, к его манипуляциям, которые всегда распознавала, к той странной надёжности, которую он собой представлял – даже когда действовал в своих интересах, даже когда его поступки можно было назвать предательством. В итоге всё сводилось к тому, что он всё же не планировал чем-либо угрожать жизни Мидзуки напрямую.

Между ними сейчас зияла целая пропасть из всего невысказанного. Все эти месяцы полунамёков, интеллектуальных дуэлей, их последняя совместная ночь и её безмолвный побег на рассвете. Они так и не поговорили по-настоящему. Без масок игрока и напарника, без этой вечной игры в кошки-мышки. Она так и не нашла в себе смелости сказать ему, что на самом деле чувствует. Что он раздражает и притягивает одновременно. Что боится потерять его не как союзника, а как... человека. Что её уход был не отвержением его, а детским страхом перед силой собственных чувств, которые вдруг оказались слишком сложными.

И теперь, глядя на этот маленький, теплый от огня круг живых людей, слушая, как Татта с внезапным жаром что-то доказывает Арису о природе Пограничья, она ощутила то, что уже поняла в пыльном кабинете отца, читая его письмо. Она больше не хочет терять время. Не хочет допустить, чтобы с ним, с Шунтаро, случилось то же самое, что и с отцом. Чтобы все важные слова так и остались несказанными, а единственным итогом стали бы молчание и неизбежное «слишком поздно». Мидзуки сурово корила себя за свой побег, видя в нём теперь поступок полной дурочки, которая просто испугалась чего-то нового и настоящего внутри себя и предпочла сбежать обратно в привычные, безопасные стены одиночества.

– ...Мидзуки? Ты с нами? – голос Куины прозвучал прямо у неё над ухом.

Девушка вздрогнула и медленно подняла глаза, встретившись с пристальным взглядом подруги. Куина сидела рядом, слегка наклонившись к ней, и в её глазах читалась знакомая тревога, смешанная с усталостью.

– Да. Просто... день был долгим.

Куина не стала спорить, лишь молча кивнула и жестом показала в сторону от костра, к темному проёму лестничной клетки у входа в здание. Мидзуки поняла без слов. Они встали, не привлекая внимания остальных, и отошли в сторону, усевшись на бетонные ступеньки. Девушка присмотрелась к Куине в полумраке. С её губ наконец-то исчезла трубочка, которую она раньше вечно теребила или покусывала. Это отсутствие маленькой, но яркой детали сделало лицо подруги незнакомым, более открытым и серьёзным. Мидзуки беззвучно указала пальцем на собственные губы, поднимая бровь в немом вопросе.

Куина проследила за её жестом и слабо улыбнулась.

– А, это. Потерялась где-то в бегах, да и... в общем, уже нет смысла. Забавно, правда? Дымила как паровоз все эти годы, а бросила и не тянет даже. Словно организм сам понял, что здесь выживать нужно по-другому. Без лишних слабостей.

– Мне бы уметь так легко что-то отпускать, – ответила Мидзуки, её собственная улыбка получилась натянутой.

Куина внимательно посмотрела на неё в темноте, будто пытаясь прочесть что-то на лице. Потом вздохнула, и, не говоря ни слова, обняла Мидзуки за плечи, притянув к себе. Они сидели так в тишине уходящей ночи, в которой была и радость от того, что подруга жива, и немой вопрос, и простое, не требующее объяснений понимание, что сейчас всем тяжело.

– Расскажи, что случилось. Где ты была все это время?

Мидзуки опустила голову ей на плечо, позволив себе на мгновение эту слабость. Внутри расползалось странное, согревающее до мурашек чувство того, что подруга жива и дышит рядом. Ей не хотелось сейчас грузить Куину всей тяжестью своих открытий, вываливать на неё груз отцовского письма и собственного смятения. Ведь у той за эти дни наверняка было своих катастроф предостаточно. Поэтому Мидзуки решила подойти издалека, обрисовать ситуацию в общих чертах.

– У тебя было такое... – начала она медленно, подбирая слова, глядя в темноту лестничной клетки. – Ты всю жизнь живешь по определённым правилам. По тем представлениям о себе и о мире, которые в тебя вбили ещё в детстве. И ты считаешь, что это и есть правда, это и есть ты. А потом в один миг происходит что-то... настолько серьёзное. Что-то, что переворачивает всё твоё прошлое с ног на голову. И ты сидишь и просто смотришь в пол. И не понимаешь вообще ничего. Что ты сейчас должен чувствовать. Что из того, во что ты верил, ещё имеет смысл. И что тебе вообще теперь делать дальше. По каким правилам жить, если старые оказались... не просто ложью, а какой-то другой, чужой жизнью.

Она замолчала, ожидая какой-нибудь рациональной, ободряющей или хотя бы понимающей фразы. Но Куина несколько секунд просто молчала, а потом произнесла совершенно спокойным, будничным тоном:

– Да. У меня было. Я раньше была парнем.

Мидзуки резко оторвалась от её плеча, вскинув голову. Её глаза округлились от чистого шока. Она смотрела на спокойное, серьёзное лицо подруги, губы непроизвольно приоткрылись, но мозг отказывался выдавать какие-либо слова. В голове пронеслась каша из обрывков мыслей: «Что?», «Как?», «Когда?», и главное – «Что сейчас сказать? Как отреагировать, чтобы не обидеть, не сделать больно?». Куина иногда была настолько прямолинейной, что её слова били под дых, полностью стирая все предыдущие мысли и оставляя только растерянность.

Подруга смотрела ей прямо в глаза несколько долгих секунд, лицо оставалось невозмутимым, наблюдая за реакцией со стороны. А затем она громко рассмеялась.

– Так что я понимаю твоё «смотрю в пол и не знаю, что чувствовать». Каждый день в течение нескольких лет я смотрела в зеркало и видела там не себя, а какого-то незнакомца. Чужое лицо, чужое тело, чужую жизнь, в которой я по ошибке оказался. Все правила, все ожидания – они были не про меня. Они были про того парня в зеркале. И в один момент нужно было сделать выбор: продолжать жить его жизнью или... перевернуть всё с ног на голову. Создать свои правила. Стать собой, какой бы болезненной и страшной эта правда ни была.

Она говорила тихо, просто рассказывая факты своей жизни. И в этом всём была такая бездна пережитого опыта, что Мидзуки на мгновение забыла про свой собственный шок.

– И... и как? – наконец выдохнула она, не в силах подобрать других слов.

– Как что? – Куина слегка пожала плечами. – Сначала ад. Потом медленно, шаг за шагом – свобода. Принять это внутри себя было самым сложным. Остальное... операции, документы, взгляды людей – это уже просто технические детали. Преодолимые. Главный барьер был здесь, – девушка легонько ткнула себя пальцем в висок, а затем положила ладонь на грудь, над сердцем.

– Что посоветуешь? Чтобы быть... такой же сильной, как ты?

Куина усмехнулась.

– Такой же сильной, как я? А кто сказал, что я сильная? – она повернулась, чтобы лучше видеть лицо подруги в полумраке.

– Не прибедняйся! – недоуменно сказала Мидзуки, слабая улыбка тронула её губы. – Пройти через такое... нужно иметь нервы из титанового сплава. И выдержку. И внутреннюю силу, о которой я могу только мечтать. Я вот... – её голос понизился до шёпота, она опустила голову, глядя на свои колени. – так и не смогла сбежать из той клетки. Всю жизнь прожила по чужим правилам, «как надо», «как правильно». Боялась сделать шаг в сторону. И посмотри, к чему это привело.

Она сделала паузу, подбирая слова, которые давно копились внутри.

– Из этого вытекло слишком много проблем. Начиная с... – Мидзуки покрутила пальцем у виска, не решаясь назвать своё безумие прямо. – И заканчивая тем, что сейчас, на сегодняшний день, я сижу здесь и откровенно не понимаю... кто я. Что я на самом деле хочу. И как мне вообще жить дальше, если все ориентиры, на которые я раньше смотрела, оказались ложными или просто... чужими.

Куина внимательно слушала, не перебивая. Её взгляд был спокойным, лишённым осуждения.

– Сила – это не то, что у тебя есть изначально. Это то, что остаётся, когда всё остальное уже забрали. Когда у тебя отнимают старые ориентиры, старые правила и даже старую кожу, в которой ты жила. Сильной меня сделала не гордость, а отчаяние. Просто пришёл момент, когда жить в чужой шкуре стало невыносимее, чем рискнуть всё потерять.

Она обхватила колени руками, её поза стала немного закрытой, будто девушка вспоминала что-то очень личное.

– А насчёт «кто я»... Я тоже долгое время не знала ответа на этот вопрос, но знала кем я не была. И начала с этого. Каждый маленький шаг – сказать «нет» тому, что не моё. Выбрать то, что отзывается внутри, даже если это казалось глупым или странным. Сначала это были мелочи... Одежда, которую на самом деле хотела носить. Имя, которое мне нравилось слышать. Потом – более серьёзные решения. Это как собирать себя по кусочкам. Не по инструкции, а по ощущениям. Ты просто прикладываешь разные варианты и слушаешь: отзывается? Чувствуешь себя более... собой? Или это снова чужая маска?

Куина посмотрела прямо на Мидзуки.

– Ты говоришь, что жила «как надо». А что для тебя «надо»? Кто установил эти правила? Твои родители? Общество? И что ты на самом деле чувствовала, пытаясь им соответствовать? Стыд? Страх? Пустоту?

Она сделала паузу.

– А теперь у тебя есть шанс. Здесь нет тех старых «надо». И в этом аду можно начать задавать себе единственно важный вопрос: что я хочу? Не для того, чтобы выжить – с этим мы все как-то справляемся. А для того, чтобы чувствовать себя живой. Чтобы утром было за что цепляться, кроме страха. Даже если это что-то кажется тебе маленьким, эгоистичным или неправильным с точки зрения той прежней Мидзуки.

Девушка молчала, переваривая её слова. Они не звучали как готовая инструкция, а скорее, как описание трудного, болезненного пути, который можно только пройти самому.

– А если... если я не знаю, чего хочу? – тихо спросила она. – Если внутри только шум, боль и это... это чувство, что я опоздала. Что все эти годы были прожиты зря.

– Тогда начни с того, чего ты не хочешь, – твёрдо сказала Куина. – Ты не хочешь, чтобы всё так и осталось, верно? Значит, это уже точка отсчёта. А «зря»... – она качнула головой. – Ничто не проживается зря. Даже тот опыт, который кажется бесполезным и болезненным. Он показывает тебе границы. Показывает, где заканчивается ты и начинается чужое ожидание.

– Это... звучит так просто, когда ты говоришь, – медленно ответила Мидзуки, её взгляд был устремлён в темноту за пределами их убежища и изнутри полилось чистое откровение. – «Начни с того, чего не хочешь». Я не хотела, чтобы мать смотрела на меня как на ошибку. Я не хотела, чтобы отец видел во мне своё поражение. Я не хотела этой пугающей тишины в нашем доме. Но я ничего с этим не сделала. Просто заперла всё внутри и старалась стать невидимой. Или, наоборот, как можно более жёсткой и правильной снаружи, чтобы ни у кого не было повода ко мне придраться. И в итоге стала никем. Удобной пустой оболочкой, которая отлично работает и ничего не чувствует.

Она повернулась к Куине, в её глазах читалась не растерянность, а ярость, направленная на саму себя.

– А теперь в моей жизни появляется человек, который видит сквозь эту оболочку. Который говорит со мной на одном языке, даже когда мы молчим. И вместо того, чтобы... не знаю, радоваться этому, я сбежала. Потому что испугалась. Потому что не знаю как быть настоящей с кем-то. Как показать эту кучу обломков, боли и противоречий, которая во мне сидит. Я знаю, как быть полезной, расчётливой и как выживать. А как быть просто... собой, с кем-то другим – не имею понятия.

Мидзуки выдохнула, плечи слегка опустились под тяжестью этого признания.

– Ты говоришь про выбор. Но как сделать выбор, если ты настолько привык игнорировать собственные желания, что уже и не помнишь, каковы они? Если единственное «хочу», которое ты можешь опознать, это – «хочу, чтобы всё это закончилось»? И даже в этом нет уверенности, потому что «всё это» – это и есть моя жизнь. И что останется, если оно закончится? – девушка посмотрела на руки, по привычке сжатые в кулаки на коленях, и медленно разжала пальцы, вспоминая в такие моменты совет Шунтаро. – Мне кажется, я боюсь не потерять его... Я боюсь, что если откроюсь, то увижу в его глазах то же самое – разочарование, скуку, понимание, что я не стою того. И это будет последним подтверждением, что вся моя жизнь, всё это бегство от самой себя, было единственно верным путём. Потому что иного я просто не заслуживаю.

– Ты сейчас говоришь, как тот мой старый я, – тихо сказала Куина. – Тот, что сидел перед зеркалом и ненавидел своё отражение, потому что был уверен: настоящее «я» – ущербное, неправильное и его никто не примет. Поэтому проще было носить маску. Но маска, какой бы удобной она ни была, в конце концов начинает душить.

– А если настоящее «я» и вправду ущербное? – Мидзуки подняла на неё взгляд. – Не готовое к такой... близости? Что если я просто не умею её правильно выстроить и всё испорчу?

– А кто вообще умеет «правильно»? – Куина фыркнула. – Ты думаешь, у меня был план? Я шла на ощупь. Ломала, ошибалась, ранила людей и себя. И да, было страшно до тошноты. Но иначе нельзя. Нельзя научиться ходить, не падая. Нельзя узнать, что внутри у тебя, не открыв это наружу и не посмотрев на реакцию. Да, это риск получить боль. Но риск остаться в этой скорлупе – он больше. Потому что это гарантированная медленная смерть.

Она замолчала на некоторое время.

– А насчёт «не заслуживаю»... Это тоже ловушка. Ты заслуживаешь ровно столько, сколько сама себе позволишь. Или сколько возьмёшь. Твой Чишия... Он не дурак. Если он видит в тебе что-то, разговаривает с тобой на этом его странном языке – значит, ты для него уже что-то стоишь. Возможно, больше, чем ты сама себе представляешь.

– Он мастер манипуляций, – усмехнулась Мидзуки. – Он может видеть пользу, а не... человека.

– Может, – согласилась Куина. – Но даже если так. Даже если ты для него – всего лишь польза. Разве это делает твои чувства менее реальными? И разве ты не можешь быть для него и пользой, и... чем-то ещё одновременно? Люди ведь не одномерные. Ты же сама аналитик. Разложи ситуацию: факты, а не страхи.

Мидзуки задумалась, её брови слегка сдвинулись.

– Факты... Он зашил мне рану. Остался рядом, когда мог уйти. Говорил со мной, даже когда молчал. И я... я чувствовала себя с ним на одной волне. Без необходимости что-то доказывать. Это было... комфортно. И страшно именно из-за этого комфорта.

– Вот видишь, – Куина кивнула. – А теперь ответь честно, только себе: чего ты хочешь от него? Не «как правильно», не «что будет безопаснее», а чего ты хочешь, даже если это пугает?

Мидзуки закрыла глаза, отсекая внешний мир, и попыталась прислушаться к чему-то внутри, что она так старалась подавить всё это время.

– Я хочу... – голос дрогнул. – Я хочу, чтобы он был рядом. Чтобы эта дурацкая «возможность» не была потеряна, как всё остальное в моей жизни. Я хочу поговорить с ним по-настоящему. Даже если после этого всё развалится.

Она открыла глаза и увидела, что Куина смотрит на неё с лёгкой, одобрительной улыбкой.

– Ну вот, – просто сказала подруга. – Смотри. Ты только что вслух призналась, что испытываешь к нему чувства. И мир не рухнул. И я не рассмеялась. И ты сама не рассыпалась в прах. Это хорошее начало.

Мидзуки замолчала, прислушиваясь к собственному сердцу. Оно билось слишком часто, отдаваясь в висках, будто после долгого бега. Эта откровенность, вырвавшаяся наружу почти против её воли, оставила внутри странную пустоту – не страшную, а лёгкую, как будто выпустила пар из перегретого котла.

– Знаешь, – тихо начала она, не поднимая глаз. – Я впервые... вот так. Рассказала кому-то всё, что сидело внутри. Даже себе самой не всё это признавала. Просто вывалила на тебя всю эту кашу из чувств, страхов и мыслей, – девушка наконец посмотрела на Куину, в её взгляде читалась неловкость и что-то вроде вины. – Извини, наверное, слишком сильно тебя загрузила. Я просто не очень умею разговаривать на такие темы. Не знаю, как это делается правильно.

Куина тихо рассмеялась.

– Правильно? Да никакого «правильно» тут нет. Это и есть оно. Дружба. Быть перед кем-то как открытая книга, со всеми глупыми пометками на полях и кривыми иллюстрациями, и знать, что тебя не бросят и не посчитают дурочкой. Ты ничего не «вывалила». Ты просто... поделилась.

Она откинулась на стену, глядя в потолок.

– Знаешь, если закрыть глаза на эти обломки и забыть про дирижабли, то мы сейчас очень похожи на двух девчонок-подростков. Сидим где-нибудь на скамейке после школы, едим мороженое и сплетничаем про самого популярного мальчика в школе.

Мидзуки невольно улыбнулась этому сравнению. Улыбка получилась немного грустной.

– У меня такого не было...

Куина повернула голову, посмотрела на неё, и её улыбка на мгновение померкла, сменившись пониманием. Она просто кивнула, не требуя подробностей, а затем снова приобняла Мидзуки.

– Ну, ничего. Значит, наверстаем. Когда всё это закончится и мы вернёмся, обязательно сядем в каком-нибудь дурацком кафе. С огромными кружками чего-нибудь сладкого и горячего. И ты мне расскажешь всё, что было до этого момента. Все сплетни, которые я пропустила. А я тебе – свои. Обещаю, у меня их накопилось предостаточно. И я с огромным удовольствием выслушаю всё, что ты захочешь сказать. Даже если это будет десятичасовой монолог про того самого.

Мидзуки почувствовала, как комок в горле, который незаметно образовался во время разговора, начал понемногу рассасываться. Она кивнула, и в этот раз в её улыбке было уже меньше грусти, а больше почти неуловимой надежды.

– Договорились.

***

Ночь прошла в негромких разговорах и долгих паузах, а затем в тяжёлой, наконец наступившей тишине. Мидзуки удалось провалиться в глубокий сон, где единственным ориентиром было спокойное дыхание Куины, лежавшей рядом на каком-то диване. Она спала, не видя снов, просто погружаясь в пустоту, и это было прекрасно после многих бессонных ночей.

Утром, когда свет начал пробиваться сквозь слой пыли и паутины на высоких окнах заброшенного зала, и вокруг зашелестели движения – кто-то зевнул, кто-то потянулся, начиная собирать жалкие остатки еды и воды, Мидзуки поднялась первой.

– Я не пойду с вами...

Все движения прекратились. Куина, только что поправлявшая рюкзак, замерла и медленно подняла на неё взгляд.

– Что значит «не пойду»? Почему? Это же чистое самоубийство – бродить одной сейчас, когда началась вся эта новая вакханалия!

– Я знаю, – Мидзуки отвела глаза, уставившись в трещину на бетонном полу. Она не могла сейчас выдержать взгляд подруги. – Но я... больше не могу. Не могу видеть, как ещё кто-то умирает прямо на моих глазах. Не могу брать на себя ответственность ещё за чьи-то жизни.

Это была полуправда, самая удобная и безопасная из всех возможных. Она не могла сказать им настоящую причину. Не могла объяснить, что её цель теперь – не просто коллективное выживание и не абстрактные фигурные карты. Её цель – найти одного конкретного человека, и для этого ей нужна полная свобода. Скорость, скрытность и свобода от необходимости постоянно оглядываться, прикрывать спину товарищам, принимать решения исходя из их безопасности. Ей нужно было думать только о своей цели, и это было жестоко по отношению к ним, но иначе она просто не справится.

Арису смотрел на девушку из-под опущенных век, в его взгляде читалось не осуждение, а странное, усталое понимание – будто он сам когда-то стоял перед таким же выбором. Усаги тихо кивнула один раз, всем своим видом показывая, что уважает это решение, каким бы опасным оно ни казалось. Татта просто широко смотрел на неё, на его лице застыл испуг, смешанный с растерянностью – он не мог представить себя одного в этом городе.

Куина медленно подошла к ней, отступив от остальных на несколько шагов. В её глазах бушевала настоящая буря – обжигающий гнев, горькая обида и страх потерять подругу.

– Не делай глупостей, – прошипела она так тихо, что слова долетели только до Мидзуки. – Пожалуйста. Это не героизм. Это безумие.

Мидзуки наконец подняла на неё взгляд, а затем руку и крепко сжала Куину за локоть.

– Иди к чёрту, – выдохнула подруга. – Ты такая же упрямая, как и он. Вы правда идеально подходите друг другу в этом своём... своём бегстве в пропасть.

Затем она резко шагнула вперёд и обняла Мидзуки так сильно, что у той перехватило дыхание, прижавшись щекой к её волосам.

– Но если встретишь его... передай, что я до сих пор на него злюсь. Несмотря ни на что, – Куина говорила прямо в волосы, её голос слегка дрожал от сдерживаемых эмоций. – А тебе... просто возвращайся. Обещаешь? И не забудь, о чём мы вчера договорились.

– Обещаю, – прошептала Мидзуки.

В горле встал ком, она изо всех сил старалась, чтобы голос не дрогнул. Они разошлись без долгих слов и повторных объятий. Вся группа, собрав нехитрые пожитки, двинулась в одну сторону – на восток, туда, где накануне в небе висел дирижабль с изображением Короля Треф. Куина, уже отойдя на несколько шагов, обернулась ещё раз. Она не помахала, не улыбнулась – просто коротко кивнула ей, встретившись взглядом, полным тревоги и непреклонной решимости. Потом её фигура свернула за угол и скрылась из виду.

Мидзуки осталась стоять одна посреди пустынной, залитой утренним светом улицы. Ветер гнал по асфальту перекати-поле из сухих листьев и обрывков бумаги. Карман её штанов жгло сложенное письмо отца. В памяти ещё жили тепло и сила последнего объятия Куины, отпечатавшееся на плечах. А впереди, за каждым поворотом, лежало только пустое пространство – ветер, безмолвные окна домов и одна-единственная, почти безумная надежда. Надежда найти того, кого сама оставила в одиночестве на пороге нового кошмара. Осталось только придумать, что ему сказать и при этом не выглядеть глупо.