Глава 21. «Береги себя.»
Мысль о том, чтобы сделать ведьмой саму Момоку и вынудить игроков перерезать друг друга, была поистине гениальной в своей жестокости – в этом и заключалась вся суть червовой игры. Чишия позволил себе почти неслышную усмешку, гоняя в голове эти обманчиво простые ходы. Он признавал про себя, что додумался до этого далеко не сразу, и это оставляло за собой слабый привкус досады, будто он и вправду начал терять свою былую хватку.
Мужчина неспешно шел вдоль пустынных ночных улиц, где единственным светом была луна, а единственным звуком – отдаленное эхо собственных шагов. Пальцы машинально перебирали в кармане шорт заветную колоду, и даже не глядя он различал фактуру каждой рубашки, их едва уловимые потертости и знакомый изгиб. Это успокаивающее движение сливалось с потоком воспоминаний.
Он снова видел, как Мидзуки пыталась его перехитрить, как каждый раз, когда ему казалось, что он на шаг впереди, то ощущал её дыхание у себя за спиной, а то и вовсе обнаруживал, что она уже ждет его впереди, затаившись в тени. Эта бесконечная погоня была изматывающей и одновременно восхитительной игрой, вынуждающей держать сознание в постоянном напряжении. Именно такое противостояние он ценил больше всего – когда перед тобой не просто препятствие, а живой, блестящий ум, заставляющий выкладываться на пределе.
Где она сейчас и жива ли вообще? После того, как их пути разошлись в фойе, прямо перед самым началом резни, он больше не уловил ни единого её следа. Чишия не занимался целенаправленными поисками, будучи абсолютно уверенным в её способности постоять за себя или, на худой конец, идеально затаиться, однако сейчас легкое и непривычное беспокойство не позволяло просто выбросить эту мысль из головы. Куина, поняв наконец истину его плана, в конце концов разозлилась на него окончательно и ушла, Мидзуки бесследно исчезла, и теперь он оставался в полном одиночестве.
Мысли возвращались к игре снова и снова, пока он прокручивал каждый её эпизод, стараясь отыскать хоть малейший момент, где мелькнули бы знакомые длинные черные волосы или низкий, собранный силуэт в спортивных штанах и простой майке, сопровождаемый её характерным, напряженным взглядом. Почему-то особенно ярко вспомнились её глаза, которые ему удалось так детально рассмотреть в те короткие мгновения перед поцелуем, а затем вкус её губ и лёгкое чувство разочарования, нахлынувшее, когда за его спиной внезапно включился телевизор.
Почти не отдавая себе отчета в своих действиях, Чишия вышел на мост, ведущий к той самой набережной, где они не так давно плавали ночью после завершения игры. Он остановился у перил, снял свою кофту и повесил её на металлические перекладины ограждения – ткань невыносимо пахла гарью и дымом после пожара, запах был настолько въедливым, что, казалось, пропитал не только одежду, но и кожу. Не раздумывая больше, мужчина быстро разделся и вошел в темную, прохладную воду, движимый одним желанием – наконец-то полностью смыть с себя этот ужасный, напоминающий об этой ночи, шлейф.
Спустя минут десять он вышел из воды, ощутив на коже прохладу ночного воздуха, медленно оделся и устроился на металлических перекладинах ограждения, устремив рассеянный взгляд в темноту впереди. До рассвета оставалось примерно три часа, но желания спать не было ни малейшего, лишь куча мыслей в голове. Карты лежали в кармане, Пляж был уничтожен огнем, большая часть игроков погибла, и теперь перед ним вставал единственный, простой вопрос: куда двигаться дальше? Он успел забрать десятку червей из охваченного пламенем фойе, и теперь у него на руках оказалась почти полная колода, за исключением лишь фигурных карт.
В памяти всплыла записка, которую он вытащил из кармана проигравшей водящей еще на пятерке пик, и поэтому, не раздумывая, достал её, внимательно рассматривая помятый листок в скупом свете луны. Он уже давно догадался, что эти линии очень напоминают схему токийского метро, а странные, небрежные каракули вели к какой-то определенной, явно отмеченной точке – похоже, стоило в самом деле завтра туда прогуляться, хотя бы из любопытства.
И тут же, словно назло, в сознании возник другой, навязчивый вопрос: а что, если она действительно не выжила, и они больше никогда не увидятся, не обменяются парой привычных колких фраз? Чишия тихо усмехнулся себе под нос, не понимая, почему мысли о ней так настойчиво вытесняли другие, куда более важные и практические соображения.
Вдруг вдали, разрезая темноту, появились две точки фар, медленно приближающиеся по пустынной дороге. Чишия сузил глаза, следя за их движением, но это само по себе не было сюрпризом – люди в панике разбегались с горящего Пляжа, угоняя всё, что могло двигаться, и пока шёл сюда, уже успел заметить с десяток таких же беглецов. Он уже собрался снова отвести взгляд, вернувшись к созерцанию пустоты, но машина вдруг резко затормозила неподалеку, прямо на обочине, и это заставило его слегка напрячься, не испытывая ни малейшего желания после всего пережитого ввязываться во что-то новое.
Дверь распахнулась, и мужчина нехотя повернув голову, замерев на месте. Из машины почти вывалилась та самая причина его начинающейся головной боли, источник тех самых навязчивых мыслей. Мидзуки с силой захлопнула дверь и, шатаясь, остановилась, едва держась на ногах. Она выглядела ужасно: одежда в районе живота была пропитана темными пятнами засохшей крови, вся майка и штаны покрыты слоем сажи и грязи, а левая рука неестественно зафиксирована у тела огромным, небрежным клубком ткани, перемотанным через плечо. Чишия инстинктивно спрыгнул с ограждения и медленно пошёл в её сторону, не до конца веря своим глазам. Девушка стояла, слегка раскачиваясь, взгляд был мутным и отрешенным, и всё её существо источало такую усталость, что она, казалось, могла рухнуть на землю в любой момент.
– Ты жив... – выдохнула Мидзуки едва слышно, почти не шевеля губами, и сделала еще один шаг, замедляя движение.
– Переживала? – спросил он, невольно сдерживая привычную иронию в голосе, потому что сейчас она ему казалась не уместной.
Чишия усмехнулся про себя, но тут же с удивлением отметил, как какая-то неосознанная тяжесть, давившая на него все это время, будто бы растворилась, оставив лишь легкое, странное облегчение. Он уже собрался сказать ей что-то вроде замечания о плачевном виде и спросить, где же она пропадала, но не успел даже открыть рот. Девушка внезапно пошатнулась, взгляд потерял фокус, и она начала медленно оседать, путаясь в ослабевших ногах. Он инстинктивно ускорил шаг и успел вовремя, чтобы Мидзуки упала не на жесткий асфальт, а ему на грудь.
Мужчина замер на месте, продолжая неподвижно стоять и не вполне понимая, зачем совершил этот жест и что теперь, в принципе, следует делать дальше с её бесчувственным телом. Аккуратно переложив вес девушки на одну руку, он приложил два пальца к её шее, нащупывая под кожей слабый ритм пульса, значит, она была жива, просто доведена до крайней степени изнеможения. Чишия слегка нахмурился, осторожно проводя ладонью по её животу, и чуть приподнял края пропитанной кровью майки, чтобы визуально убедиться, что раны там нет и вся эта кровь, скорее всего, принадлежит не ей.
Он осторожно опустил тело на асфальт, прислонив спиной к колесу автомобиля, чтобы она не завалилась набок, а затем присел на корточки напротив, наблюдая за её лицом. Мидзуки погрузилась в глубокий, непробудный сон, и теперь оставалось только гадать, сколько времени пройдёт, прежде чем снова придет в сознание. Чишия, не отрывая взгляда от её черт, невольно вспомнил тот случай, когда она пришла к нему посреди ночи – в поисках убежища или просто тишины, он так и не понял. В ту ночь ему самому не спалось, и мужчина просто лежал в темноте, уставившись то в потолок, то в стену, а тихий звук открывающейся двери в такое время не вызвал удивления, ведь Мидзуки имела странную привычку появляться у его порога в достаточно поздние часы.
Чишия тихо усмехнулся этим мыслям, опустив голову. Он отчетливо помнил, как тогда почувствовал лёгкий запах алкоголя, исходящий от неё, и решил не задавать вопросов, которые его не касались. Мидзуки без лишних слов забралась к нему в постель и уперлась прохладным лбом в его спину. Такой наглости он совершенно не ожидал, но почему-то даже не пошевелился, позволив ей остаться. Эта девушка постоянно нарушала привычный порядок его жизни, вторгаясь в неё порой настолько бесцеремонно, что это даже забавляло, но в ту ночь он, наконец, смог заснуть лишь спустя минут двадцать после того, как её дыхание стало спокойным.
На следующее утро Чишия проснулся рано, сходил в душ и стал собираться, время от времени поглядывая на непривычную фигуру в своей постели. Мидзуки спала мирным сном, устроившись на самом краю кровати, словно даже во сне старалась сохранить между ними дистанцию. Он ненадолго задержался, рассматривая эту странную картину, прежде чем покинуть номер, и тогда, как и сейчас, его занимал один и тот же вопрос: почему он не выставил её за дверь? Всё это казалось тогда настолько непривычным и необъяснимым, и так некстати – ведь ему нужно было сосредоточить все силы на том, чтобы его план сработал идеально, а не размышлять о ней и её нелогичных поступках.
Сейчас ему совершенно не хотелось её будить, и он, вдоволь насмотревшись на спящее лицо девушки, осторожно присел рядом, прислонившись спиной к той же машине, и устремил взгляд на темную гладь залива. Возникал закономерный вопрос: злится ли она на него теперь, после всего, что случилось, или же ей, в конечном счете, всё безразлично? Мидзуки была непредсказуемой от природы, что во многом определялось её особенностью, и он никогда не мог быть уверен, говорит ли она в данный момент правду или просто ведет одну из своих сложных игр. В их последнем разговоре сквозь обычную иронию мелькнуло, что она не разделяет его взглядов и методов, и тем страннее теперь было видеть, как девушка, преодолевая усталость, шла к нему с таким выражением, словно искала в этой ночи именно его.
Чишия тихо вздохнул и откинул голову на металл автомобиля, глядя в небо, где впервые за долгое время сквозь редкие разрывы в облаках проглядывали несколько одиноких звезд. В какой-то момент у него возникло почти рефлекторное желание повернуться и сказать ей об этом – ведь Мидзуки как-то вскользь упоминала, что её занимает вопрос, куда пропадают звёзды в городе, и сейчас они могли бы наконец обсудить причины их невидимости в последнее время. Он даже приоткрыл рот, чтобы начать говорить, но тут же осознал всю бессмысленность этого порыва, ведь сейчас она не услышит и, конечно, не ответит.
Мысли, наконец, оставили текущий момент и устремились в неясное будущее, которое теперь казалось таким же зыбким, как отражение звезд в темной воде залива. Смогут ли они вообще когда-нибудь вернуться в свой прежний мир, и если да, то какой станет там жизнь после всего, что произошло? Если быть с собой совершенно честным, ему уже порядком наскучило находиться здесь, участвовать в этих бесконечных играх, и с каждым днем он ощущал, как в нем растет равнодушие к собственной судьбе, к вопросу о том, выживет он в очередном раунде или нет.
Но если возвращение все-таки случится, то встретятся ли они там снова, заговорят ли когда-нибудь, как раньше, или их пути окончательно разойдутся? Мидзуки ведь уволилась, разорвав все формальные связи, и вряд ли станет возвращаться к прежней работе, а значит, и привычные точки пересечения снова исчезнут, растворившись в рутине обычного мира, который теперь казался одновременно таким близким и недостижимо далеким.
За почти два месяца, проведенных здесь, она почти всегда оказывалась где-то рядом, и, как это ни парадоксально, именно в этих экстремальных условиях они наконец-то научились разговаривать, хотя до этого бок о бок проработали целых три года в почти полном молчании. Но если вдуматься, та прежняя тишина между ними и то, что происходит сейчас, по сути, не так уж сильно отличаются – Чишия чувствует себя с ней комфортно в обоих состояниях. Молчать, сосредоточенно выполняя каждый свою часть работы, или обсуждать что угодно, от тактики до абстрактных наблюдений... С ней, кажется, действительно можно поговорить по-настоящему.
Возможно, это как раз то, чего ему слегка не хватало всё это время: просто вести беседу с действительно интересным человеком. У неё всегда найдется неочевидный взгляд на ситуацию, и она всегда может его чем-то увлечь, даже если это будут не слова, а её собственные, порой загадочные поступки, которые иногда казались интригующими, а иногда – просто забавными в своей нелепости. Мидзуки, судя по всему, всё ещё доверяет ему, несмотря на все его манипуляции, и тогда возникает встречный вопрос: а доверяет ли он ей?
***
Тяжелые веки медленно открылись, и первое, что предстало перед затуманенным взором, было темное небо, усыпанное редкими, тусклыми точками звезд. Она с трудом протерла глаза ладонью, ощущая сухость и песок под веками, и медленно потянулась, чувствуя, как ноющая боль отзывается в левом плече. Все тело ощущалось вялым и разбитым, будто после долгой и тяжелой работы. Повернув голову, она заметила Чишию, который сидел рядом неподвижно и устремив взгляд куда-то вправо, в сторону темного силуэта набережной. Она попыталась приподняться, опираясь на локоть, и в этот момент мужчина резко повернул голову, переведя на неё оценивающий взгляд.
Мидзуки медленно уселась поудобнее, прислонившись к колесу автомобиля.
– Ты всё ещё здесь...
– Некуда спешить.
Между ними повисла длинная пауза. Мидзуки тихо вздохнула и провела рукой по волосам.
– Ты искала меня?
– Нет, просто ехала хоть куда-нибудь... Мне нужна аптека, рана глубокая, если не зашью... После всего этого умереть от такой ерунды это смешно.
Чишия усмехнулся.
– «Утопия» потерпела свой крах. Это её закономерный итог, ведь система, построенная на добровольном безумии, обречена. Чем больше свободы ты даёшь людям, тем быстрее они превращают её в оружие против себя и друг друга. Единственное, что удивляет – как долго она вообще продержалась.
– Зато теперь даже негде толком помыться, и электричества нигде нет, – устало протянула девушка, потирая ладонью незапятнанный участок кожи на шее. – Я никогда не понимала, как они вообще всё это организовали, но удобства начнёт не хватать. От меня несет гарью так, что, кажется, кожу готова стянуть, лишь бы от этого запаха избавиться. – она на мгновение замолчала, затем спросила: – Карты у тебя?
– Да. Вся колода.
Мидзуки, опираясь здоровой рукой на капот, медленно и неловко поднялась на ноги.
– Ладно, разберёмся со всем этим завтра. Надеюсь... ты всё ещё не против, если я составлю тебе компанию.
– Не против, – последовал короткий ответ.
– Тогда... – девушка слегка замялась, глядя на гладь воды. – Побудь в машине. Я хочу хоть немного смыть с себя всю эту копоть и кровь.
– В метрах ста отсюда начинается жилой квартал. Там наверняка есть аптека. Тебе действительно скоро может стать хуже поэтому лучше с этим не затягивать.
Мидзуки молча кивнула, и они разошлись без лишних слов. Она пошла к воде, а он направился в сторону спальных районов. На полпути к берегу девушка обернулась и несколько секунд смотрела на его удаляющуюся спину, растворяющуюся в ночной темноте, и вновь удивилась тому, как часто судьба сталкивала их именно в те моменты, когда встреча казалась уже совершенно невозможной. Начиная с самого первого пересечения в этом мире и заканчивая сегодняшним, когда, казалось бы, любой здравомыслящий человек должен бежать прочь от всего этого кошмара в поисках нового пристанища. Чишия же просто сидел здесь, на пустынном берегу, и смотрел вдаль, будто в самом деле ждал, что по единственной дороге с того берега, где ещё недавно стоял отель, появится автомобиль с ней за рулём.
Она медленно разделась, оставив на мокром песке груду грязной одежды, которая отвратительно пахла. Ночной воздух оказался холоднее, чем ожидалось, и кожа моментально покрылась мурашками, заставив слегка вздрогнуть. Войдя в воду, Мидзуки старалась ступать почти на цыпочках, чтобы не поднять со дна лишней мути и не сделать её ещё более грязной.
Несмотря на усталость и боль, логика, всё ещё жила где-то в глубине сознания, продолжала работать, пытаясь взвесить аргументы. Полотенца, присохшие к ране на левом плече, придется снимать. Они успели прилипнуть к коже через запекшуюся кровь и гной, превратившись в корку. Сейчас, пока тело еще онемело от шока и адреналина, сделать это почти невозможно – каждый нерв будет сопротивляться. Но если ткань как следует размочить, процесс станет хоть немного проще. Горячая вода была бы идеальна, но её здесь нет. Холодная морская – лучше, чем ничего. Снять мокрые, разбухшие полотенца всё равно будет невыносимо больно, но технически это станет возможным. И быстрее. Один резкий рывок вместо долгой, мучительной процедуры с отдиранием по миллиметру.
Однако вода в заливе – не стерильный раствор. В ней полно грязи, бактерий, соли. Всё это неизбежно попадёт в открытую рваную рану. Риск заражения, столбняка, гангрены в таких условиях стремится к ста процентам. С точки зрения медицины, это настоящее преступление против собственного тела.
Мидзуки замерла на месте, когда вода достигла коленей. В уставшей голове столкнулись две мысли. Первая, от лица врача Мидори Мидзуки, кричала: «Идиотка! Ты убьешь себя раньше, чем появится возможность вернуться домой!». Вторая, от лица девушки, которая пережила полнейший ад за последнее время, прошептала: «Какая теперь разница? Главное – смыть это всё. И снять наконец эту тряпку.»
Прагматизм отчаяния перевесил. Риск инфицирования был абстрактной угрозой где-то в будущем, а необходимость содрать с себя этот физический символ прошедшего ужаса – неотложной потребностью прямо сейчас. Она сделала еще шаг. Вода поднялась до пояса, и холод пронзил тело до самых костей, заставив дыхание прерваться. Ещё шаг – и она уже коснулась края повязки на плече.
Она стояла неподвижно, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, и терпела, заставляя себя привыкнуть к боли. Через несколько секунд острота ощущений немного притупилась, сменившись пульсирующим жжением, которое расползалось от плеча по всему телу. Вода, казалось, прожигала плоть изнутри, но вместе с тем приносила странное облегчение – это было хоть какое-то чувство, кроме оцепенения и гнетущей усталости.
Мидзуки медленно подняла здоровую руку и нащупала край мокрой, размокшей ткани. Она глубоко вдохнула, пытаясь сосредоточиться на движении воды вокруг, на слабом свете звёзд над головой, на чём угодно, кроме того, что сейчас произойдет. Но другой выбор исчез в тот самый момент, когда она вошла в воду.
Резким, решительным движением потянула ткань на себя. Размокшая ткань на мгновение застряла, прилипнув к краям раны, а затем оторвалась. Боль вспыхнула с новой, невообразимой силой, заставив согнуться и чуть не потерять равновесие в воде. Даже в скупом ночном свете было видно, что края воспалённые. Солёная вода продолжала своё дело, и каждое новое прикосновение волны отзывалось свежим приступом жжения. Она быстро промыла рану, с силой сжимая и разжимая кулак, чтобы отвлечь мозг от основной боли. Это было варварски, примитивно и совершенно бесполезно с медицинской точки зрения, но если бы она оторвала ткань на сухую, то было бы в сто раз больнее.
Наконец, Мидзуки, полностью ополоснувшись, вышла из воды, дрожа от холода и слабости. Она упала на колени на песке, у самой кромки воды, и несколько минут просто сидела так, прижимая здоровую руку к обнажённому, пылающему плечу, пытаясь унять дрожь и собрать силы для того, чтобы снова встать и одеться. Рядом лежала груда грязной одежды, и мысль снова надеть её вызывала отвращение. Но выбора, как всегда, не было.
Рану нужно было обработать срочно, пока еще оставалось хоть немного сил. Одевшись и добравшись до машины, Мидзуки распахнула дверь и почти упала на сиденье. Перед тем как снять повязку, она была настолько измотана, что даже не подумала проверить – есть ли здесь хоть какая-то аптечка. В нормальном мире та была бы в каждой машине, но здесь, в этом вывернутом наизнанку месте, на это рассчитывать не приходилось. Она нащупала бардачок и потянула за ручку.
Внутри, среди пустых пачек от сигарет и каких-то бумаг, лежала небольшая, потрепанная пластиковая коробка с красным крестом. Удача, впервые за долгое время, была на её стороне. Внутри оказался минимальный, но жизненно необходимый набор: стерильный бинт в индивидуальной упаковке, небольшой флакон с бесцветным антисептиком, пара пластырей и ножницы. Не хватало обезболивающего и чего-то для серьёзной перевязки, но и это было сокровищем. Она вытащила флакон, открутила крышку и, закусив губу от предчувствия новой боли, щедро полила раствором на открытую рану. Жжение было таким, словно влили в рану кипяток. Она вскрикнула сквозь зубы, судорожно вцепившись в руль, пока антисептик пенился и шипел, вытесняя частицы грязи.
Мидзуки дала раствору сделать свою работу, тяжело дыша, а затем, действуя одной рукой и зубами, вскрыла упаковку с бинтом. Наложить повязку аккуратно не получалось – пальцы не слушались, а зеркала в темноте было не разглядеть. Просто плотно обмотала бинт вокруг плеча, фиксируя его несколькими оборотами и закрепляя конец пластырем. Это было криво и не слишком надёжно, но кровотечение, похоже, начало замедляться. По крайней мере, теперь у неё был шанс дождаться Чишию.
Мидзуки сидела в машине неподвижно, обхватив себя за плечи здоровой рукой. С мокрых волос и одежды на сиденья и пол медленно стекала вода, образуя темные лужицы. Дверь открылась, и в салон влился свежий ночной воздух. Чишия молча сел на соседнее сиденье, положив на консоль пластиковый пакет из аптеки.
– Ну? – хрипло спросила Мидзуки, не поворачивая головы.
Он молча показал содержимое: большой флакон антисептика, стерильные салфетки в индивидуальных упаковках, рулон лейкопластыря, бинты, упаковка обезболивающих и, что самое важное, несколько шприцов и ампул с лидокаином, а также упаковка хирургических перчаток и стерильный хирургический шовный материал в индивидуальной упаковке.
– Полевая аптечка мечты, – произнесла она, одним взглядом оценив набор. – Шовный материал даже есть. «Пролен», кажется. Не самый плохой выбор.
– Там еще и иглодержатель с пинцетом в отдельном стерильном пакете, – добавил он, слегка копнув в глубине пакета. – Но шить здесь – плохая идея.
– Поедем в жилой квартал. Найдём первую попавшуюся незапертую квартиру. Нам нужен относительно чистый стол, хотя бы пару бутылок воды и, в идеале, хоть какое-то освещение в виде фонарика. Кровать будет приятным бонусом, – Мидзуки завела машину. – Зашьёшь? Я обещаю не критиковать твою технику шва... слишком сильно.
– Щедро с твоей стороны, – усмехнулся Чишия.
Машина медленно двигалась по пустынным улицам жилого квартала. Полный мрак, расступающийся перед тусклым светом фар, создавал ощущение движения сквозь чёрную дыру. Ни в одном окне не мелькал огонёк, ни на одной улице не было видно ни души. Мидзуки остановила машину у первого попавшегося многоквартирного дома, чья подъездная дверь оказалась приоткрытой. Лестничная клетка встречала их запахом пыли, затхлости и полным отсутствием света. Они попробовали открыть первую же дверь, и та оказалась не заперта.
Картина была странной: полный порядок и одновременно полное запустение. На вешалке висело пальто, в углу стояла пара женских туфель, будто хозяйка только что их сняла. Но всё было покрыто толстым слоем пыли, которая лежала на тумбочке, на зеркале, на полу. В гостиной всё было расставлено с педантичной аккуратностью: диван с аккуратными подушками, журнальный столик, на котором до сих пор стояла ваза с давно высохшими, рассыпающимися от прикосновения цветами. На книжной полке ровными рядами стояли книги, их корешки тоже утонули в пыли. Телевизор был на месте, на кухне – чистая, сухая раковина и чашка в держателе. Ни следов паники, ни грабежа, ни беспорядка. Казалось, люди просто вышли однажды и больше не вернулись, а время внутри этой коробки остановилось.
– Как будто в музее, – тихо произнесла Мидзуки, проводя пальцем по пыльной поверхности стола и оставляя чёткую полосу. – Ничего не тронуто.
– Людей здесь мало и большая часть была на Пляже, поэтому такой порядок скорее всего будет в каждой квартире.
Девушка перевела взгляд на комод у стены в спальне. На его поверхности, под тем же слоем пыли, стояло несколько фотографий в рамках. На них была запечатлена молодая пара: они улыбались в объектив, на одной из фотографий женщина уже явно ждала ребенка, положив руку на округлившийся живот. Рядом с фотографиями стояли небрежно расставленные сувенирные статуэтки, поблёкшие открытки и прочие безделушки, которые собирают со временем, не придавая им особого значения, но и не выбрасывая. Квартира не была заставлена хламом, в ней чувствовался лёгкий, непринуждённый беспорядок обычной жизни, которую просто прервали.
Мидзуки задумалась, глядя на эти снимки. Мысль о том, чтобы обосноваться именно здесь, если им придётся задержаться в этом мире надолго, казалась теперь не такой уж абсурдной. Это место было тихим, относительно безопасным и сохранило хоть какое-то подобие уюта и нормальности, пусть и законсервированное в пыли.
– Давай проверим шкафы, – сказала она, отрываясь от фотографий. – Там наверняка осталась какая-то чистая одежда. Судя по фотографиям, здесь жила семейная пара, так что и на тебя должно найтись что-нибудь подходящее.
Чишия осторожно открыл дверцы большого шкафа. Внутри висели аккуратные ряды одежды: мужские рубашки и брюки, женские платья и блузки. Всё было чистым, но отдавало лёгким запахом застоявшегося воздуха. Он достал несколько просторных футболок и пару спортивных штанов из мягкой ткани, сложив их на спинку кресла.
Мидзуки подошла ко второму шкафу в спальне и распахнула его створки. Внутри, на плечиках, аккуратно висели исключительно платья свободного кроя и несколько комплектов специальной одежды для беременных. Она неторопливо перебирала полочки, пока не достала пару простых темных спортивных шорт из хлопка, которые, судя по фасону и размеру, хозяйка носила еще до беременности. Почти одновременно закончив осмотр гардероба, Чишия молча протянул ей сложенную пополам мужскую футболку нейтрального серого цвета, без каких-либо принтов. Мидзуки кивнула в ответ, взяла оба предмета одежды и, не говоря ни слова, вышла из спальни, направляясь в сторону ванной комнаты, чтобы наконец привести себя в порядок.
***
Он переоделся в найденную чистую одежду – простую футболку и серые штаны, которые немного великоваты в поясе, но были куда предпочтительнее пропитанных гарью собственных вещей. После этого осмотрел кухню, открывая каждую полку и ящик. Среди запасов, состоявших в основном из пустых банок и упаковок с явно истекшим сроком годности, ему удалось найти несколько полезных вещей: два простых фонарика, запас батареек к ним, а также две запечатанные литровые бутылки с питьевой водой. Вода, конечно, была не первой свежести, но в их положении это было лучше, чем ничего.
Закончив с осмотром, Чишия сел на стул у обеденного стола, ненадолго устремив взгляд в окно. За стеклом простиралась безжизненная улица, погруженная в глубокую ночь. Он перевел взгляд на разложенные перед ним на столе медикаменты: шовный материал в стерильной упаковке, антисептики, бинты.
Мужчина так давно не держал в руках настоящих хирургических инструментов, не чувствовал сосредоточенной тишины операционной. Не хватало ли ему этого? Он крутил в пальцах упаковку бинтов, и в памяти всплыли обрывочные картины прошлого: кабинет, вечно заваленный медицинскими журналами и черновиками научных статей, запах кофе, и фигура отца, склонившегося над монитором, абсолютно отрешенная от присутствия сына. Именно эта стена молчаливого профессионализма когда-то и толкнула его в медицину – попытка достучаться, стать частью этого закрытого мира, чтобы наконец быть увиденным. Он тихо усмехнулся про себя, глядя на бинт в своей руке. Ирония судьбы была очевидна: этот детский порыв не возымел никакого эффекта ни в отношениях с отцом, ни в его собственной жизни, которая в итоге завела его сюда, в эту пыльную квартиру посреди рухнувшего мира, где хирургические навыки снова стали вопросом выживания, но уже совершенно в ином, куда более мрачном смысле.
Чишия отложил бинт и позволил себе на мгновение погрузиться в размышления, которые раньше всегда отсекал как бесполезные. Он впервые за долгое время всерьёз задумался о том, как могла бы сложиться его жизнь, если бы он выбрал не медицину. Вспомнились мимолётные увлечения юности – точные науки, даже программирование. Может он мог бы стать инженером или исследователем, чьи дни проходили бы в лаборатории или за экраном компьютера, в мире абстрактных задач, далёком от человеческой плоти, её хрупкости и непредсказуемости? Его жизнь была бы упорядоченной, без этого ежеминутного давления необходимости принимать решения, от которых напрямую зависит чья-то жизнь. Не было бы ни запаха медикаментов, прочно въевшегося в память, ни тяжести ответственности, лежащей на плечах как реальный груз, ни этого странного удовлетворения, когда твоё умение и хладнокровие становятся последним барьером между человеком и смертью.
Он посмотрел на дверь ванной комнаты. И тогда возник другой вопрос, вытеснивший абстрактные размышления о несложившейся судьбе: сплотились бы они с Мидзуки, окажись в этих же обстоятельствах, но будь он другим человеком, с иной профессией и иной жизнью? Или именно их общий мир, их схожий склад ума, заточенный под решение критических задач, и даже эта общая, не всегда приятная профессиональная усталость и стали теми нитями, которые свели их вместе здесь?
Чишия усмехнулся про себя, отметив, какие странные и нехарактерные для него мысли стали всё чаще посещать его голову в последнее время. В целом, ему давно стало безразлично как на собственную жизнь, так и на чью-либо ещё, поэтому вопрос о возвращении в старую реальность или о вечном заточении здесь не вызывал в нём особого беспокойства. Он действительно не испытывал ни тоски по прошлому, ни страха перед будущим в этом месте. Движение вперёд было скорее инерционным, подпитываемым простым, любопытством – что будет дальше, каков следующий шаг в этой абсурдной игре.
Дверь ванной комнаты открылась, и Мидзуки вышла, остановившись в луче света от фонарика. Она внимательно осмотрела себя: простая серая футболка была ей слегка великовата, свободно ниспадая с плеча и скрывая очертания фигуры. Девушка прошла на кухню и молча села на соседний стул, осторожно положив раненую руку ладонью вверх на поверхность стола, подготовленную чистым полотенцем.
– Начнём?
Чишия кивнул в ответ и приступил к подготовке. Он тщательно обработал руки антисептическим раствором из аптечки, дождался, когда жидкость высохнет, а затем надел стерильные перчатки, которые слегка затрещали, принимая форму его пальцев. После этого аккуратно, чтобы не причинить лишней боли, снял с её плеча временную повязку. Под ней рана предстала во всей красе – рваная, с неровными, слегка покрасневшими краями, в глубине которой виднелись тёмные сгустки. Он наклонился ближе, изучая повреждение при ярком свете фонаря, оценивая глубину, состояние тканей и отсутствие явных признаков активного воспаления.
– Это из-за чего? – спросил он, имея в виду происхождение раны.
– Нираги выстрелил, – коротко ответила Мидзуки.
– Живучий... – усмехнулся Чишия без особой эмоции, приступая к набору обезболивающего из ампулы в шприц.
– Ты серьёзно? – в её голосе прозвучала усталая нота. – Я, конечно, не знаю всех ваших взаимных претензий и их истоков, но это не значит, что человека нужно было сжигать заживо. Ты вообще видел в каком он состоянии? Я в шоке, что он вообще смог выжить.
Чишия, удерживая шприц вертикально, лёгким движением выдавил пузырёк воздуха.
– Кто-то сменил источник питания в отеле с генераторов на основную сеть. Доступ к электричеству был только у военных и исполнителей. Логично было предположить, что с игрой связан кто-то из них.
Мидзуки опустила голову, уставившись в пыльный пол, явно обдумывая его слова.
– Но почему именно он?
– Первый под руку попался, – равнодушно ответил Чишия, поднося шприц к её плечу. – И у нас оставались давние неразрешённые вопросы.
Девушка скривилась от укола. После этого она замолчала, погрузившись в размышления. По всей видимости, мысленно возвращалась к событиям прошедшей ночи, перебирая и анализируя всё, что случилось, пытаясь сложить разрозненные фрагменты в целостную, пусть и безрадостную, картину.
– Кто же оказался ведьмой в итоге? – спросила Мидзуки, глядя в пространство перед собой. – Я не застала конец игры.
– Сама Момока, – ответил Чишия, не отрываясь от своих действий, продолжая готовить инструменты. – По всей видимости, она была посредником, и её задачей было организовать собственную смерть от рук игроков.
Мидзуки резко развернулась к нему, и в свете фонаря её лицо выразило неподдельное изумление, брови взметнулись вверх.
– Всё было настолько просто... Если бы не человеческая натура, которая инстинктивно ищет слабейшего, лишь бы защитить себя любой ценой... – она замолчала на секунду, а затем тихо добавила: – Нираги, получается, был прав. Вот она – истинная сущность человека.
Девушка снова опустила взгляд, уставившись на свои руки, лежащие на столе, и её голос превратился в шёпот.
– Я убила человека. Представляешь, ещё одного. На моих руках теперь столько крови, и если бы не это... я бы тебя осудила за твой поступок с Нираги. Но всё это... ужасно, Чишия. Сколько ещё можно продолжать? Я не хочу убивать. Мои руки, вся моя жизнь были предназначены для того, чтобы исцелять, спасать, – она подняла ладони, будто впервые видя их в таком свете, и в её голосе прозвучала невыносимая усталость. – Я просто... очень устала. Когда это наконец закончится?
Чишия аккуратно положил подготовленные инструменты на стерильную салфетку и на мгновение тоже посмотрел на свои руки в тонких перчатках. Руки, которые тоже были предназначены для спасения.
– Ты устала не от того, что делаешь. Ты устала от того, что вынуждена выбирать. А здесь выбора, по сути, и нет. Либо ты адаптируешься к правилам, либо правила сотрут тебя. Всё остальное – философия. Она помогает пережить, но не выжить.
Он сделал паузу, оценивая чистоту раны.
– И да, ты права. Настоящий человек – это именно тот, кто ищет слабого, чтобы защитить себя. Это базовый инстинкт. Вот и всё.
Чишия взял иглодержатель и аккуратно зажал изогнутую хирургическую иглу с тонкой нитью. Первый прокол через плотную, воспалённую кожу на краю раны потребовал небольшого, но ощутимого усилия. В этот момент Мидзуки резко наклонилась вперёд, уронив лоб на стол. Её здоровая рука тут же опустилась ниже и вцепилась в его колено. Она не вскрикнула, не застонала, не издала ни единого звука. Но её пальцы сжались с такой силой, что стало сразу ясно – местная анестезия притупляла острую, режущую боль, но не могла полностью заблокировать глубокое давление, растяжение тканей и тупое, раздирающее ощущение от прохождения иглы и стягивания нити.
Он продолжил работу, каждый стежок делал чуть быстрее, но без малейшей потери качества, рассчитывая траекторию иглы так, чтобы она проходила с наименьшим сопротивлением. Мужчина не говорил ей «потерпи» или «скоро всё закончиться». Вместо этого просто работал, а его колено оставалось неподвижной точкой опоры под хваткой её руки.
Чишия сделал последний узел, аккуратно обрезал нить и наложил поверх швов стерильную салфетку, а затем зафиксировал всё лёгкой, но плотной повязкой. Только когда всё было закончено, хватка её пальцев на его колене наконец ослабла, оставив после себя ощущение лёгкого онемения.
– Готово. Можно выставлять счёт. С учётом работы в нестандартных условиях, сумма будет соответствующей, – с ноткой иронии сказал мужчина.
Мидзуки медленно подняла голову со стола. Лицо было бледным, на лбу остался красный след от давления на стол, но вдруг в уголках её губ появилась короткая, вымученная улыбка. Она откинулась на спинку стула, закрыв глаза на секунду, и слабо произнесла:
– Принимаешь оплату картой?
– Не думаю, что здесь в них есть смысл, – усмехнулся он.
На некоторое время в квартире воцарилось долгое, утомительное молчание. Чишия, удобно устроившись на стуле, мысленно выстраивал план на ближайшие часы. С первым светом стоило выдвинуться в сторону станции Сибуя, чтобы проверить свою гипотезу, связанную с той самой схемой-запиской. Параллельно нужно было решить две практические задачи: найти хоть какие-то съедобные запасы с ещё не истекшим сроком годности и, что было критически важно, придумать способ фильтрации воды, так как их скудный запас из двух бутылок долго не продержится.
Пока он размышлял, Мидзуки тихо поднялась со своего места и, слегка придерживая здоровой рукой перевязанное плечо, направилась в сторону спальни, видимо, в поисках более удобного места для отдыха. Чишия проводил её взглядом, отметив про себя бледность и замедленные движения, а затем снова вернулся к своим мыслям. В конце концов, он пришёл к выводу, что сейчас их положение, каким бы шатким оно ни было, имеет одно неоспоримое преимущество. Они были вдвоём. Две головы, привыкшие анализировать, просчитывать риски и находить решения в критических ситуациях, – это было куда лучше, чем полное одиночество в этом непредсказуемом месте.
***
Мидзуки остановилась перед комодом, взгляд снова задержался на фотографиях в рамках. На снимках молодая пара улыбалась с таким неподдельным, светлым счастьем, что оно почти физически ощущалось даже сквозь слой пыли. Её глаза невольно перешли на округлившийся живот девушки, на её руку, лежащую на нём с нежным ожиданием. Они были счастливы. Они явно желали этого ребенка всем сердцем.
Девушка осторожно взяла в руки одну из рамок, затем, движимая почти бессознательным импульсом, потянула за ручку верхнего ящика комода. Он открылся с тихим скрипом. Внутри лежали совсем новые, крошечные детские вещи: миниатюрные комбинезоны, мягкие пинетки, маленькие шапочки из тонкой пряжи. Рядом лежала упаковка подгузников и несколько погремушек в прозрачной упаковке. Всё было приготовлено с такой трогательной любовью, с таким нетерпением.
На её губах на мгновение появилась слабая, почти неуловимая улыбка при виде этих вещиц. Но внутри, почти сразу же, разлилась знакомая пустота. В её памяти не было ни одной семейной фотографии в рамке, бережно хранимой на видном месте. Не было коробки с её первыми пинетками или срисованным каракулями рисунком. Не было игрушек, которые сохранили бы из-за сентиментальной ценности. Она была нежеланным ребенком, невольной обузой, ошибкой, о которой предпочитали теперь не вспоминать. Её детство прошло в атмосфере равнодушия и постоянного ощущения собственной ненужности. Эти пыльные, но полные любви вещи в ящике комода стали для неё сейчас не символом утраченного чужого счастья, а болезненным напоминанием о том фундаментальном дефиците тепла и принятия, который она носила в себе всегда, даже став взрослой и научившись с этим жить. Девушка медленно закрыла ящик, словно стараясь оставить это чувство там, внутри, и поставила рамку обратно на место.
Шорох за спиной заставил вздрогнуть. Она резко обернулась, увидев в дверном проёме силуэт Чишии. Он стоял молча, лицо было скрыто в тени комнаты, плохо освещённой отражённым светом из кухни.
– У нас есть две бутылки воды, но никакой еды. Вообще. Завтра, думаю, первым делом нужно посетить конбини на углу.
Он вошёл и сел на край кровати. Мидзуки не ответила сразу, её дыхание немного сбилось от неожиданности. Она стояла, глядя на него, а затем медленно перевела взгляд обратно на пыльную поверхность комода.
– Ты когда-нибудь задумывался о детях? – тихо спросила девушка, не поворачиваясь к нему. – В принципе. Хотел бы?
Чишия слегка выгнул бровь, и в его обычно безразличном взгляде промелькнуло искреннее недоумение.
– С чего такой резкий поворот темы? От анализа тактики выживания к вопросам демографии? Не думаю, что здесь осталось настолько мало людей, что стоит задумываться на такие темы, – усмехнулся мужчина.
Мидзуки медленно опустилась спиной на кровать рядом с ним, уставившись в потолок.
– Просто интересно, – сказала она уже почти шёпотом, будто разговаривая сама с собой. – У тебя ведь, наверное, были все шансы на нормальную жизнь. Дом, карьера, семья. Всё, что полагается. Ты об этом думал? Задумывался ли о том, насколько мы с тобой, по меркам той, прошлой жизни, были... нормальными людьми? У тебя ведь была идеальная картина: блестящий хирург, отстранённый, но невероятно эффективный. То, что в обществе называют социально приемлемым человеком, который просто чуть дальше от других стоит. Удобный, в общем-то, вариант.
Чишия слегка выгнул бровь и улыбнулся.
– «Социально приемлемый» – тут ты права. Общество всегда ценило только таких, молчаливых и функциональных. Я был очень функциональной частью. А ты? «Идеальный врач». Преданная, внимательная, с правильным состраданием, направленным в нужное русло. Твоя маска тоже сидит безупречно.
– Маска, – она тихо фыркнула, наконец поворачивая к нему голову. – До первого серьёзного срыва. До первой принципиальной позиции, которая ломает всё вокруг. Нормальные люди так не поступают. Они гнутся, подстраиваются. Или ломаются изнутри, никому не показывая. А я... я устроила спектакль у всех на глазах. А потом и вовсе сбежала от последствий. Очень нормальное поведение, ничего не скажешь.
– Большинство людей всю свою жизнь играют в ту игру, от которой ты отказалась в один день. Они, может, и нормальнее. Но скучнее. И, как правило, намного лицемернее в своих компромиссах.
– А мы с тобой? Мы лицемеры?
– Я – нет, – ответил он без раздумий. – Я всегда честен в своей... как ты сказала «отстранённости». Ты же... – он сделал паузу, изучая её выражение лица, – ты пытаешься. Но у тебя плохо получается. Врёшь в первую очередь себе. Что всё ещё можешь оставаться хорошей. Что твои поступки что-то меняют.
– Зато я, в отличие от тебя, хотя бы пытаюсь научиться что-то чувствовать.
– Эмоции засоряют правильное видение мира. Как можно правильно рассчитать следующий шаг, если тебе мешает... что-то вроде сожаления? Или привязанности?
– Значит, по-твоему, идеал – это ты? Полная пустота внутри? Ничего не хотеть, ни к кому не тянуться? – она приподнялась на локте, и теперь они смотрели друг на друга почти в упор.
– Ну да. Никаких внутренних конфликтов. Никаких... отвлекающих факторов.
Мидзуки медленно выдохнула.
– По всем законам логики и простого самосохранения я должна тебя ненавидеть и держаться как можно дальше. Потому что каждый раз, когда мы оказываемся рядом, кто-то страдает. Сэна. Я сама. Это... токсично. Самый здравый и правильный выбор – просто разойтись и никогда больше не пересекаться.
– Рационально, – кивнул Чишия, не споря и не пытаясь её переубедить.
– Но почему-то, – Мидзуки стала говорить тише, – судьба, случай, этот нелепый мир... он нас снова и снова сталкивает. И знаешь, что самое странное? – она наклонилась чуть ближе, и теперь мужчина видел в её глазах не только глубокую усталость, но и странное, смирившееся любопытство. – Меня это, в принципе, даже устраивает. Я не хочу, чтобы это прекращалось.
Она наконец произнесла это вслух, и странное облегчение смешалось с нарастающей уязвимостью. Ей почему-то казалось, что сейчас – самое подходящее время для таких слов. Это признание уже нельзя было взять обратно, нельзя было спрятать за очередной шуткой или сменить тему.
Чишия не ответил. Он не стал ничего анализировать, не стал задавать уточняющих вопросов. Вместо этого мужчина просто продолжил смотреть ей в глаза. Затем уголки его губ медленно поползли вверх в той самой усмешке, которая могла означать что угодно: иронию, принятие, любопытство.
Мидзуки, не отводя взгляда, приблизилась к нему. Она двигалась медленно, позволяя ему принять или положить конец этому безрассудству. Расстояние между ними сократилось до сантиметров. Она чувствовала тепло его кожи, видела каждую ресницу, каждый мельчайший отблеск в его тёмных глазах.
– И к чему же это всё ведёт, Шунтаро? – прошептала она прямо перед тем, как их губы почти соприкоснулись. – Куда мы движемся? И почему ты до сих пор здесь?
Чишия не стал отстраняться. Он позволил расстоянию сократиться до нуля. Его рука, вместо того чтобы оттолкнуть, медленно поднялась и коснулась её шеи.
– Куда это ведёт? – переспросил её же вопрос. – Может в тупик, а может и нет. В таких делах я, пожалуй, не эксперт.
Его взгляд скользнул с её глаз на губы, задержался там на долю секунды дольше, чем нужно, и вернулся обратно.
– А насчёт того, почему я здесь... – он ухмыльнулся. – Возможно, я просто жду, когда ты закончишь задавать очевидные вопросы.
Мидзуки улыбнулась, наконец позволив себе коснуться его губ своими. Внутри возникло сложное чувство – смесь возбуждения, которое копилось долгое время, и странного, невесомого облегчения оттого, что это наконец произошло. Она целовала его медленно, не спеша, растягивая момент, наслаждаясь каждым мгновением и вкусом его губ. И в то же время отдалённая, всё ещё работающая часть сознания ясно понимала, насколько всё это абсурдно и невероятно на фоне их общего прошлого.
Если бы она вернулась на два месяца назад, в тот мир с чёткими графиками операций и профессиональной дистанцией, то ни за что не поверила бы, что её будет так неудержимо тянуть к этому конкретному человеку – к своему коллеге, который всегда был где-то рядом, но о чьём внутреннем мире она, кажется, никогда по-настоящему не задумывалась. Мысль об этой иронии судьбы вызвала новую, более широкую улыбку прямо во время поцелуя. Она почувствовала, как в ответ на это Шунтаро тихо усмехнулся, словно прочитал её мысли или разделял то же самое недоумение.
Девушка уперлась левой ладонью в матрас между ними, слегка скривившись от резкой боли в раненом плече, которая пронзительным эхом отозвалась сквозь всё тело. Но это неприятное ощущение было лишь слабым отголоском на фоне того тепла и возбуждения, которые разгорались внутри, становясь всё ярче и навязчивее. Правой рукой она медленно вплелась пальцами в его волосы и настойчиво притянула к себе ещё ближе, стирая и без того почти незаметную дистанцию.
Шунтаро в ответ положил свою ладонь ей на колено и слегка сжал. От этого простого прикосновения у Мидзуки внутри что-то ёкнуло, и по телу пробежала лёгкая, приятная дрожь, та самая, которую в других обстоятельствах могли бы назвать «бабочками в животе».
Поцелуй оборвался раньше, чем Мидзуки успела по-настоящему погрузиться в это чувство. Она только начала ощущать внутри себя разгорающуюся искру решимости и невероятное физическое влечение, как Шунтаро мягко оттянул её нижнюю губу, аккуратно прикусив, и отстранился ровно настолько, чтобы встретиться с ней взглядом. Его глаза, обычно такие отстранённые, сейчас выискивали что-то в глубине её зрачков.
Девушка на мгновение растерялась, не понимая, в чём дело, и её брови сдвинулись в лёгком недоумении. И в этот момент осенило. Он спрашивал без слов, вспоминая то, о чём они никогда не говорили, но что навсегда осталось между ними тяжёлым, неозвученным фактом. Шунтаро спрашивал о Масато. О том, что произошло тогда и о том, готова ли она к этому сейчас.
Осознание этого вызвало внутри странную, тёплую волну. От понимания, что он помнит, что учитывает это, проявив неожиданную, почти не свойственную ему осторожность. Мидзуки спокойно улыбнулась, прислушиваясь к своим ощущениям.
– Со мной всё в порядке, – прошептала она.
Только тогда его руки, лежавшие на шее и колене, переместились на талию, обхватив и плавно притянув тело девушки ещё ближе к себе, пока между ними не осталось ни сантиметра. И тогда Мидзуки снова потянулась к его губам, но теперь её поцелуй был более уверенным, лишённым первоначальной осторожности и наполненным страстью, которая уже не скрывалась, а вырывалась наружу.
Шунтаро медленно опустил голову, и его губы сместились с её губ на кожу шеи, не спеша двигаясь вниз, к чётко очерченным ключицам, которые выпирали из-под широкого выреза майки. Мидзуки глубоко, с лёгкой дрожью в голосе, вдохнула, а пальцы автоматически вплелись в его волосы. Другой рукой она приподняла край его футболки на спине и медленно провела ногтями по коже вдоль позвоночника, оставляя едва заметные следы.
Он коснулся пальцами её талии, а затем скользнул вверх, вдоль изгиба ребер, внимательно изучая. Её кожа отозвалась целой волной мурашек, пробежавших от поясницы к плечам и ниже. Тело само потянулось к нему, бессознательно ища больше тепла, больше этого почти болезненного ощущения реальности.
Она больше не могла оставаться в стороне, просто принимая его ласки. Мидзуки перекинула ногу через его бёдра, пытаясь приблизиться, но едва начала опускаться, как мужские руки уже плотно обхватили её бёдра, остановив движение на полпути, а затем резко притянув к себе. Теперь каждое её движение или попытка изменить положение тут же ощущались и направлялись его волей.
Границы между ними стёрлись, и она перестала помнить, кто он такой вне этой комнаты, вне этого момента. Но где-то на краю сознания, словно далёкий отсвет из другой жизни, мелькнул совсем другой образ того, как Шунтаро стоит в операционной, в безупречной хирургической форме. Затем другая картина: он в её кабинете, непринуждённо откинувшись на диване, пьёт её крепкий, горький кофе и молча просматривает бумаги. Эти случайные воспоминания, вызвали внутри тихую смущённую улыбку – она никогда раньше не задумывалась, насколько же ему шла та форма.
– Терпелив, как всегда, – с сарказмом прошептала Мидзуки.
Шунтаро ненадолго поднял глаза, чтобы встретиться с её взглядом и усмехнулся.
– Просто убеждаюсь, что твоя решимость соответствует твоим действиям.
– А недостаточно того, что ты видишь?
– Вижу, – его голос приобрёл низкую, бархатистую тональность, которую она ещё ни разу не слышала. – Но это мало, что доказывает.
Мидзуки тихо рассмеялась, а затем медленно, не отводя глаз, провела кончиками пальцев от его виска вниз, вдоль чёткой линии челюсти, к подбородку, ощущая подушечками лёгкую щетину.
– Даже сейчас пытаешься мной манипулировать? Ладно, сегодня твоя взяла. В следующий раз это не пройдёт.
Она оставила на его губах короткий, но выразительный поцелуй, а затем стала медленно спускаться ниже. Её губы коснулись его шеи, затем ключиц, а пальцы в это время скользили по его торсу, нащупывая под тканью очертания мышц и нижний край майки. Шунтаро без слов поднял руки над головой, позволив ей действовать. Мидзуки не спеша, наслаждаясь каждым движением и открывающимся видом, стала стягивать с него одежду, помогая ей соскользнуть вверх и в сторону.
– А ты уже планируешь следующий раз? – прошептал он ей прямо в губы, когда их лица снова оказались рядом.
Он откинулся назад, опираясь на локти на матрасе. Мидзуки, в свою очередь, уперлась здоровой ладонью в матрас рядом с ним, а пальцами левой руки, которая ныла фоновой в данный момент болью, начала медленно, будто рисуя, водить по его животу, следя за реакцией кожи на каждое прикосновение. Каждый нарисованный невидимый узор она закрепляла поцелуем, который становился чуть ниже предыдущего, постепенно спускаясь. Пальцы нащупали резинку штанов и замерли на ней, ощущая напряжение мышц и чёткий, недвусмысленный ответ его тела. Она провела кончиком языка влажную линию от середины живота прямо к этому препятствию, а затем подняла на него взгляд, поймав его глаза и удерживая этот зрительный контакт.
Мидзуки обхватила резинку штанов и медленно стала стягивать их вниз. Шунтаро приподнял бёдра, помогая ей, и ткань мягко соскользнула на пыльный пол, открывая взгляду то, о чём она раньше если и задумывалась, то лишь мимолётно и абстрактно. Девушка едва слышно выдохнула, и её ладонь опустилась, осторожно обхватывая его, ощущая под пальцами пульсирующую реакцию.
Она встала перед ним на колени на прохладный пол и снова подняла взгляд. Мужчина внимательно наблюдал за ней. Прежде чем продолжить, Мидзуки наклонилась и оставила короткий, нежный поцелуй там, где только что была её рука. Шунтаро слегка дёрнулся, почувствовав это внезапное прикосновение, но в целом оставался неподвижным, лишь следя за каждым её движением.
Мидзуки поняла, что теперь её главная и единственная задача – сломить эту собранность. Заставить его сдаться и потерять контроль. С этой мыслью в ней проснулся азарт. Она решила не спешить. Медленно провела кончиком языка по всей его длине, от основания до самого верха, ощущая под ним каждую деталь. Каждое такое движение сопровождала мягким поцелуем, а ладонь в это время нежно скользила вверх-вниз, создавая контрастную, сводящую с ума волну ощущений – то нежных, то более уверенных. Она внимательно следила за малейшей реакцией его тела, за напряжением мышц живота, за изменением ритма его дыхания, выискивая те самые слабые места в его железной выдержке.
Девушка приоткрыла губы и в этот момент услышала глубокий вдох, который сорвался где-то над головой. Но не остановилась, продолжив медленные, плавные движения, наслаждаясь этим видом. Именно тогда она почувствовала, как его пальцы, до этого лежавшие на матрасе, медленно поднялись и вплелись в её волосы. Сначала осторожно, а затем с нарастающей уверенностью. Это не было грубостью, но в этом жесте читалось недвусмысленное послание о том, что не стоит с этим играть.
Мидзуки подняла на него взгляд сквозь ресницы. На его приоткрытых губах расплылась та самая знакомая, немного хищная ухмылка. Мужчина сильнее надавил ладонью на её затылок, направляя с чуть большей настойчивостью. От этого жеста у Мидзуки на мгновение перехватило дыхание. Воздух застрял в горле, смешавшись с волнением и головокружащим чувством подчинения, которого, кажется, в итоге и сама неосознанно добивалась, проиграв собственной задумке. Она позволила ему думать о том, что он ведёт и всё внимание теперь было приковано к каждой смене его дыхания, к напряжению в его руках, к тому, как его ухмылка медленно таяла.
Шунтаро разжал пальцы в волосах и, не меняя положения, переместил руки на её талию. Затем, одним плавным движением, приподнял девушку и усадил на край кровати рядом с собой. Мидзуки тихо, с лёгкой дрожью в голосе, рассмеялась. Он действительно не смог терпеть слишком долго, и это наполнило её странным чувством удовлетворения.
Не говоря ни слова, мужчина наклонился к ней. Его пальцы нашли пояс её шорт, расстегнули и медленно стянули их вниз, помогая ей приподнять бёдра. Затем он взялся за низ майки, поднял его выше головы и аккуратно снял через голову, стараясь не задеть раненое плечо. Одежда аккуратно упала на пол, присоединившись к его вещам.
И затем Шунтаро откинулся назад, сев на кровать напротив неё. Он просто сидел и смотрел. Его взгляд скользил по каждой линии её тела, теперь полностью открытого в скупом лунном свете, пробивающемся сквозь окно. Мидзуки почувствовала, как под этим внимательным изучением кожа слегка покрывается мурашками. Она инстинктивно немного сжалась, скрестив руки на груди – то ли от прохлады, исходящей от простыней, то ли от внезапного ощущения полной беззащитности.
Он сощурил глаза, долго смотря на неё, а затем едва заметно кивнул в её сторону, как будто указывая на что-то. Мидзуки на секунду застыла в недоумении, не понимая, чего он ждёт. Его ухмылка стала шире, и мужчина медленно наклонился, нависая над ней так близко, что его губы почти коснулись её уха.
– Вот где заканчивается твоя смелость? – прошептал он низким, насмешливым тоном. – Или тебе нужна помощь, чтобы дойти до конца?
Мидзуки нахмурилась, но в то же время не смогла сдержать улыбку, которая выдавала скорее вызов, чем обиду. Она решительно оттолкнула его ладонями, освобождая себе пространство. Правда была в том, что у неё не было большого опыта в такого рода... демонстрациях. Секс сам по себе никогда не занимал центральное место в её загруженной жизни. Но всё, что было связано с ним, с Шунтаро, будто открывало в ней потайные комнаты, о существовании которых она даже не подозревала – комнаты, полные дерзости и любопытства.
Мужчина занял прежнюю позу наблюдателя, но его взгляд ни на секунду не отрывался от неё. Под этим тяжёлым вниманием Мидзуки медленно подняла руки. Она начала водить кончиками пальцев по собственному телу: провела от ключиц вниз, чуть задержалась на рёбрах, почувствовала под пальцами учащённое биение сердца под грудью, затем опустилась к животу. Шунтаро следил за каждым этим движением.
Наконец, пальцы достигли того места, где её бедра сходились. Она замерла на мгновение, чувствуя лёгкую неловкость от того, что делает это намеренно, для чужого взгляда. Но мысль о том, что это происходит наяву, что он здесь, смотрит, и в его тёмных глазах она читает не оценку, а откровенное наслаждение от вида её тела, от её движений, от самой ситуации – перевешивала любой дискомфорт. Это было головокружительным и придавало смелости.
Мидзуки чуть раздвинула бёдра и опустила ладонь ниже, переходя от лёгких касаний к медленному, осторожному движению, всё так же не сводя глаз с его лица. Её тело отозвалось на прикосновение собственных рук мелкой дрожью, пробежавшей от живота до самых кончиков пальцев ног. Она не смогла сдержаться и на мгновение прикрыла глаза, сосредоточившись на нарастающих ощущениях. Дыхание стало глубже и чаще, грудь заметно вздымалась в такт ускоряющемуся сердцебиению. Она начала забываться, теряя чёткое понимание того, где находится и кто сидит напротив, погружаясь в собственные, всё более яркие чувства.
Совсем расслабившись и отдавшись потоку ощущений, она случайно выдохнула довольно громкий, сдавленный стон, который тут же вернул её к реальности. Мидзуки сбилась с ритма, на мгновение растерялась и приоткрыла глаза, встретившись с его взглядом. Шунтаро, кажется, только этого и ждал. В его глазах вспыхнула одобряющая искра. Он наклонился к ней, коснувшись губами кожи в самом центре её живота, а затем начал медленно подниматься вверх поцелуями. Мужчина двигался неспешно, проходя мимо рёбер, между грудью, вдоль ключицы, и, наконец, его губы нашли её губы.
Одной рукой Шунтаро крепко обхватил её бедро, другой без колебаний раздвинул ноги ещё шире, освобождая себе пространство. Мидзуки в ответ инстинктивно обвила его талию ногами, сомкнув лодыжки на спине и притягивая его тело к себе. Мужчина замер на мгновение, глядя прямо ей в глаза, а затем опустил одну ладонь ей на талию, прижимая к себе, а другой обвил её шею с противоположной стороны, наклонился к губам, но не коснулся их. Вместо этого он медленно, с невероятной выдержкой, двинулся вперёд.
Тело Мидзуки выгнулось ему навстречу и с губ сорвался новый, более громкий и хриплый выдох, смешанный с полустоном. Шунтаро замер, уголки его губ вытянулись в едва уловимой ухмылке. Он не спешил, сделал ещё одно невероятно медленное, глубокое движение, затем отступил почти полностью, заставляя тело девушки содрогнуться от неожиданности и ожидания. Он внимательно наблюдал за каждой её реакцией: как бёдра непроизвольно тянутся вслед за ним, как мышцы живота напрягаются в тщетной попытке удержать момент, как губы приоткрываются в беззвучной просьбе. Её тело, ещё несколько минут назад такое сдержанное, теперь, казалось, умоляло о продолжении каждым своим нервом, каждым вздохом, и Шунтаро получал явное удовольствие от этого полного контроля, заставляя Мидзуки полностью ощутить каждую секунду этого мучительного ожидания.
– Пожалуйста... – наконец вырвалось у неё.
– «Пожалуйста» что, Мидзуки? – он мягко провёл большим пальцем по её нижней губе. – Будь точнее. Ты же врач. Тебя учили формулировать симптомы и потребности пациента. Так скажи. Чего ты хочешь прямо сейчас?
– Ты наслаждаешься этим, да? – прошептала девушка.
– А тебе разве не нравилось? – ответил Шунтаро, в его усмешке теперь читался лёгкий, но отчётливый укор. – Играть со мной в кошки-мышки. То появляться, то исчезать, когда захочется, – мужчина намеренно замер, оставляя её в мучительной, незавершённой пустоте. – Так чего же ты теперь умоляешь меня? Раньше тебя, кажется, не волновало, чем всё закончится.
Мидзуки посмотрела ему прямо в глаза. Она резко осознала, о чём он на самом деле говорит. Не о сиюминутной близости, а о чём-то гораздо большем. О всех этих недоговорённостях, о её собственных полунамёках, мимолётных прикосновениях, внезапных появлениях в его жизни и таких же внезапных исчезновениях. О том, как она бессознательно флиртовала, испытывая границы, не думая о последствиях, используя его холодную логику как противовес собственному хаосу. До неё наконец дошло. Это была не просто страсть или месть – это была расплата за её собственную нерешительность, за ту эмоциональную неразбериху, которую она внесла и в его упорядоченный мир.
Но прежде чем девушка смогла собраться с мыслями, чтобы что-то ответить – извиниться, согласиться, продолжить спор, – Шунтаро слегка нахмурился. В его глазах мелькнуло что-то вроде досады, будто он не собирался продолжать это разговор здесь и сейчас. И затем, без всякого предупреждения, он резко увеличил темп. С губ Мидзуки моментально сорвался громкий, сдавленный стон, который перекрыл все мысли, все слова. Её сознание захлестнула новая, всепоглощающая волна чисто физических ощущений, и она больше не могла ни о чём думать, кроме как о нём, об этом ритме, об этом огне, разливающемся по всему телу.
***
Она сидела на стуле на кухне, завернувшись в большое мягкое одеяло, и смотрела в окно, где ночная тьма уже давно сменилась холодным, серым светом наступающего утра. Внутри царило странное умиротворение, смешанное с приятной физической усталостью. Мидзуки не спалось – не из-за дискомфорта, а из-за обилия мыслей, которые медленно кружились в голове, успокаиваясь, но не затихая полностью. Когда она закрывала глаза, перед ней возникали лишь отрывки прошедшей ночи, сплетённые из теней и ощущений. В них не было чёткой последовательности, только сменяющие друг друга образы, где главными действующими лицами были они двое, поочерёдно берущие верх друг над другом.
Если ведущим был он, то это превращалось в изнурительную пытку ощущениями. Шунтаро действовал то с невыносимой медлительностью, заставляя каждую клетку её тела трепетать в ожидании, то с резкой, захватывающей дух стремительностью, не оставляя времени на передышку. Казалось, он намеренно заставлял её прочувствовать весь спектр возможных эмоций – от нетерпения и досады до полного, ослепляющего наслаждения. Было ощущение, будто он стремился, чтобы она запомнила не просто эту ночь, а само его тело, каждый мускул, каждое движение, каждый звук его дыхания – навсегда.
Если же инициатива переходила к ней, то она уже не сдерживалась. Мидзуки показывала ему без стеснения и остатков неуверенности, как давно на самом деле этого хотела, как притягивает её его холодная, отстранённая натура и как сильно он ей нравится во всей своей сложной, противоречивой сути. В эти моменты в её движениях была прямая откровенность, которую она раньше в себе не допускала.
Мидзуки улыбнулась про себя и опустила голову, глядя на собственные руки. Но почти сразу же её улыбка померкла, а на лбу появилась лёгкая морщинка. В памяти всплыли его последние слова, произнесённые в темноте, – те, что прозвучали не как насмешка, а с непривычной откровенностью. Девушка мельком бросила взгляд в сторону спальни, где в утреннем свете был виден контур его спины, медленно поднимающейся в такт спокойному дыханию.
Он намеренно сказал это? Или эти слова стали лишь побочным продуктом физической близости и всех тех накопленных за последнее время эмоций, которые наконец нашли выход? Мысль об этом заставила слегка напрячься и почувствовать лёгкий укол тревоги под рёбрами. Всё это время она хотела понять, что происходит у него в голове, кем они являются друг для друга. И вот теперь, когда прозвучал намёк на ответ, она испугалась...
Секс – это просто секс, который можно было бы списать на адреналин и обычную потребность в близости. Но слова Шунтаро... это было нечто иное. Это был прямой, пусть и завуалированный, намёк на то, что он думал о ней, что она занимала в его мыслях определённое место. Это выходило за рамки физического влечения.
Мидзуки сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Она осознавала, что понимает его. Что это странное, сложное чувство, смесь раздражения, притяжения и какой-то глубинной связи, ей знакомо. Она испытывала нечто похожее. Но здесь, в этом месте, где смерть была обыденностью, а завтрашний день не гарантирован, любая привязанность, любое признание значимости другого человека становилось смертельно опасным. Это могло стать источником невыносимой боли, если один из них погибнет. А учитывая их образ жизни, это было не вопросом «если», а вопросом «когда». Мысль о том, что его жизнь может оборваться, и что это причинит ей настоящую боль, была пугающей и совершенно новой...
Девушка тихо поднялась со стула, сбросив с плеч тяжёлое одеяло, и босыми ногами прошла в спальню. Она старалась двигаться тихо, чтобы не нарушить тишину и не разбудить его. В комнате нашла свою одежду, аккуратно сложенную на стуле, и так же почти крадучись, оделась. Её взгляд задержался на колоде карт, лежавшей на прикроватной тумбочке рядом с его вещами. Мысль взять их, оставив ему лишь записку, на мгновение промелькнула в голове, но она тут же отбросила её. Это было бы слишком. Это выглядело бы как настоящее предательство, побег, который перечеркнул бы всё, что произошло между ними за эту ночь. Она не хотела оставлять после себя такого впечатления.
Вместо этого Мидзуки стала искать хоть какой-то клочок бумаги и ручку. В ящике того же комода, под стопкой пыльных фотографий, нашла маленький блокнот и простой карандаш. Она оторвала чистый лист, села на край кровати, подальше от него, и быстро написала несколько строк. Девушка не знала, как он отреагирует, но чувствовала, что должна это сделать.
Закончив, аккуратно сложила листок пополам и положила его на свою подушку. Затем обернулась и посмотрела на его спящую фигуру. Ей захотелось наклониться и оставить лёгкий поцелуй на его обнажённом плече, но она сдержала этот порыв. Боялась разбудить. Боялась, что этот жест разрушит её решимость, заставит всё переиграть.
Даже если Мидзуки всё придумала, если Шунтаро не вкладывал в свои слова никакого глубокого смысла, а просто сказал то, что чувствовал в тот момент, – её решение всё равно казалось единственно верным. Если он на самом деле ничего не испытывает, то наблюдать за его гибелью будет для неё просто ещё одной травмой в череде травм. Но если в его словах была хоть капля правды, если между ними действительно возникла та самая опасная связь, то потерять его будет в тысячу раз больнее. И она не была готова к такой боли.
Мидзуки в последний раз обвела взглядом пыльную комнату, задержавшись на его силуэте, затем развернулась и вышла в коридор. Дверь в квартиру тихо закрылась за её спиной.
«Шунтаро, не подумай о том, что я снова сбегаю. По крайней мере, не в том смысле, в каком ты мог бы подумать. Это решение, принятое на холодную голову. Просто так будет лучше. Спасибо за всё. И береги себя.»
«Мидзуки.»