Глава 20. Гори, гори ясно.
В просторном, залитом светом фойе, на густом красном ковролине, медленно растекалось алое пятно, почти сливаясь с ворсом, если бы не его влажный, зловещий блеск. В центре этого пятна, неестественно выгнувшись, лежала незнакомка в бледно-розовом купальнике, а из ее груди торчала рукоять кухонного ножа, вонзившегося прямо под левую ключицу. Воздух, еще минуту назад наполненный легким шумом праздных разговоров, теперь был напитан иным – низким, тревожным гудением перешептываний и нервных возгласов, из которых уже сплетались первые, поспешные версии случившегося.
Правила этой жуткой игры, озвученные около пяти минут назад, были абсолютно просты: у игроков есть два часа, чтобы выявить ведьму, совершившую убийство, и предать ее огню на костре, что уже разгорался во внутреннем дворе отеля, выбрасывая клубы едкого дыма. Мидзуки застыла на месте, охваченная мыслью о том, что всего десять минут назад путь к побегу был еще открыт. Судьба, эта дура-насмешница, не просто втянула ее в игру, а швырнула на уровень высшей сложности под самым жестоким знаком, десятку червей.
Как же можно среди этой сотни напуганных и подозрительных людей выявить ту самую ведьму, которая наверняка уже маскируется под жертву обстоятельств? Никто, разумеется, не признается добровольно и не выдаст себя неосторожным словом, а если убийца скрывается среди военных – задача усложнялась в разы, ведь подобраться к человеку, владеющему оружием, было практически невозможно. Мидзуки отчаянно хотелось просто тихо уйти, отыскать самый дальний угол в этом отеле и отсидеться там, лишь бы не наблюдать во что вот-вот превратится эта толпа, где каждый уже бросает косые взгляды на соседа. Самый логичный ход – опросить всех, восстановить алиби и карту перемещений – казался сейчас такой детской наивностью, что на ее губах непроизвольно мелькнула короткая усмешка. Это тут же заметил Чишия, стоявший так близко, что его плечо почти касалось ее плеча. Мужчина повернул голову и вопросительно приподнял бровь. Мидзуки лишь отрицательно мотнула головой, давая понять, что это не стоит внимания, и опустила взгляд в пол.
Звуки суеты вокруг словно отдалились, отрезанные внезапно нахлынувшей внутренней тишиной. Она погрузила ее туда, где все еще жило воспоминание о том, что случилось всего десять минут назад. В номере погибшего Шляпника, наконец сбросив с себя груз всех сомнений и колебаний, девушка действовала под влиянием лопнувшего терпения и долгого, изматывающего напряжения. Это напряжение, подогретое их опасным флиртом и той невысказанной гранью, до которой дошло все между ней и Чишией, выплеснулось наружу – она сама, решительно и без оглядки, поцеловала его. В тот момент Мидзуки была готова на любую его реакцию, даже на гнев или отторжение, потому что дальше притворяться и обманывать себя у нее уже не оставалось сил. И самое поразительное было в том, что он ответил, и в его обычно отстранённых глазах горел огонь, ничуть не уступавший ее собственному.
От этого не вовремя всплывшего воспоминания внутри все словно сжалось, и Мидзуки мысленно одернула себя, понимая, что сейчас наихудший возможный момент для таких мыслей. Она твердо решила про себя: если они каким-то чудом переживут предстоящее кровавое месиво, то она обязательно найдет в себе силы поговорить с ним начистоту. Отбросят все свои привычные уловки, эти бесконечные игры в кошки-мышки, и девушка прямо выскажет все, что думает о нем, обо всем, что было между ними, и о том, что на самом деле чувствует. Почти незаметно ее пальцы осторожно коснулись его пальцев в мимолетном жесте, в котором была отчаянная попытка найти опору. Чишия, не глядя на нее, слегка ответил на это прикосновение, но в тот же момент сзади раздался слишком знакомый голос Куины, и их руки мгновенно разомкнулись, а сами ладони разом скрылись в карманах, принимая вид обычного, ничего не значащего жеста.
– Что здесь происходит...?
Мидзуки обернулась и уже собиралась начать объяснение, как тяжелые двери фойе с глухим стуком распахнулись, и в зал вошли несколько человек с оружием. Впереди шел Нираги, его привычно насмешливый взгляд мгновенно оценил обстановку и застыл на лежащем на полу теле.
– Эй-эй! Какого чёрта тут творится?
Куина, открыв широко глаза спросила:
– Она... мертва?
Вслед за группой Нираги в фойе вошел Агуни – новый первый номер. Его появление заставило многих инстинктивно отступить на шаг. Он прошел через расступившихся людей и остановился над телом, изучая обстоятельства. В этот момент к погибшей девушке бросилась ее подруга, опустилась на колени на липкий ковролин и осторожно, словно с нежностью, коснулась ее плеча, будто все еще боясь причинить боль.
– Момока! Момока! Нет, нет, нет... – она взяла безжизненную руку подруги в свои ладони, прижимая к груди, ее плечи затряслись от беззвучных рыданий, смешивающихся с всхлипами.
Мидзуки краем глаза взглянула на Чишию. Его лицо не выражало ни тени шока, ни намека на сострадание или смятение, лишь полная отрешенность. Рядом застыла Куина, приоткрыв рот, ее широко распахнутые глаза метались от тела на полу к военным, а затем к лицам окружающих, пытаясь найти хоть какую-то точку для понимания.
– Значит, червы? Отлично! – отозвался Нираги. – Прежде всего, может быть, ведьма уже среди нас и будет настолько любезна, что выйдет и назовет себя сама?
В фойе воцарилась полнейшая тишина. Люди переглядывались, в их взглядах мелькало опасение и недоверие, но никто не сделал ни жеста, не произнес ни слова. Чишия, стоявший чуть в стороне, лишь усмехнулся уголком рта, его внимательные глаза не отрываясь наблюдали за каждым движением Нираги, словно оценивая тактику.
– Что ж, попробовать стоило, – Нираги развел руками, делая вид, что разочарован отсутствием добровольцев. – Ладно, тогда логично начать с самого очевидного. Первым подозреваемым станет тот, кто находился ближе всего к телу в момент нашего появления, – он медленно обернулся в сторону все еще рыдающей девушки, склонившейся над подругой, и отчетливо указал на нее рукой. – И это ты.
Девушка медленно подняла заплаканное лицо, ее глаза были полны непонимания и ужаса.
– Что?..
– В тот самый момент, когда твою лучшую подругу сразил удар в сердце, где именно ты находилась? Какое у тебя алиби?
– Я... я не понимаю, о чем вы... – ее голос дрожал, слова путались.
Толпа вокруг начала оживленно перешептываться. Сначала сомнения были тихими, но постепенно, под влиянием уверенной подачи Нираги, логика обвинения начала казаться все более убедительной. Кто-то еще пытался робко возразить, говоря о невиновности, но эти голоса быстро терялись, растворяясь в нарастающем шуме одобрения большинства, которое уже начинало видеть в слепой ярости военного единственный ясный путь к спасению.
– Оказывается, здесь все так быстро соображают! – выкрикнул Нираги, удовлетворенно окидывая взглядом зал. – Значит, мы можем объявить тебя ведьмой и посмотреть, не закончится ли эта игра слишком быстро. Что скажешь? – он сделал несколько шагов вперед и наклонился к бледной, дрожащей девушке, понизив голос до угрожающего шепота, который, однако, был слышен в наступившей тишине. – Попробуем сжечь тебя живьем на костре? Посмотрим, правда ли это сработает.
– Прекрати это безумие сейчас же!
Мидзуки, как и все остальные, резко перевела взгляд на звук женского голоса, прозвучавшего из глубины толпы. Вперед вышла Усаги, ее обычно спокойное лицо было искажено смесью злости и отвращения.
– Я отказываюсь верить, что подобные слова исходят от цивилизованного человека! Ты всерьез намерен возродить средневековую охоту на ведьм, слепо следуя правилам этой садистской игры?
Нираги в ответ только рассмеялся.
– И что же у нас тут происходит? – повысил голос мужчина, указывая на Усаги. – Она пытается защитить совершенно незнакомую ей девушку? Уж слишком настойчиво! У неё явно что-то припрятано в рукаве! Разве вам всем это не кажется подозрительным до крайности?!
Его слова подлили масла в огонь. В толпе начал нарастать нестройный гам, в котором смешались растерянные возгласы, угрюмое бормотание и резкие выкрики. Одни робко соглашались с Усаги, другие, напуганные и жаждущие быстрого решения, всё громче поддерживали Нираги, третьи пытались отодвинуться назад, надеясь остаться в стороне от надвигающегося вердикта. Этот сумасшедший, разношерстный шум постепенно соединялся в единую мысль, передававшуюся шепотом от одного человека к другому: сжечь обеих. Ведь ведьму необходимо найти любой ценой, а две подозрительные фигуры – это даже лучше, чем одна. Чишия, наблюдавший за этим со стороны, стоял с застывшей на лице полуулыбкой, в которой читалось скорее циничное любопытство, чем веселье. Мидзуки, не выдержав, тихо спросила:
– Тебя это забавляет?
– Потрясающе, – ответил он так же тихо, медленно поворачивая к ней голову, – до какой степени эта толпа готова зайти, лишь бы найти себе козла отпущения для спасения собственных жалких шкур. Похоже, человеческая природа не слишком изменилась с тех самых времён, когда на площадях действительно разжигали костры.
Не дожидаясь дальнейшего развития событий, он развернулся и едва заметно кивнул Куине, давая знак уходить. Та бросила на Мидзуки и Чишию короткий, недоверчивый взгляд, но в ответ тоже кивнула. Они начали медленно, стараясь не привлекать внимания, отступать к краю зала, растворяясь в беспокойно колышущейся массе людей. Мидзуки на мгновение застыла в нерешительности, не зная, остаться или последовать за ними, и в этот самый момент Чишия, уже отдалившись, обернулся, чтобы проверить, идёт ли она.
Их взгляды должны были встретиться, но в эту долю секунды между ними протиснулся какой-то парень, с искажённым яростью лицом выкрикивающий невнятное ругательство. Мидзуки рефлекторно перевела внимание на него, и в этот миг из другого конца толпы донёсся новый, леденящий душу шёпот, быстро переросший в громкие, панические выкрики: «Сжечь! Сжечь! Сжечь!». Общее замешательство достигло предела, толпу всколыхнула новая волна шока и ужаса. Мидзуки, опомнившись, снова посмотрела туда, где только что были Чишия и Куина, но их уже не было видно – беспорядочное движение испуганных людей окончательно разъединило их.
Мидзуки заметила, как Нираги, склонившись к самому уху Усаги, что-то быстро и язвительно произносит, после чего откровенно смеется ей в лицо и, развернувшись, растворяется в глубине толпы, будто теряя всякий интерес к представлению, которое сам же и разжег. Девушка сделала неуверенный шаг в предполагаемом направлении куда ушли её союзники, как вдруг из общей массы вырвался истеричный крик одного из парней:
– Да это они убили Шляпника!
Тишина. Затем четко прозвучал голос Агуни, который шагнул вперед.
– Что ты сейчас сказал?
Люди вокруг крикнувшего инстинктивно отшатнулись, оставляя его одного в образовавшемся круге. Парень заерзал, нервно почесал затылок и начал путано оправдываться:
– Мы с корешем пошли искать бензин на задний двор, а там... нашли его. Шляпника. И нам... ну, нам строго сказали молчать и говорить, что он погиб в игре. А теперь вот это... – он махнул рукой в сторону трупа девушки. – Может, это эти самые девки и есть те, кто всё замыслил?
Толпа снова загудела, но теперь слышалось осознание еще более страшного слоя происходящего. Люди начали перешептываться о том, что Такэру умер не просто в игре, а был убит, стали бросать подозрительные взгляды на Усаги и обезумевшую от горя девушку, но быстро пришли к выводу, что две хрупкие женщины вряд ли смогли бы справиться с такой задачей. Посыпались споры о том, как вообще это все соотносится с правилами текущей игры, и что это значит для всех остальных.
Вдруг тело крикнувшего парня резко дернулось, он пошатнулся и беспомощно опустил голову на грудь. Из неё торчал острый конец катаны, чей стальной клинок прошел его насквозь. Парень медленно осел на колени, а затем безжизненно рухнул на окровавленный ковролин. За его спиной теперь стоял мужчина, лицо которого Мидзуки почти не знала – он появлялся крайне редко, и она никогда не слышала его голоса. Он всегда держался в стороне ото всех, а на собраниях у Агуни предпочитал стоять в тени, так что разглядеть его было почти невозможно. Его лицо, скрытое за татуировками, не выдавало ни возраст, ни свои истинные черты. Мидзуки всегда обходила таких людей стороной, предпочитая не вызывать лишнего внимания и не наживать себе проблем, поэтому никогда им и не интересовалась.
– Мне абсолютно плевать, кто именно убил Шляпника, – прозвучал низкий, хрипловатый голос мужчины с татуировками, который все еще стоял над телом только что заколотого парня. – Но если вы хотите пройти эту игру и выжить, то сжечь нужно каждого, кто вызывает хотя бы тень подозрения. Без разбору.
Мидзуки нахмурилась, отчетливо понимая, что настал тот самый момент, когда оставаться здесь дальше – чистое безумие. Она все еще не видела логики, как можно найти настоящую ведьму, и не представляла, к чему приведет этот хаос, но напряжение в зале достигло последней стадии.
– Ну, черт возьми, ты явился и все испортил, Ласт Босс, – раздался раздраженный, слегка обидчивый выкрик Нираги, который снова появился на краю толпы. – Я столько усилий потратил, чтобы разжечь это представление, а теперь все насмарку!
Ласт Босс медленно перевел свой тяжелый взгляд с Нираги на Агуни, который стоял неподвижно, сжав кулаки.
– Агуни? – спросил татуированный мужчина, как бы перекладывая решение на него.
Новый первый номер на мгновение замер, его челюсть напряглась. Он окинул взглядом испуганную, ждущую указаний толпу, а затем холодно, отчеканивая каждое слово, произнес:
– Нираги, твои методы отвратительны. С этого момента мы действуем по плану Ласт Босса. Если ведьма действительно среди нас, значит, с этой секунды каждый человек в этом зале, за исключением моих проверенных товарищей, потенциальная ведьма. И с каждым из них мы разберемся соответствующим образом.
Услышав эти слова, Мидзуки резко вскинула брови. Мысль о том, чтобы оставаться здесь и ждать, пока ее тоже запишут в «потенциальные ведьмы», исчезла без следа. Всё, пора уходить. Не дожидаясь дальнейших разъяснений или начала расправы, она решительно развернулась и быстрым, почти бегущим шагом направилась к выходу из фойе, настойчиво расталкивая плечами застывших в нерешительности людей, которые еще не успели осознать весь ужас только что объявленного приговора.
Едва она скрылась в ближайшем коридоре, как из фойе позади донеслись резкие хлопки выстрелов, тут же перекрытые пронзительными криками и грохотом. Мидзуки инстинктивно развернулась и сорвалась с места в бегство. У нее не было ни малейшего плана, она не знала, куда бежать и что предпринять, понимая лишь одно: теперь весь Пляж в считанные минуты наводнят военные с оружием, которые будут стрелять без разбора во всех, кто окажется на пути. Она вылетела на развилку коридоров и едва не столкнулась с другой парой перепуганных игроков, которые, мечась, пытались выбрать направление. В тот же миг из противоположного прохода появились двое вооруженных людей, и беспорядочная очередь ударила по ушам – оба игрока, не успев даже вскрикнуть, рухнули на пол. Мидзуки успела лишь выдавить короткий, перехваченный ужасом звук, ее взгляд встретился с пустыми, сосредоточенными глазами одного из стрелков. Он уже поднимал ствол в ее сторону, и девушка, не думая, рванула обратно, едва услышав, как пули влетели в стену на том месте, где только что стояла.
Выскочив к лестничному пролету, она на мгновение замерла, пытаясь по звукам определить, где сейчас меньше опасности – внизу или наверху. Но шум бойни смешался в единое эхо: выстрелы, крики, беготня, топот – невозможно было понять, откуда исходит основная угроза. Приняв решение, она ринулась вниз, надеясь через подвальные помещения выбраться наружу, а оттуда – бежать к складу с оружием. Ей нужно было во что бы то ни стало успеть найти хоть какое-то средство для самозащиты, пока хаос не поглотил все вокруг окончательно.
Она вырвалась на ночную улицу и, не раздумывая, со всех ног бросилась в сторону склада, выбирая путь не по освещенным дорожкам, а через темные кусты и редкие деревья, чьи ветви хлестали по лицу и рукам. Мысль о том, чтобы покинуть территорию Пляжа, даже не возникала – если локация стала игровой ареной, то один шаг за невидимую границу означал мгновенную смерть от красного лазера, безжалостно прожигающего голову насквозь. На бегу она постоянно оборачивалась, прислушиваясь к отдаленным выстрелам и крикам, доносившимся из здания отеля. Подбежав к низкому зданию склада, девушка так резко затормозила на скользком газоне, что споткнулась, проехалась коленями по земле и с размаху упала в густой куст у самой стены.
Из укрытия сразу же увидела освещённые луной фигуры – это были Агуни и Нираги, наблюдающие за тем, как остальные военные выносили из склада ящики и оружие, раздавая всё остальным. Они действовали быстро и слаженно, не оставляя внутри, судя по всему, абсолютно ничего ценного. Мидзуки не различала слов их приглушенного разговора, но заметила, как к ним из темноты вышел какой-то парень, видимо, желавший присоединиться или о чем-то договориться. Нираги, недолго думая, рассмеялся и в следующее мгновение раздался выстрел, от которого Мидзуки вздрогнула всем телом. Парень беззвучно осел на землю. Она затаила дыхание, вжавшись в колючие ветки куста, и отчаянно молилась про себя, чтобы тень и случайная удача скрыли ее от их взглядов.
Спустя какое-то время, показавшееся вечностью, звук разговоров наконец смолк, и девушка осталась сидеть в своем укрытии, не решаясь пошевелиться, чтобы не привлечь внимание. Ее разум отказывался осознавать весь масштаб происходящего ужаса, не понимая, как люди могли так быстро озвереть и превратиться в безжалостных охотников. Хотя она и знала, что игры масти червей всегда отличались особой жестокостью, но в них обычно скрывалась какая-то хитрая ловушка или изощренная логика, которую нужно было разгадать. Но, судя по всему, военные, опьяненные запахом крови и вседозволенности, даже не пытались вникнуть в правила, предпочитая превратить остальных игроков в простые живые мишени.
Кто же в таком случае была эта ведьма? Снова один из тех, кто управляет играми, скрываясь среди участников? Или это был случайно выбранный игрок, такая же жертва обстоятельств, как и все остальные? Она попыталась вздохнуть глубже, чтобы успокоиться, но почувствовала, как горло начало сжимать знакомый спазм, а руки задрожали так сильно, что не могла их унять. Мидзуки вскинула голову, осознавая, что ей становится физически тяжело дышать, а волна паники накрывает с головой, вымывая все остальные мысли. Способность мыслить рационально, понимать, где она находится и что происходит, стремительно угасала. Эта всепоглощающая паника, которую девушка не испытывала так давно, что уже начала верить в собственное исцеление, вернулась с прежней силой, стоило лишь столкнуться с экстремальным стрессом. Все ее иллюзии о стабильности рухнули, вернув всё на круги своя. Не в силах сдержаться, она, словно маленький беспомощный ребенок, тихо расплакалась, обхватив себя за колени, и сидела так, совершенно потерянная, не имея ни малейшего представления о том, что делать дальше.
***
Прошло, наверное, около часа с момента начала игры и с того момента, как Мидзуки, беспомощно рыдая, спряталась в кустах. Теперь она сидела неподвижно, уставившись в одну точку на темную землю перед собой. Это была самая долгая и изматывающая паническая атака за всю ее жизнь, и теперь, когда она наконец начала отступать, на смену хаосу чувств пришла полная опустошенность. Она чувствовала себя абсолютно выжатой, будто из нее не просто выплеснули все эмоции, а выскребли до самого дна, не оставив даже привычного страха, который теперь поднялся на такой невообразимый уровень, что перестал ощущаться как конкретное чувство, превратившись в фон.
Она медленно подняла глаза к небу в тщетной надежде увидеть хоть одну звезду, но на безоблачном небе сияла лишь полная луна, заливая все вокруг призрачным, безразличным светом. Мысли текли вяло и обреченно: она даже не собиралась пошевелиться и что-то предпринимать. У нее не было ни карт, дающих преимущество, ни поддержки союзников. Искать сейчас Чишию или Куину казалось бессмысленной и самоубийственной затеей – любое движение лишь увеличивало шансы быть замеченной и убитой. К опустевшему складу за это время действительно больше никто не приближался, да и смысла в этом не было – от него не осталось ничего, что могло бы помочь выжить. Она просто сидела, отдаваясь на волю этого всепоглощающего безразличия, которое стало ее единственным убежищем.
Девушка медленно отвела взгляд от лунного неба, опустив его сначала на сжатые колени, а затем на собственную руку, лежащую на темной земле. Кожа на ладонях была содрана, под ногтями забилась грязь, смешанная с запекшейся кровью от мелких царапин.
«Что еще могло остаться в складе, кроме оружия?»
В памяти всплывали обрывки прошлых дней на Пляже, случайно подслушанные разговоры в столовой или у бассейна. Склад использовался для хозяйственных нужд всего комплекса. Там должны были храниться инструменты для садовников, запасы бытовой химии для уборки, возможно, какая-то старая техника или запчасти для поддержания инфраструктуры отеля. Бесполезный хлам в контексте обычной игры на выживание, но сейчас контекст изменился.
С неохотным усилием, заставив мышцы напрячься, она начала разгибать онемевшие ноги. Резкая боль в разодранных коленях пронзила апатию, оказавшись неприятно живой и конкретной. Эта боль вернула ощущение реальности собственного тела, его хрупкости и уязвимости.
«Они пришли за оружием. Только за оружием. Значит, все остальное... могло остаться нетронутым.»
Это был единственный доступный ей путь, тонкая логическая нить в кромешной тьме обстоятельств. Подняться на ноги оказалось сложновато – мышцы дрожали от перенапряжения и долгой неподвижности, голова закружилась. Она вынуждена была опереться ладонью о поверхность бетонной стены склада, чтобы не упасть снова.
Мидзуки настороженно прислушалась, повернув голову в сторону, откуда ранее донесся подозрительный звук. Теперь там царила тишина, еще более зловещая, чем сам шум. Собрав волю в кулак, она сделала первый неуверенный шаг, затем второй, начиная медленное, осторожное движение вдоль стены. Девушка направлялась не к главному входу, который был слишком очевидной и опасной точкой, а в противоположную сторону, туда, где по логике планировки мог располагаться запасной выход или хотя бы служебное окно. Там не будет ни винтовок, ни патронов. Но, возможно, удастся найти что-то иное. Любую мелочь, любой незначительный предмет, который мог бы превратиться в ее единственный, отчаянный шанс в игре, где все остальные участники, казалось, уже давно вооружились до зубов.
Мидзуки вскоре наткнулась на узкое, запыленное окно на уровне ее пояса, которое, судя по всему, вело в подсобное помещение. Рама была старой, краска на ней облупилась, а стекло покрыто слоем грязи и паутины. Окно было закрыто изнутри на небольшой, покосившийся от времени шпингалет, но в нижней части одно из стекол оказалось треснувшим. Заметив это, она на мгновение замерла, внимательно оглядывая пространство вокруг себя.
Девушка медленно присела на корточки, чтобы осмотреть повреждение поближе. Стекло, хотя и треснувшее, все еще держалось в раме. Приложив ладонь к холодной, неровной поверхности рядом с трещиной, она осторожно надавила. Раздался хруст, слишком громкий в ночной тишине, и она застыла, прислушиваясь и следя за периметром. Никаких голосов, никаких шагов в ответ не последовало.
Мидзуки надавила сильнее, и оно рассыпалось, оставив пару царапин на костяшках. Через образовавшийся проем она смогла просунуть руку внутрь. Пальцы наткнулись на шпингалет. С трудом, преодолевая сопротивление давно не двигавшегося механизма, смогла отодвинуть засов. Он поддался с пронзительным скрипом, который эхом отозвался в пустом пространстве.
Она приподняла раму, создав узкую, но достаточную для проникновения щель. Теперь предстояло самое рискованное – проникнуть внутрь, не представляя, что находится прямо под окном. Затем поставила ногу на неширокий бетонный подоконник, ухватилась обеими руками за верхнюю перекладину рамы и, собрав все силы, подтянулась, стараясь аккуратно миновать остатки стекол в раме. На миг девушка повисла в проеме, чувствуя, как дрожат от напряжения руки, а затем, сделав глубокий вдох, перенесла центр тяжести вперед и спрыгнула в черноту.
Ее ноги приземлились не на твердый и ровный пол, а на скользкую поверхность, которая слегка продавилась под весом. Это оказалась груда прохудившихся мешков, из которых сыпалось что-то мягкое и зернистое, похожее на старый песок или слежавшееся удобрение. Она пошатнулась, инстинктивно выбросив руку вперед, и ухватилась за металлическую стойку высокого стеллажа. Конструкция с тревожным скрипом качнулась, но выдержала, не опрокинувшись.
Полная темнота окружила со всех сторон, и лишь тусклый луч лунного света из окна позади слабо выхватывал из мрака ближайшие очертания: углы полок, груды бесформенных тюков и коробок, нагроможденных в беспорядке. Мидзуки замерла на месте, стараясь успокоить дыхание и позволяя глазам хоть немного адаптироваться к мраку. Первый, отчаянный шаг был сделан. Теперь нужно было понять, что делать дальше, и найти то, что могло дать ей хоть какой-то шанс.
Осмотрев темное помещение на ощупь, Мидзуки миновала ящики с какими-то болтами и свернутые шланги. Ее пальцы наткнулись на ряд инструментов, висевших на крючках на стене. Среди граблей и лопаты она ощупала короткую деревянную рукоять и длинный, слегка изогнутый стальной клинок с односторонней заточкой. Это был тяжелый садовый нож-косарь, предназначенный для обрезки веток или подрезки кустов. Лезвие было не идеально острым, но массивным и прочным, с уверенным весом в руке. Она сняла его с крючка.
В тот же миг совсем рядом, за стеной, раздались резкие выкрики, тут же заглушенные отрывистой очередью автомата. Мидзуки прижалась спиной к стене, судорожно сжимая рукоять найденного инструмента. Когда выстрелы стихли, она подняла нож перед собой, разглядывая его при тусклом свете из окна. Клинок, длиной почти в ее предплечье, тускло поблескивал. Мысль о том, что этот сельскохозяйственный инструмент может стать оружием против огнестрела, была абсурдной. Он не остановит пулю и не защитит от прицельного выстрела. Но его вес и ощутимая острота лезвия давали призрачное, но важное чувство возможности ответить. Хоть что-то. Это было лучше, чем полная беззащитность.
«Как же всё это глупо.»
Проскользнув через служебную дверь, она оказалась с задней стороны склада. Нож держала вдоль ноги, стараясь, чтобы его не было видно. Теперь нужно было двигаться, хоть куда-то. План все еще отсутствовал, но инстинкт самосохранения, подпитанный своеобразным оружием в руке, гнал вперед. Девушка решила обойти отель по дальнему периметру, держась в тени деревьев и служебных построек.
Едва Мидзуки приблизилась к заднему двору, послышался шум множества голосов и треск горящего дерева. А затем ее охватило волной жара и смрада. На открытом пространстве за отелем бушевал костер невероятных размеров, взметая столбы искр и жирного черного дыма к небу. Возле огня сновали силуэты, и время от времени кто-то из них, иногда в одиночку, иногда вдвоем, подтаскивал и швырял в пламя неподвижный груз в виде выбывших игроков. Рядом, не участвуя в этой чудовищной работе, но наблюдая за всем, стоял Агуни.
И тогда девушка заметила второе, не менее страшное, очаг пожара. Из окон цокольного этажа и вентиляционных решеток на другой стороне здания уже валил густой, едкий дым, а за стеклами некоторых окон танцевали оранжевые отсветы живого огня. Кто-то не просто выполнял правила игры у костра. Кто-то превращал весь отель в единую гигантскую погребальную яму, выжигая из него любое возможное укрытие.
Мидзуки замерла, прислушиваясь, но кроме собственного сердца и далекого шума у костра ничего не слышала. Она сделала шаг от стены, и в этот момент холодное дуло уперлось ей в спину, чуть ниже лопатки.
– Не двигайся, – прозвучал за спиной сдавленный, нервный голос.
Она остолбенела, лезвие ножа безвольно опустилось вдоль ее ноги.
– Послушай, я не... – начала девушка. Ей нужно было выиграть секунду, объяснить, что она не угроза.
Но парень за спиной видимо был настолько запуган, что не собирался ничего слушать. Он не дал ей договорить. Раздался щелчок снятого с предохранителя курка.
– Ведьма! – хрипло выкрикнул он.
В тот миг, когда его палец должен был сжать спуск, инстинкт пересилил разум. Мидзуки резко развернулась, не столько чтобы ударить, сколько чтобы отпрянуть от ствола. Вращательное движение вложило силу в ее руку и тяжелый клинок садового ножа встретил сопротивление, а затем вошел во что-то мягкое.
Она увидела перед собой бледное, испуганное лицо невысокого худощавого парня. Его глаза, широко раскрытые от неожиданности, смотрели на нее с немым вопросом. Рот уже открывался для крика, когда ее левая рука, действуя сама по себе, рефлекторно влетела ему в лицо, ладонью плотно закрывая рот и прижимая его голову назад. Звук крика превратился в булькающее хрипение где-то у нее в ладони.
Парень судорожно выдохнул, и теплая струйка крови брызнула ей на пальцы. Тело обмякло, и вся его внезапно неподъемная тяжесть обрушилась на нее. Мидзуки не удержала равновесия и с глухим стуком ударилась спиной о стену, а затем сползла по ней на землю, увлекая за собой безвольно повисшее тело.
Но военный был еще жив. Его тело на ее коленях дернулось в слабой, отчаянной судороге. Из горла вырвался новый, сиплый звук, похожий на скрип ржавой петли. Глаза закатились, но руки забарабанили по земле, ноги в кроссовках дернулись в попытке оттолкнуться. Паника пронзила девушку насквозь, но на смену ей пришло что-то другое – слепая необходимость довести начатое до конца, чтобы этот ужас прекратился. И для неё, и дня него. Она зажала его корпус между своих сведенных ног, придавив парня еще сильнее к себе. Правой рукой, сжимавшей рукоять торчащего из его тела ножа, она не могла действовать, но ее левый локоть, освободившись, нашел свое место – он с силой вдавился в его горло, пережимая трахею.
Мидзуки давила. Давила изо всех сил, чувствуя под локтем податливость, слыша хриплый, клокочущий звук, который становился все тише. По ее щекам текли горячие, соленые слезы, заливаясь в углы рта, но ее тело хотело жить не меньше, чем его. Она не видела лица парня, видела только луну над головой и чувствовала его слабеющие, последние конвульсии под собой.
Наконец судороги прекратились. Тело окончательно обмякло, став невыносимо тяжелым. Давление в горле под ее локтем ослабло, потому что исчезло ответное сопротивление. Мидзуки отпустила его, отдернув локоть. Ее руки и ноги немедленно затряслись мелкой дрожью. Она отползла от тела, упираясь спиной в стену, и судорожно, с хрипом и всхлипами, пыталась вдохнуть воздух, который словно отказывался заполнять легкие. Перед глазами плясали темные пятна, смешиваясь со слезами и образом застывших, широко открытых глаз, которые теперь смотрели в ночное небо, ничего не видя.
– Что за чёрт...! – выругалась Мидзуки.
Дрожащими пальцами девушка разжала хватку парня вокруг рукояти пистолета и вытащила оружие. Она осторожно отсоединила магазин, проверила – внутри оставалось шесть патронов. Обыскав карманы его кофты и штанов, не нашла ни одного дополнительного магазина, только смятые бумажки и ключи от машины.
Она опустила пистолет на колено и перевела взгляд на тело, на темное пятно на его одежде. Мидзуки смотрела то на это искаженное болью и страхом лицо, то на странный, неуместный предмет, ставший орудием убийства. Затем снова закрыла глаза, прижала лоб к коленям и сосредоточилась на дыхании, пытаясь заглушить тошноту, подступающую к горлу. Волна самоотвращения накрыла с головой. Она ненавидела себя за то, что только что сделала, за ту легкость, с которой ее тело перешло к действию. Но в то же время неумолимый голос в глубине сознания твердил, что другого выбора не было. Его палец уже сжимал курок.
Этот внутренний диалог отчаяния против логики выживания длился недолго. Логика, подкрепленная теперь весом металла в руке, взяла верх. Она подняла голову, вытерла лицо тыльной стороной руки. Встала на ноги, ощущая слабость в коленях, но больше не позволяя себе проваливаться в нее. Запас патронов был ничтожен, но сам факт обладания огнестрельным оружием менял положение.
Мидзуки больше не пряталась. Она не знала, как найти ведьму, но теперь у нее была хотя бы призрачная возможность постоять за себя. С последним взглядом, брошенным на темный силуэт у стены склада, она решительно шагнула прочь, растворившись в тревожных тенях ночи, держа путь в сторону пылающего отеля и оставляя позади тяжесть своего поступка.
***
Мидзуки двигалась по затемненным коридорам отеля, держа пистолет наготове, но мысли были далеки от ближайших угроз. Они кружились вокруг одного и того же неразрешимого вопроса. Кто эта ведьма? Мог ли это быть мужчина или все-таки женщина? А может быть, это был вовсе не обычный игрок, загнанный в угол, а кто-то другой – тот, кто с самого начала знал все правила и теперь лишь выполнял свою роль?
Ее шаги эхом слышались в пустых переходах, а ум пытался собрать воедино разрозненные куски. Почему именно Пляж? Почему эта территория, ставшая для них всех и тюрьмой, и убежищем, превратилась в арену для игры в червы? Неужели все это началось из-за смерти Такэру? Его гибель была первой трещиной, первым явным признаком того, что хрупкий порядок, установленный им, рухнул. Но могла ли одна смерть, пусть и лидера, запустить механизм такой чудовищной сложности?
Эта мысль вела ее дальше, к более страшной догадке. Если игра началась не спонтанно, а была разработана заранее и просто ждала своего часа, ведь ранее ни разу не появлялась, значит, существует некий контроль. А если существует контроль, то должны быть и те, кто этот контроль осуществляет. Теория о наблюдателях, о высших силах, стоящих за играми, из пугающей абстракции превращалась в реальность. Значит, были не только те, кто готовил игры, но и те, кто все это создал, кто проектировал этот адский мир. И самое ужасное предположение – они могли находиться здесь, среди них. Наблюдать, манипулировать, провоцировать, оставаясь в тени. Ведьма, которую нужно было найти и сжечь... не была ли она или он просто пешкой в гораздо более масштабной игре, разворачивающейся на их сломанных жизнях? Каждый шепот в толпе, каждый взгляд, полный подозрения, теперь казался не просто страхом перед соседом, а потенциальным взглядом того, кто знает правду и ждет, когда кровопролитие достигнет нужного ему накала.
Мидзуки вышла через разбитую стеклянную дверь на территорию бассейна. Место, которое еще полтора часа назад было эпицентром развязного веселья, оглушительной музыки и праздного безделья, теперь предстало перед ней в виде сюрреалистичной картины запустения и погрома. Шезлонги были опрокинуты и разломаны, зонтики согнуты пополам, а на барной стойке валялись осколки бутылок и банок, смешиваясь с высохшими лужами липких напитков. Вода в самом бассейне, подсвеченная изнутри синим светом, была мутной и покрытой плавающим мусором, отражая в своих темных водах лишь разрушение. Из глубины здания отеля, доносились редкие, отдаленные выстрелы, звучащие теперь как эхо затухающей бойни.
В этой тишине ее мысли снова вернулись к неразрешимой загадке. Ведьма. Кем она могла быть? Мастером маскировки, способным разжигать панику, оставаясь в тени? Или, наоборот, тем, кто бросался в глаза своей жестокостью, как Агуни или Ласт Босс? Логика подсказывала, что убийца должен был иметь доступ к телу в фойе, не привлекая внимания, или обладать достаточной силой. Но правила игры были слишком двусмысленны, чтобы на них можно было положиться.
Ее размышления были грубо прерваны внезапным всплеском у самой кромки бассейна. Из мутной воды, цепляясь обгорелыми, почти нечеловеческими пальцами за бетонный бортик, стало медленно выкарабкиваться что-то. Сначала показалась голова, в некоторых местах лишенная волос, с кожей, обугленной и потрескавшейся в некоторых местах. Затем плечо, часть туловища – все было покрыто страшными, еще дымящимися ожогами. Это было полностью обгоревшее тело, чудом сохранившее признаки жизни.
Мидзуки остолбенела, не в силах пошевелиться, ее рука с пистолетом бессильно опустилась. Ужас парализовал тело. Существо из воды, с трудом перевалившись через борт, тяжело рухнуло на мокрую плитку, издав хриплый, булькающий звук.
И только тогда, приглядевшись к искаженным чертам, к остаткам одежды, прилипшим к обугленной коже, она с ужасом узнала его. Несмотря на чудовищные повреждения, в оскале зубов, в манере движения, в том, как это существо попыталось поднять голову, был узнаваем тот самый циничный, насмешливый вызов. Это был Нираги. Тот, кто всего полтора часа назад с таким удовольствием раздувал пламя подозрений в фойе. Теперь он лежал перед ней, живой факел, почти добитый, но все еще дышащий.
– Видишь?.. – прошипел Нираги, его голос был почти неузнаваем, скрипучий и прерывистый от боли. – Горим... все горим... как ведьмы... Все мы одинаковые, все заслуживаем гореть!
Мидзуки инстинктивно отшатнулась, но не отбежала, не в силах отвести взгляд от этой обугленной, но живой пародии на человека.
– Кто это сделал?
Нираги попытался издать что-то похожее на свой старый, ехидный смешок, но звук застрял у него в груди, превратившись в серию хриплых, влажных спазмов. Из его исковерканного рта выплеснулись капли темной, почти черной жидкости, которые упали на плитку и растеклись.
– Он... все равно не жилец, – просипел мужчина, его слова были полны старой, знакомой злобы, которая, казалось, пережила даже его собственную плоть. – Я убью его самым извращенным способом. Порву глотку Чишии на... на мелкие куски.
С нечеловеческим усилием, опираясь на обгоревшие локти, он начал подниматься. Кожа на его руках потрескалась и сочилась, но он, стиснув зубы, медленно выпрямился, встав на обе ноги. Мужчина качался на месте, как подкошенное дерево во время бури, и Мидзуки, наблюдая за этой мучительной борьбой, на секунду позволила себе мысль, что угрозы от него больше нет. Это была роковая ошибка.
Ведь в следующее мгновение с неестественной скоростью, которую невозможно было ожидать от столь тяжело раненного тела, он сделал два резких шага вперед. Его обожженная рука вытянулась вперед и впилась ей в горло, сдавливая трахею с такой силой, что у нее тут же перехватило дыхание. Девушка вцепилась ногтями в его запястье, пытаясь оторвать эту хватку.
– А-аргх! – Нираги заорал от боли, но не отпустил ее. Вместо этого его другая рука, сжатая в кулак, со всей силы рванулась вперед и ударила ее прямо в лицо.
Резкая, оглушающая боль пронзила переносицу, и Мидзуки тут же почувствовала, как по губам и подбородку потекла теплая струйка крови. Воздух, которого и так не хватало, теперь совсем перестал поступать в легкие. Она судорожно ловила его губами, издавая хриплые звуки.
– Сука! Ты ведьма, ведь так?! Где ты... шлялась все... это время?
Мидзуки не могла ответить. Мир плыл у нее перед глазами. Нираги, увидев ее немой ответ, вдруг рассмеялся.
– Точно, вы же... – его голос снова сорвался на мучительный кашель, но хватка на горле не ослабла ни на грамм. – С Чишией вечно крутитесь друг около друга. Может, мне тебя тоже поджарить... веселья ради? – он притянул ее еще ближе, и девушка почувствовала исходящий от него жар, будто от тлеющего полена. – Если ты и не ведьма... то хоть этому ублюдку отомщу. Увидит, во что ты превратилась... будет весело.
Боль от удара в лицо, и железная хватка на горле вытеснили из Мидзуки последние следы оцепенения, и на смену им пришел чистейший инстинкт самосохранения. Она всем телом резко рванулась вбок, одновременно согнув ногу и со всей силы ударив коленом в нижнюю часть его живота, туда, где обгоревшая ткань намертво прилипла к ране.
Из горла Нираги вырвался сдавленный, хриплый стон, и давление пальцев ослабло ровно настолько, чтобы она смогла сделать отчаянный глоток воздуха. Этого мгновения хватило. Девушка резко выкрутила плечо, вырываясь из ослабевшей хватки, но ее ноги, стоявшие на плитке, покрытой смесью воды, крови и пепла, потеряли опору. Она поскользнулась и тяжело рухнула на бок, по инерции откатившись от него.
Нираги не упал, лишь сильно пошатнулся, удерживая равновесие с неестественным для его состояния упорством. Но образовавшейся дистанции хватило, чтобы Мидзуки наконец судорожно вдохнула полной грудью. Жар, исходящий от главного здания отеля, стал физически ощутим, будто она стояла слишком близко к огромной, раскаленной печи. Обернувшись, Мидзуки увидела, что из распахнутых окон первого этажа уже вырываются настоящие языки пламени, которые лизали наружные стены и отбрасывали на территорию бассейна длинные тени, заставляя все вокруг двигаться в оранжевом свете.
Нираги, опираясь на колено, перевел взгляд с Мидзуки на окружающее пространство. Его глаза, выискивающие что-то знакомое, скользнули по ее пустым рукам, а затем остановились на темном пятне газона в нескольких метрах от бассейна. Там, среди примятой травы, в отсветах бушующего пламени слабо поблескивал металл. Это была его винтовка, которая, судя по всему, выпала у него из рук во время падения сюда. Мужчина, превозмогая боль, заставил себя двинуться к ней.
В это же время Мидзуки, все еще не оправившись от удара, на четвереньках ощупывала скользкую плитку вокруг себя, пытаясь найти потерянный пистолет. Ее пальцы скользили по холодной, мокрой поверхности, натыкаясь лишь на острые осколки стекла от разбитых бутылок и окон. Внезапный щелчок оттягиваемого затвора заставил резко поднять голову. Нираги уже стоял рядом, держа в руках свою винтовку. Он коротким, привычным движением потрогал приклад, проверил пальцем крепление магазина, и на его лице на миг промелькнуло выражение мрачного удовлетворения.
– Хватит уже ползать. Пора заканчивать это по-взрослому.
Он сделал неуверенный шаг в ее сторону, и его нога, скользнув по мокрой плитке, наткнулась на что-то твердое и тяжелое. Это был ее пистолет. Нираги наклонил голову, посмотрел на оружие, лежащее на земле, затем медленно перевел взгляд на девушку. Без лишних слов резко пнул пистолет ногой в её сторону.
– Вот. Теперь все честно, – произнес Нираги, медленно поднимая ствол винтовки и начиная прицеливаться в нее, пока Мидзуки поднималась с колен. Воздух вокруг становился все гуще от едкого дыма, который клубился от горящего здания, окутывая его фигуру и делая ее расплывчатой в пляшущем свете пламени. Жар, исходящий от огня, уже не просто чувствовался в воздухе, а начал физически обжигать открытые участки кожи, предвещая, что безопасного места здесь скоро не останется вовсе.
Мидзуки подняла пистолет и точно также прицелилась. Она стала рассматривать тело Нираги. Каким образом между ним и Чишией вообще произошла эта стычка? Зачем он хотел заживо спалить другого человека? На мгновение в ней вспыхнуло осуждающее чувство по отношению к Чишии. Это же была тактика самих военных – безжалостная, чрезмерная жестокость, направленная на устрашение. Именно то, за что она презирала Нираги и Агуни.
Но эта мысль просуществовала лишь долю секунды. Почти сразу же, словно ее накрыло воспоминание: собственные руки, вонзающие садовый нож, хрип умирающего парня у неё на коленях. Осуждение в ее душе замерло, не успев оформиться, и растворилось в тошнотворном осознании собственной вины. В этом аду не осталось места для чистых рук или морального превосходства. Они все, каждый по-своему, уже переступили черту.
– Видишь это всё? – хрипло произнес Нираги, медленным движением головы указав в сторону пылающего здания отеля и копошащихся у огромного костра темных силуэтов. – Идеальный эксперимент. Достаточно содрать тонкий верхний слой – все эти удобные правила, вежливые улыбки, иллюзию, что завтра наступит и будет таким же, как вчера. И что же под ним? То, что ты видишь. Стадо. Готовое растоптать самых слабых своих же членов, лишь бы отдалить собственную гибель. Им даже не нужна правда. Им нужен просто тот, кто крикнет «ведьма» громче других и укажет пальцем. Остальные с готовностью подхватят, потому что это проще, чем думать.
– Это то, во что нас загоняют...
– Загоняют? Ошибаешься. Освобождают от необходимости притворяться. Вспомнить все эти лица у бассейна, которые смеялись и пили вместе с тобой. Где они теперь? Часть из них уже стала теми, кто швыряет тела в огонь. Другая часть – теми самыми телами. А третьи, вроде тебя, прячутся и пытаются убедить себя, что они все еще чистые, все еще невинные. Но ты-то ведь уже не можешь себя обмануть, да? Ты уже давно переступила черту. Ты убивала. И что ты чувствуешь теперь? Ничего, кроме того же самого инстинкта выживания, что движет всеми нами. Грязь, страх и желание жить – вот и вся разница между нами. Ее нет.
– Ты сводишь всю человеческую природу только к жестокости. Но может быть и другое. Не все люди готовы порвать глотки только за себя...
– Они сделают это, пока им самим ничего не угрожает, – резко перебил он, и в его пересохшем голосе явственно прозвучало презрение. – Как только появляется реальная угроза, как только пахнет жареным от их собственной кожи, первое, что они делают – ищут, кого бы бросить в огонь вместо себя. Они ищут не ведьму. Они ищут самого удобного козла отпущения. Самого тихого, самого беззащитного, того, кто не сможет дать сдачи. Любое общество – это стая. А в любой стае всегда находится тот, кого можно изгнать и растерзать, чтобы остальным стало спокойнее. Это могла быть та девчонка над телом подруги. Могла быть Усаги. Могла быть ты. А мог быть и я. Слабый, покалеченный – он всегда лишний. В этом и есть вся наша суть. Суть человека.
– Тогда что же делает нас людьми в твоих глазах? Если мы всего лишь звери, откуда берется это... это чувство, что ты совершил что-то неправильное? Эта тошнота от самого себя?
– Ты все еще цепляешься за выдумки, – Нираги медленно покачал головой, ствол винтовки в его руках слегка опустился. – Это не угрызения совести. Это обычный страх. Страх разоблачения. Страх, что стая в конце концов опознает в тебе слабое звено и вышвырнет тебя на растерзание вслед за другими. Ты не сожалеешь о тех, кого убила под видом помощи, когда ещё была с нами, ты даже не помнишь как они выглядят! Ты боишься, что кто-то узнает, что это была твоя рука. Все люди – лицемеры. Все носят маски, за которыми прячется одно и то же: готовность на все ради того, чтобы сделать еще один вдох. А эта игра... она просто отрывает эти маски одним резким движением. И заставляет нас смотреть на то, что остается. Ну что, Мидзуки? Тебе нравится то, что ты увидела?
– Ты прав в одном. Маски сорваны. И да, под ними оказалось то, от чего тошнит. Но ты ошибся, назвав это нашей сутью. Это – следствие. Следствие безнаказанности, отчаяния и этой... этой игры, которая поставила нас в условия, где доверие равно смерти.
Она сделала шаг назад, опустив пистолет
– Ты говоришь про стаю и изгоя. Но в нормальной стае слабых защищают, чтобы вся группа была сильнее. Здесь же нас специально стравили. Объявили, что спасение только в том, чтобы уничтожить друг друга. И самое страшное не в том, чтобы показать нашу звериную натуру, а в том, как легко нас к этой натуре свести. Одним объявлением по громкоговорителю.
Нираги усмехнулся.
– Красивые слова. Слабых защищают? Ты сама только что сказала – «где доверие равно смерти». Вот и весь ответ. Это и есть реальный мир, просто здесь он показан без прикрас. А твоя «защита слабых» – это сказка для тех, кто хочет чувствовать себя хорошим, пока их не тронули.
– Может быть, – не стала спорить Мидзуки. – Может быть, это и есть реальный мир. Но если это так, то какой смысл в нем выживать? Просто чтобы еще немного побыть мразью, дрожащей за свою шкуру? Ты сам сказал – мы все одно и то же. Но если мы все одинаково отвратительны, за что тогда бороться? За право дольше всех оставаться тварью?
Она посмотрела прямо на него.
– Мне не нравится то, что я увидела под масками. Ни в тебе, ни в других, ни в себе. Но я отказываюсь верить, что это – единственное, что мы можем показать. Игра вынудила нас стать зверьми. Но она не может заставить нас наслаждаться этим. А ты – наслаждаешься. И в этом твое единственное, жалкое отличие.
Нираги замер. Его палец лежал на спусковом крючке, но он не нажимал. Дым заклубился вокруг них еще гуще, и со стороны отеля послышался грохот обрушивающейся части конструкции.
– Наслаждаюсь? – его голос прозвучал задумчиво. – Нет. Я просто перестал тратить силы на притворство. Больше не нужно ломать себя, пытаясь вписаться в правила, которые сами же люди придумали и сами же первыми нарушают. Здесь все просто: или ты, или тебя. Честно.
– Ты сдался и принял самые низменные правила как единственно возможные. И пытаешься убедить себя, что так и должно быть. В этом твоя слабость.
Она больше не ждала его ответа. Да и времени на ответы уже не оставалось. Игра приближалась к финалу, и ее правила, какими бы чудовищными они ни были, уже не оставляли места для философии.
– Хватит болтовни. Подними оружие.
– Нет. Я не хочу в этом участвовать, ведьму можно найти другим способом.
Ярость, смешанная с презрением, исказила и без того изуродованные ожогами черты Нираги. Этот отказ был прямым вызовом единственному принципу, в который он теперь верил – силе и ее демонстрации.
– Как хочешь, – прошипел он сквозь сжатые зубы.
Нираги прицелился и выстрелил. В тот самый миг, когда его плечо дрогнуло в момент перед выстрелом, ее тело сработало на чистом инстинкте. Мидзуки резко рванулась в сторону, почти присев к земле, пытаясь выйти из линии прицеливания. Однако скорость пули была иной. Жгучая полоса боли прочертила левое плечо, отбросив все тело в сторону с неестественной силой. На нём появилась глубокая рана, которая мгновенно заполнила ткань рукава теплой влагой, и боль тут же разлилась горячей волной по всей руке и спине.
Она споткнулась, потеряв равновесие от резкого толчка и внезапной боли, и упала на плитку, однако страх, адреналин и мысль, что остановка сейчас равносильна смерти, заставили тело двигаться дальше. Девушка уперлась ногами в землю, оттолкнулась и, почти не чувствуя левую руку, вскочила на ноги. Она бежала не оглядываясь.
Нираги не стал преследовать. Он стоял неподвижно и наблюдал, как ее силуэт становится все меньше, растворяясь в клубах дыма и ночной тьме. Затем медленно опустил винтовку, и из его груди вырвался короткий, хриплый звук, больше похожий на сдавленный кашель или стон, чем на смех.
Добежав до знакомой тяжелой двери столовой, Мидзуки толкнула ее здоровым плечом и ввалилась внутрь, едва удерживая равновесие на подкашивающихся ногах. Здесь пока не было видно открытого пламени, но воздух внутри был насыщен едким дымом. Он стелился низкой пеленой над полом и висел под потолком плотной серой массой, щипавшей глаза и вызывавшей першение в горле при каждом вдохе.
Мидзуки направилась в служебную часть за длинной барной стойкой. Стук собственного сердца в висках был настолько громким, что мешал сосредоточиться. Она стала открывать деревянные шкафчики и выдвигать металлические ящики, на ходу отбрасывая в сторону найденные пачки с одноразовыми приправами, коробки с зубочистками и рулоны бумажных полотенец. В самом нижнем, глубоком ящике ее пальцы наткнулись на небольшую стопку чистых полотенец из хлопковой ткани. Они были аккуратно сложены в квадраты, которыми обычно протирали столешницы.
Девушка опустилась на корточки, прислонившись спиной к кафельной стене, и на мгновение зажмурилась, собираясь с духом. Затем, стиснув зубы, осторожно оттянула разорванный край майки, чтобы оценить повреждение. Рана оказалась длинной, примерно в ладонь, и очень глубокой. Пуля, к счастью, прошла по касательной, не задев кость и, судя по всему, крупные сосуды, но оставила после себя разрез с рваными краями, из которого непрерывно сочилась темно-алая кровь, уже успевшая запечься по краям. Разумеется, это нужно будет как можно скорее обработать и зашить, но сейчас, в этих условиях, единственной и самой важной задачей было хотя бы частично остановить кровотечение.
Она взяла одно полотенце, сложила его несколько раз, пока не получилась плотная, толстая подушечка, и, сделав глубокий вдох, с силой прижала ее к ране. Боль ослепила на несколько секунд, в глазах потемнело, но она не ослабила давления. Вторым, более длинным полотенцем начала туго обматывать плечо. Концы ткани связала самым крепким узлом, какой смогла затянуть одной правой рукой. Повязка получилась тугой, неудобной и сковывающей движения, но сквозь слои ткани перестала проступать яркая кровь.
Сделав несколько осторожных, пробных движений, чтобы убедиться, что повязка не сползет, Мидзуки с усилием поднялась на ноги, опираясь здоровой рукой о стену. Теперь нужно было немедленно выбраться наружу, подышать воздухом, который не был бы пропитан гарью. Она направилась обратно к главному входу, откуда только что вошла.
Но когда приблизилась к стеклянным дверям, снаружи донесся сухой треск, а следом за ним – грохот, от которого задрожал пол. Через запачканное дымом стекло она увидела, как прямо перед входом, подняв облако искр, пыли и обломков штукатурки, рухнула массивная часть карниза и кровли. Проход оказался полностью и надежно заблокирован грудой переплетенных балок, кусков бетона.
Ощущение безнадежности сдавило грудь. Теперь оставался только один вариант – искать другой выход. Мидзуки резко развернулась и устремилась вглубь просторного зала столовой, пробегая мимо длинных рядов пустых столов и стульев, в сторону служебных помещений и кухни, откуда, как она смутно припоминала, должна была быть дверь во внутренний служебный дворик.
И в этот самый момент по всему зданию, из неприметных решеток в стенах, раздалась знакомая и абсолютно безэмоциональная мелодия. За ней последовал тот же безжизненный голос, который объявлял правила:
«Игра пройдена! Поздравляем!»
Мидзуки застыла на месте, пропуская мимо себя эти слова. Внутри было смутное облегчение, которое тут же окрасилось горечью и новыми вопросами. Игра закончена. Официально кошмар подошел к концу. Но кого именно объявили ведьмой? Какой ценой? Ей было до жути интересно узнать ответы, но сейчас они не имели никакого значения. Единственной реальной и насущной целью было покинуть это наполняющееся дымом помещение, пока стены не стали ее укрытием навечно. Она ускорила шаг, почти бегом направляясь к темному проему, который вел в подсобные помещения, надеясь, что там найдет путь к спасению.
Девушка выбежала из здания через узкую дверь. Здесь воздух, хотя и был пропитан запахом гари, казался чуть свежее. Сразу за двориком начиналась тропинка, ведущая к другому выходу с Пляжа. Она уже сделала несколько шагов по тропинке, когда со стороны главной площади, от пылающего отеля, к выходу бежали люди – группой, поодиночке и парами.
И тогда среди этих бегущих теней она узнала одну. Высокую фигуру с дредами и в голубом купальнике. Это была Куина. Она бежала быстро, не оглядываясь, держась чуть в стороне от основной группы. В груди Мидзуки что-то болезненно сжалось и тут же отпустило, оставив после себя слабое, почти неуловимое чувство облегчения. Хоть кто-то из тех, кого она знала, уцелел и сумел вырваться. Но крикнуть, окликнуть ее сейчас было бессмысленно. Расстояние было слишком велико, а шум пожара, грохот рушащихся конструкций и общий гул паники заглушил бы любой голос.
Мидзуки наблюдала, как фигура подруги, а за ней и остальные бегущие, скрываются в темноте аллеи, ведущей прямо к воротам. Путь, по которому они бежали, был прямым и относительно безопасным – он огибал самые разрушенные зоны. Чтобы присоединиться к ним сейчас, ей пришлось бы развернуться и бежать обратно, пересекая значительную часть охваченной пламенем территории отеля, вновь рискуя наткнуться на обломки или тех, кто еще не сложил оружия. Девушка стояла на месте еще несколько секунд, глядя в ту сторону, где исчезла Куина, а затем медленно развернулась и пошла дальше по своему пути – не к главным воротам, а вдоль дальней ограды, в поисках другого свободного выхода.
***
Мидзуки вела машину, с трудом удерживая руль правой рукой – левая, туго перетянутая импровизированной повязкой, лежала неподвижно на коленях. Полотенца, в которые она спешно замотала рану, в нескольких местах уже насквозь пропитались кровью. В салоне стоял противный запах гари, въевшийся в одежду и волосы, смешанный с более резким запахом крови. От этого сочетания, переутомления и непрекращающейся ноющей боли в плече мутило, и дорога перед глазами временами начинала плыть, заставляя с усилием фокусировать взгляд.
Большинство более-менее исправных машин уже успели растащить с главной парковки. Единственным транспортным средством, которое она заметила на почти пустом заднем дворе, оказался старый, неказистый пикап, обычно использовавшийся снабженцами для хозяйственных нужд. Дверца была не заперта. В баке оставалось немного бензина – меньше четверти, но этого должно было хватить, чтобы добраться до того берега.
Она ехала медленно, придерживаясь края пустынной дороги, которая тянулась вдоль набережной. Справа, за перилами, темнела вода, та самая, в которой всего несколько ночей назад они с Чишией плавали при лунном свете. Сознание начинало подводить, края зрения затягивались серой пеленой, а в ушах стоял навязчивый, высокий звон. Она уже почти теряла хватку, пальцы на руле ослабевали, как вдруг взгляд, скользнув вперед, зацепился за одинокую фигуру, сидящую на перилах набережной вдалеке.
Очертания были смутными, но поза, контур плеч – что-то в этом было до боли знакомым. Не раздумывая, действуя на чистом рефлексе, девушка резко выжала педаль тормоза. Шины взвизгнули по асфальту. Машину резко бросило в сторону, но она удержала ее. Еще до полной остановки Мидзуки здоровой рукой отстегнула ремень безопасности, толкнула дверь и практически вывалилась наружу, едва не падая на асфальт от внезапного головокружения. Она сделала несколько неуверенных шагов вперед, щурясь, пытаясь разглядеть того, кто был впереди.
Чишия сидел неподвижно, его взгляд был устремлен в темноту залива, будто он пытался разглядеть что-то на самом горизонте. Затем мужчина лениво повернул голову в ее сторону. Его глаза, обычно такие внимательные и насмешливые, сейчас казались пустыми и отрешенными, но в них, когда он наконец сфокусировался на ее фигуре, мелькнула едва уловимая искорка удивления – Чишия явно не ожидал встретить именно ее здесь и сейчас.
Мидзуки, превозмогая слабость, сделала два неуверенных шага по асфальту ему навстречу. Чишия в ответ легко спрыгнул с перил, на которых сидел, и тоже начал медленно приближаться. На нем не было его привычной белой кофты, лишь простая черная майка.
– Ты жив...
– Переживала?
Мидзуки успела лишь натянуть на лицо слабую, болезненную улыбку, которая должна была стать ответом, но в этот момент мир вокруг внезапно потерял четкость. В глазах потемнело, а асфальт под ногами ушел куда-то в сторону. Она не успела даже испугаться. Последнее, что почувствовала, – это падение, но голова ударилась не о твердый и холодный асфальт, а во что-то более упругое и теплое.