Синтетический рай

2012 год, 14 февраля, День Всех Влюбленных.

Подарки бывают разные. Одни заставляют зрачки расширяться от восторга, другие — приносят лишь разочарование.

Но есть особенный сорт презентов. Те, что застают врасплох и припирают к стене. У тебя нет выбора радоваться или нет — ты просто принимаешь неизбежное. Самое пугающее в таком даре то, что он одновременно пахнет и свободой, и неволей.

И это сводит с ума. Особенно когда подарок вручает надзирательница, и вручает его четырнадцатого февраля — в день, который должен принадлежать исключительно любящим сердцам.

В гостиной было слишком светло. Февральское солнце, холодное и беспощадное, разрезало комнату на полосы, подсвечивая каждую пылинку, танцующую в воздухе. Билл сидел, сгорбившись на диване, воротя в руках тост, который приготовил себе десять минут назад. Хлеб успел остыть — еда не лезла в горло. Парень с гнетущим чувством безысходности вслушивался в тиканье часов на стене.

Мэллори так и не приходила к нему со дня, когда она, словно разбитая овдовевшая невеста, ушла в своем белоснежном платье. Прошло два вязких дня, но сегодня — Билл ощущал это всем нутром — она придет. В тишине дома это предчувствие звенело. Внутри образовалась странная смесь нетерпения и страха. Он хотел, чтобы она пришла, но только для того, чтобы поскорее узнать, придумала она что-то или нет. Он не мог больше мучать себя ожиданиями.

В замочной скважине провернулся ключ, и Билл вздрогнул. Мысль, что она зайдет прям в эту минуту, была настолько точной, что собственная интуиция начала его пугать. Словно между ними всё еще тянулись невидимые провода.

Мэллори вошла не сразу. Сначала в комнату ворвался аромат свежесваренного кофе и дорогого парфюма — того самого, делового, который она носила на работу. Запах холодного внешнего мира, от которого Билл был отрезан.

Она зашла в зал. На Мэллори была темно-шоколадная юбка, плотная ткань которой тяжело перекатывалась при каждом шаге, и бежевая куртка с высоким наглухо застегнутым воротом. Выглядела подчеркнуто собранной. Никакого шелка, никакой слабости — только безупречность. В одной её руке была картонная переноска с двумя стаканчиками кофе. Во второй ладони лежала угольно-черная матовая коробка, перевязанная алой лентой. Цвет крови на фоне ночи.

— Доброе утро, — голос Мэллори был ровным, лишенным дрожи. Она поставила кофе на диван, прямо у коленей Билла.

— Доброе, — ответив нарочито саркастично, Билл поднял на неё взгляд, щурясь от солнца. — Как прошел вечер в галерее?

Мэллори сжала челюсти от злости так сильно, что зубы заскрипели. Она тяжело выдохнула. Холод по позвоночнику ударил током — этот важный для неё момент рушился под его глупым вопросом. Ей хотелось привычного контроля, а он снова ткнул её носом в ту позорную ситуацию её слабости. Она процедила:

— Ещё раз поднимешь эту тему — пеняй на себя. Ответь мне лучше, Билл, — её голос заговорщически понизился. — Какая сегодняшняя дата?

Улыбка быстро спала с его лица. В доме, разумеется, не было календарей, но в этом склепе было сложно сбиться со счета. Каждый раз, когда Мэллори показывала что-то в телефоне или в ноутбуке, он всегда цеплялся взглядом за дату. И ответ на её вопрос у него был.

— Четырнадцатое. Пришла забрать свою дань?

Мэллори наконец посмотрела на него. Холодно, почти отчужденно, но в глубине её зрачков всё еще металось отражение того страха, который он увидел в ванной. Она медленно подтолкнула коробку к нему.

— Сегодня особенный день. И я решила, что мы проведем его не в четырех стенах. Но прежде чем мы выйдем... — она сделала паузу. — Тебе нужно принять мой подарок.

«Не в четырех стенах», — зазвенело колоколом в голове Билла. Его глаза расширились, полные предвкушения. В горле вдруг пересохло — он уже и забыл, каков на вкус воздух за пределами этого дома. Он осторожно потянул за край ленты. Она соскользнула без труда, и под крышкой, в углублении из черного бархата, покоился он — матовый стальной браслет. Никаких украшений. Никаких гравировок.

— Это электронный браслет, Билл.

— Кандалы в праздничной упаковке, — словно переведя её слова на понятный язык, констатировал холодным, отрешенным тоном. Глядел на матовую черную полосу, которая выглядела бы как стильный браслет от модного дома, если бы не тихий, хищный писк при активации. Браслет был красивым и страшным одновременно, как и всё, что делала Мэллори.

— Нет. Это твоя свобода, Билл, — отрезала она, перехватывая его руку. Её пальцы были ледяными, но хватка — железной. — Я арендовала для нас целое старое поместье. Мы будем там одни. — она улыбалась. Слова, срывающиеся с её губ, звучали с ноткой приподнятого настроения. — Но ты наденешь это. Этот браслет — нить, которая связывает тебя со мной. Стоит тебе отдалиться...

Она не договорила. Просто взяла его запястье и с тихим, окончательным щелком замкнула браслет. Тот был таким узким, что буквально впился в его кожу, словно на его руке захлопнули наручники.

Билл посмотрел на свою кисть. Черный металл на бледной коже выглядел противоестественно, как деталь механизма, вживленная в живую ткань. Он чувствовал его вес — физическое воплощение её одержимости.

— Валентинка. Только в совершенно другом виде, — прошептал он, пробуя слово «валентинка» на вкус. — Иронично.

— Ирония лежит в основе нашего с тобой мира, — она наконец позволила себе легкую, почти призрачную улыбку, медленно разворачиваясь. Вольф отошла в прихожую и вернулась с охапкой его вещей. — Одевайся и пей кофе. У тебя есть десять минут, чтобы собраться. Мы едем в Даммсмюле.

Даммсмюле. Роскошный замок в Вандлицах, окруженный огромным участком сада. Билл посещал его однажды, и сейчас сердце забилось. Он не верил, что сможет увидеть его вновь. Свобода казалась такой близкой, пусть даже ценой этого черного обода на руке, что кружилась голова.

Он судорожно оделся: черные утепленные джинсы, тонкая толстовка с капюшоном. Билл помнил её — он носил эту толстовку в первый визит Tokio Hotel в Японию — но воспоминания были расплывчатыми. Он не придал мыслям о прошлом никакого значения. Капюшон остался лежать у него за спиной, черный снаружи и белый внутри. Сверху Билл надел темную кожаную куртку с блестящими вкраплениями. Он выглядел как прежний Билл Каулитц, но металлический браслет под рукавом куртки не давал забыть правду.

Когда с одеждой было покончено, Билл взял в руки кофе, грея об него пальцы.

Парень сделал глоток и тут же поморщился. Язык обожгло странным приторным послевкусием, которое невозможно было спутать ни с одним сортом зерен кофе в мире. Он замер, глядя в темную глубину стакана, а затем медленно поднял глаза на Мэллори.

— Что ты вмешала сюда? — его голос прозвучал тише, чем обычно, но был лишен удивления.

Мэллори не отвела взгляд. Она все ещё стояла у дивана, сложив руки на груди, и в свете февральского солнца её лицо казалось высеченным из мрамора. Ни тени вины, только холодная расчетливость.

— Это необходимо, — отрезала она. — Я не могу рисковать тобой на трассе. Здесь смешная доза — ты даже не заснешь. Просто станешь чуть спокойнее. Считай это наркозом перед операцией по спасению твоей души.

Билл посмотрел на напиток, и его пальцы непроизвольно сжались, едва не раздавив картонный стаканчик. Горькая взвесь на дне была его единственным билетом из этой комнаты, единственным пропуском к небу, которое он видел только из окна. Он понимал: если откажется, никакого замка не будет. Не будет ветра, не будет запаха свободы. Будет только глухая тишина дома и её ледяной гнев, который он уже не в силах был выносить. Он чувствовал, как его снова ставят перед выбором, в котором нет правильного ответа: либо остаться в клетке трезвым, либо выйти наружу, добровольно впустив в себя её яд.

— Поверить не могу, что делаю это, — прошептал он, и в его голосе прозвучало не столько осуждение, сколько жуткое, выматывающее смирение.

Билл сделал еще один глоток, демонстративно глядя ей в глаза, словно пытаясь найти там хоть каплю раскаяния, но видел лишь слабое холодное злорадство. Пил эту химическую горечь, чувствуя, как она уже начинает растекаться по венам, обещая тяжелую, ватную тьму в глазах.

— К тому же, именно Метаквалон однажды свел нас вместе — вкрадчиво, почти нежно добавила она, подходя ближе и касаясь его волос. — Помнишь? Линкин Парк, Том, ушедший по клубам... — её губ коснулась хищная, жестокая улыбка. — Впрочем, конечно, не помнишь. Спал словно мертвец. Забавно: ощущение, что это было в прошлой жизни.

Билл сглотнул. Он не хотел ворошить те дни.

— Находишь это забавным, — тон звучал мрачно, пока во рту теплилась горечь. Его голос стал слабее, откровеннее. — Я ведь правда доверился тебе. Я думал, ты хочешь поддержать меня.

— Но ведь это правда, Билл, — она приподняла его голову за подбородок и заглянула в глаза. Её слова убеждали, но легче от этого не становилось. — Я правда хотела помочь. И я считаю: я справилась. Ты был слаб. Тебя заставляли выступать, а родные и друзья списывали все на творческий кризис. Тебя не понимал никто, кроме девушки, готовой на все ради тебя и твоего покоя.

Ему было тошно от этой её «ностальгии» по его беспомощности. Даже допускать мыслей не хотелось о том, насколько продуманны изначально были ее действия. Понимание того, что если бы он был внимательнее — например, не пил ничего с её рук или с рук Сидни — сейчас все могло быть иначе, ранило. А потому он ловко вывернул с одной темы на другую.

— Пока я не вырубился, — в его глазах едва заметно сверкнуло раздражение на собственные слова. — Стоит мне отдалиться, и? — помахав рукой, окольцованной браслетом, вопрошающе сказал Билл, призывая Мэллори завершить фразу.

Вольф молча дождалась, пока он сделает последний глоток горького кофе, и медленно разблокировала айфон. Она развернула экран к нему. Билл увидел минималистичный интерфейс: черное поле, пульсирующая точка, обозначающая его браслет, и вертикальный ползунок справа, увенчанный цифрой «0».

Она плавно провела пальцем вверх. Цифры на экране побежали, как на спидометре спорткара, и остановились на отметке «20 kV».

Её голос был мягким, почти убаюкивающим, что пугало сильнее любого крика:

— Видишь это число? Двадцать тысяч вольт. Это наш сегодняшний «начальный тариф».

Билл сглотнул, чувствуя, как Метаквалон уже начинает легкой дымкой обволакивать сознание, но цифры на экране пронзали эту дымку, как неоновые иглы. Страх заиграл в жилах привычным жжением.

— Двадцать тысяч... — прохрипел он. — Ты хочешь поджарить меня прямо в этой куртке?

— Не будь таким драматичным. — она закатила глаза, но не без удовольствия. — Это высокое напряжение, но ничтожная сила тока. Ты не умрешь, — она чуть заметно улыбнулась, и эта улыбка не предвещала ничего хорошего. — Это будет ощущаться как... Как будто по твоим нервам пропустили ледяной огонь. Достаточно остро, чтобы ты не забывал, кто ведет тебя за руку. Мой маленький предохранитель от твоих необдуманных поступков.

Она снова коснулась экрана, и ползунок подскочил до максимума — «100 kV». На секунду на её лице отразился отблеск экрана, делая её глаза почти прозрачными.

— А если ты решишь, что замок слишком велик, и попытаешься исчезнуть в лесу... — она сделала паузу, наслаждаясь моментом. — Система выдаст максимум. Сто киловольт. Твои мышцы просто откажутся тебе подчиняться. Ты рухнешь там, где стоишь, и будешь ждать, пока я приду за тобой.

Она резко сбросила настройки до двадцати и убрала телефон в карман своей джинсовой куртки.

— Но мы же не хотим портить праздник, верно? — она протянула ему руку, помогая подняться с дивана. — Двадцать тысяч вольт — это просто цена нашей прогулки, которая так и останется цифрой на экране, если ты не рассердишь меня. Идем. Пора показать тебе небо.

***

Билл лежал на заднем сиденье джипа, уткнувшись щекой в прохладную кожу обивки. Метаквалон действовал мягко, но неумолимо: мир вокруг начал терять четкие углы, превращаясь в акварельное пятно. Билл чувствовал себя тяжелым якорем, который медленно опускается на дно теплого, мутного океана.

Гул мотора проникал в самую черепную коробку, убаюкивая, а за окном мелькали серые тени берлинских пригородов. Дорожные знаки за стеклом казались ему инопланетными артефактами. Он смотрел на них с жадностью голодного зверя: синие прямоугольники, красные круги, указатели на населенные пункты... Билл хотел прочесть каждый из них, зацепиться взглядом за реальность, запомнить путь. Но Метаквалон превращал буквы в плывущие черные нити. Билл попытался повернуть голову, чтобы проводить взглядом очередной указатель, но мышцы шеи окостенели. Он просто застыл, широко открытыми, стеклянными глазами провожая куски свободы, которые он был не в силах осознать.

«Интересно, Том сейчас тоже куда-то едет?» — лениво подумал Билл, глядя на пролетающие мимо дорожные знаки.

Внезапно машина замедлила ход. Билл почувствовал, как его тело по инерции качнулось вперед, и этот легкий толчок отозвался тошнотой. Сквозь марево сна он услышал приглушенный звук опускающегося стекла и холодный порыв ветра, ворвавшийся в салон.

— Добрый день. Ваши документы, — голос полицейского прозвучал совсем рядом, но для Билла он доносился словно из-под толщи воды.

Паника вспыхнула в груди холодным огнем, но тело не отозвалось. Сердце, до этого лениво толкавшее кровь по венам, испуганно затрепетало. Полиция. Всего в паре метров от него стоит человек, чей долг — спасать таких, как он. Один крик. Одно резкое движение — и всё это безумие закончится.

Но тело было предательски непослушным. Руки казались чужими, налитыми жидким стеклом. Он попытался разлепить веки, но они были словно склеены. Билл лежал на заднем сиденье, буквально погребенный под грудой вещей, которые Мэллори набросала сверху: его запасная одежда, пакеты из бутиков, тяжелый плед. Он чувствовал себя контрабандой. Один его глаз был едва приоткрыт, уткнувшись в ворс пледа, но всё, что он мог — это слушать.

— Куда-то спешите? — офицер, судя по звуку, облокотился на дверцу, и машина слегка качнулась под его весом.

— В Даммсмюле. У нас запланирована частная фотосессия, — голос Мэллори был сухим и хлестким, как удар плетки. В нем не было и тени дружелюбия. — Весь багаж и реквизит на заднем сиденье. Вам что-то не нравится?

— Просто стандартная проверка, фройляйн. Сейчас неспокойно, — офицер не спешил отпускать их. Билл, придавленный горой одежды, почувствовал, как луч фонарика скользнул по стеклу задней двери, прорезая полумрак салона. — Попрошу вас открыть заднюю дверь для досмотра.

Сердце Билла пропустило удар. Он лежал неподвижно, боясь даже вздохнуть, пока яркий свет фонаря шарил по вещам прямо над его головой. Один рывок, одно движение руки офицера — и ворс пледа соскользнет, обнажая его бледное лицо.

— Послушайте, офицер, — Мэллори перебила его, и Билл почти физически почувствовал, как в салоне похолодало. Она не просто говорила, она нападала. — Посмотрите внимательнее на фамилию в моих документах. Мой отец, герр Вольф, крайне трепетно относится к своему времени и еще более трепетно — к частной собственности.

Она сделала паузу, и Билл услышал характерный звук — Мэллори медленно сняла солнечные очки, глядя полицейскому прямо в глаза.

— Вы действительно хотите сорвать график съемок, о котором мой отец лично осведомлен, ради того, чтобы пересчитать вешалки с костюмами? Если вы настаиваете, я открою дверь. Но тогда я попрошу ваш личный номер значка, чтобы мой адвокат знал, на чье имя подавать жалобу о неправомерной задержке и превышении полномочий.

Наступила тишина. Тягучая, опасная тишина, в которой Билл слышал только собственное бешеное сердцебиение, отдающееся в ушах тяжелыми толчками. Фонарик замер. Билл видел сквозь щель в одежде через окно, как рука офицера в кожаной перчатке легла на ручку задней двери. Секунда растянулась в вечность. Он молил бога — или дьявола — чтобы тот просто нажал на рычаг. «Посмотри на меня, — кричало всё внутри Билла. — Я здесь».

Но перчатка медленно соскользнула с ручки. Полицейский выпрямился, и звук его шагов по гравию прозвучал как отступление.

— Прошу прощения, фройляйн Вольф. Я не сразу... — он замялся, его тон мгновенно лишился служебной сухости. — Произошло недоразумение. Разумеется, проезжайте. Хорошей работы в поместье.

Документы вернулись в салон. Стекло поднялось с тихим, торжествующим жужжанием.

Мэллори не тронулась с места сразу. Она несколько секунд просто сидела, глядя вперед, и Билл, даже не видя её лица, чувствовал её ликование. Она использовала тень своего отца, чтобы скрыть свое преступление, но пока это работало, Мэллори все устраивало.

— Слышал, Билл? — прошептала, и её голос донесся до него сквозь гору одежды. — Удивительно, как близко мы ходим к краю пропасти. — Билл не отвечал. — Ладно, спи. Скоро приедем.

Машина рванула с места, и Каулитц, окончательно раздавленный этой несправедливостью, закрыл единственный зрячий глаз.

Когда Мэллори совершала телефонный звонок, Билл уже не слышал её совсем.

— Алло? Здравствуй, Ханна. Мы отлучились на весь день. Заедете с девочками сегодня, приберитесь. — она сделала паузу. — Да, весь дом. К моему возвращению не должно остаться ни пылинки. И уделите отдельное внимание первой спальне на втором этаже: там совсем разруха.

2012 год, 14 февраля, Schloss Dammsmühle.

Билл чувствовал, как что-то ласкает его слух: спокойный женский говор, повторяющий «просыпайся». Тяжесть вещей, под которыми он лежал, пропала: он ощутил это телом, на которое дул прохладный февральский ветер из открытой двери заднего сиденья.

Мэллори ловко рассчитала дозу Метаквалона: к этому моменту Билл уже постепенно приходил в себя, а свежий воздух, ударяющий в лицо, будил его ещё эффективнее.

Он открыл глаза. Перед его обзором показалось лицо девушки, слабо гладящей его по щеке, чтобы он поскорее очнулся.

— Вставай. Здесь очень красиво.

Билл судорожно вдохнул, и легкие обожгло сыростью, запахом прелой хвои и старого камня.

Мэллори помогла ему выбраться, придерживая за локоть. Его ноги, все еще ватные, едва слушались, и мир вокруг опасно кренился вправо. Билл зажмурился на секунду, а когда открыл глаза — замер.

Перед ним возвышался Schloss Dammsmühle. Это было похоже на декорацию к фильму о призраках. Величественный особняк в стиле неоренессанса, когда-то сиявший белизной, теперь казался серым, почти пепельным. Облезлая штукатурка обнажала старую кирпичную кладку, словно кровоточащие раны на теле великана. Высокие башни с острыми шпилями вонзались в низкое февральское небо, а пустые глазницы окон смотрели на них с немой заинтересованностью.

Мэллори с улыбкой наблюдала за эмоциями Билла, как за восторженностью ребенка, который впервые увидел мир за пределами родительского дома. Она открыла багажник джипа и достала большую кожаную сумку. Раздался протяжный выдох — она повесила сумку на плечо, и тяжесть надавила на кость.

— Боже... — пролепетал Билл. Голос прозвучал хрипло, но в нем не было страха. Только благоговейный трепет. Замок не был мертвым — он был застывшим. По его стенам карабкался малахитовый почерневший плющ, похожий на вены. Каменные лестницы, ведущие к главному входу, поросли мхом и были усыпаны гнилыми листьями, которые под ногами превратились в скользкое месиво.

Билл поднял руку, рассматривая матовый черный браслет на фоне облупившейся стены. Контраст был безумным: высокие технологии контроля на фоне умирающей архитектуры девятнадцатого века.

Билл медленно обернулся, пытаясь охватить взглядом все поместье. Перед замком раскинулось озеро. Вода в нем была свинцовой, тяжелой и такой неподвижной, что казалась твердой. Вокруг стоял густой лес, сосны и дубы которого плотной стеной отрезали это место от остального мира. Здесь не было шума трассы, не было криков людей — только свист ветра в пустых балюстрадах и далекое карканье ворона.

— Тебе нравится? — Мэллори подошла ближе, и её голос в этой тишине прозвучал неестественно громко.

— Здесь так тихо, — прошептал Билл.

Он сделал первый неуверенный шаг по раскисшей дорожке. Каждый вдох приносил облегчение, вымывая из крови остатки химической сонливости. Вид этого разрушающегося величия странным образом резонировал с его собственным состоянием. Он чувствовал себя таким же заброшенным замком — красивым снаружи, но пустым и разграбленным внутри.

— Здесь время как будто остановилось, — Билл обернулся к Мэллори. Под влиянием препарата его эмоции были обострены, и сейчас он смотрел на неё с какой-то беззащитной благодарностью. — Спасибо. Что привезла меня именно сюда.

Из головы Каулитца будто вымыли все мешающие мысли. Он просто впитывал в себя этот вид, чувствуя, как внутри него, вопреки всему, просыпается жизнь.

Мэллори аккуратно взяла его за руку. Их пальцы переплелись, и Билл дернулся. Они двинулись к озеру — темному, замершему, но все ещё такому красивому.

Мост заскрипел, когда Билл осторожно ступил на прогнившие доски. Он жадно вдыхал воздух, глядя на облезлые башни замка. Несмотря на слабые ноги, внутри него росло странное, почти детское ликование: он идет. Сам. Не по паркету своей тюрьмы, а по настоящей земле.

— Так... — выдохнул он, оборачиваясь к Мэллори. Его глаза блестели. — Жутко, но так красиво. Как будто мы попали в старую сказку, которую все забыли.

Вольф подошла к нему, её высокие ботинки глухо стучали по дереву. Она остановилась посередине моста, глядя на зеркало озера.

— У этой сказки очень пугающий сюжет, Билл, — произнесла она, и в её голосе проскользнула интригующая нотка рассказчицы. — Знаешь, почему здесь такая идеальная тишина? В сороковых здесь был филиал Заксенхаузена. Пока хозяева замка пили чай в той беседке, — она указала в сторону леса, из которого проступали очертания маленькой постройки. — Узники в полосатых робах вырывали сорняки в этом самом парке. А в подвалах... В подвалах камеры не пустовали даже после войны.

Билл замер. Его рука, лежащая на перилах, дрогнула. Он посмотрел на свои ладони, потом на мох под ногами, и ему показалось, что земля под ним задышала чужой болью.

— Концлагерь? — голос Билла упал до шепота. Он снова посмотрел на замок, но теперь стены казались ему не декорацией, а молчаливыми свидетелями.

— Я всегда любила историю, Билл, из меня бы вышел неплохой гид. — она усмехнулась.

— Ты говоришь об этом так беспечно, — Билл посмотрел на неё с ужасом и непониманием. — Тебе совсем не страшно быть здесь?

Мэллори медленно повернула голову. На её лице не было жестокости, только глубокое, почти философское спокойствие. Она протянула руку и аккуратно поправила воротник его кожанки, словно поправляла робу, в которую его облачила.

— А что тут думать, Билл? Мир всегда делился на тех, кто строит замки, и тех, кто ухаживает за их садами под прицелом. Это естественный порядок. Слабость — это не грех, но она всегда ищет себе хозяина, чтобы обрести смысл. Жестоко? Да. Но в этом была своя безупречная логика.

Она сделала шаг ближе, сокращая расстояние до минимума. Её духи смешались с запахом мокрого дерева и озерной сырости.

— Но не бойся, — она издала короткий смешок, коснувшись его щеки ледяными пальцами. Слова подействовали абсолютно в другую сторону — сердце Билла сжалось от страха. — У меня же нет амбиций по захвату мира. Те солдаты и надзиратели использовали чужой труд, чтобы строить империи и убивать. Они жаждали смерти и запаха крови. А я...

Она на секунду замолчала, её взгляд стал пугающе пристальным, в нем вспыхнула взволнованность.

— А я всего лишь влюбилась в тебя. — закончила фразу. И это констатация чего-то настолько светлого, как «влюбленность», ударила Билла в район груди. Раньше Мэллори никогда не описывала свои чувства таким образом. Это звучало до безумия не к месту. — Мне достаточно этого парка и того, что ты здесь, со мной. Ты прогуливаешься тут как свободный человек, дышишь этим небом... Разве это не самая чистая форма любви?

Билл смотрел в её зеленые глаза, кажущиеся частью этого леса, чувствуя, как по спине пробегает озноб. В её словах, в её спокойствии была какая-то гипнотическая сила, которая заставляла его сердце биться чаще. Она тоже глядела на него, и ждала ответа.

— Любовь не может разворачиваться в таком грязном месте, — он ещё раз оглядел замок, и в его глазах показалась нотка разочарования. Он представлял, как мучались в подвалах заключенные. — Я чувствую, как все здесь пахнет насилием. Даже... — его взгляд, растерянный и колкий, обратился на девушку, — Даже ты.

— Если ты считаешь, что это сравнение может задеть меня, ты мыслишь в совершенно неверном направлении, — она хмыкнула. — Знаешь, что я думаю? Все, кто когда-либо страдали, в глубине души желали этого.

Билл замолчал, но не оттого, что был согласен. Ему не хотелось развивать этот диалог дальше и выслушивать точку зрения Мэллори, которая слишком резко резонировала с его собственной. Вольф зашагала дальше, минуя мост. Билл хотел постоять ещё немного, обдумывая ее слова. Но девушка уже была на том берегу, и браслет на его запястье предупреждающе завибрировал. Дистанция росла все ближе к критической точке, транслируя её нетерпение. У него не было выбора. Он зашагал, чувствуя, как мост дрожит под его ногами, словно живое существо.

Билл молча двигался, и каждая фраза Мэллори, сказанная секунду назад, всё еще отдавалась в ушах тошнотворным звоном. «Безупречная логика». Так она отзывалась о преступлениях и насилии.  Ему хотелось спорить, но он лишь сильнее сжимал челюсти. Внутри него кипела глухая злость и чувство несправедливости.

Он смотрел на ее силуэт впереди спину и пытался разглядеть в ней того монстра, который только что оправдывал концлагерь.

Но вместо этого видел лишь девушку.

Гладь её черных волос играла на спине, перекатываясь из стороны в сторону. Её тонкие ноги делали неаккуратные шаги, и ботинки проваливались в грязь. Несмотря на статную осанку, её походка была забавной — Мэллори с сумкой слегка кренилась вбок, как девочка с тяжелым рюкзаком на одном плече наперевес.

В этом была странная, почти человеческая уязвимость, которая на секунду ослепила Билла. Его мозг совершил опасный кувырок: он перестал слышать её голос, рассуждающий о естественном порядке слабых и сильных, и увидел только хрупкие плечи, которые едва справлялись с весом сумки. Это было нелогично, неправильно, но его собственное тело, привыкшее за годы туров заботиться о других, среагировало быстрее, чем разум успел выставить щиты.

— Что у тебя там? — в его голосе проскользнула забытая, легкая хрипотца.

Мэллори обернулась, непонимающе хлопнув ресницами, а затем осознала, что он смотрит на сумку.

— А. Наш обед... И шампанское, — она раздраженно дернула плечом, пытаясь поправить сползающий ремень. — Бутылка тяжелая.

Билл сократил расстояние между ними в два широких шага. Не спрашивая разрешения, не дожидаясь кивка, он поднял руку, и его пальцы порывисто перехватили ремень. Одним коротким движением он снял с неё ношу и перекинул на свое плечо. Злость никуда не ушла, она просто превратилась в холодную, порывистую решимость. Он хотел доказать самому себе, что даже в браслете он остается сильнее неё — во всех смыслах.

Мэллори застыла, её рука так и осталась висеть в воздухе. Для неё это было действие мужчины. Она смотрела на него, полными удивления. В этом жесте было столько естественного покровительства, что у неё на секунду перехватило дыхание.

— Ты выглядела так, словно вот-вот упадешь, — объяснил Билл. Он выпрямился, поправляя ремень поверх кожаной куртки, и двинулся вперед.

Мэллори глядела на его прямую спину. Под рукавом его куртки, всего в паре сантиметров от запястья, скрывался черный металл браслета, готовый в любую секунду выжечь его нервы током, но сейчас она видела только его по-настоящему мужской поступок. Ее лицо приобрело горделивую оценку — Билл повел себя отлично. Это было даже красиво.

— Идем, мисс Эйлер, — донесся его голос, летящий сквозь шелест листьев на деревьях. Билл обернулся, и на его бледном лице отражалось спокойствие. — Не балуйся дистанцией. Я очень не хочу получить разряд тока просто потому, что ты засмотрелась на ворон.

— А ты все так же балуешься моей фамилией, — усмехнулась она, решительно шагая за ним, чувствуя, как ботинки вязнут в жирной бранденбургской почве.

«Мисс Эйлер». Он продолжал называть её так, как она требовала когда-то в офисе Йоста. Но теперь эта официальность обросла колючей иронией. Это имя было их общим кодом, болезненным напоминанием о том, как профессионализм менеджера шаг за шагом перетекал в созависимые отношения.

Для Мэллори это было приятным напоминанием — Билл знает и понимает, что она — власть. Для Билла же обращение было почти пустым звуком: он, разумеется, все еще признавал трагизм ситуации, просто больше не хотел бороться. Чистый воздух Даммсмюле сотворил чудо, и острые углы его сопротивления обточились, превратившись в ленивую покорность судьбе.

Они шли бок о бок, погруженные в тишину, которая если и давила, то совсем немного. Вековые дубы-великаны с корой, напоминающей кожу древних рептилий, тянулись к небу, заставляя их чувствовать себя ничтожно маленькими. Плющ, густой и темный, обвивал стволы в удушающих объятиях, словно сама природа здесь была окольцована той же властной любовью, что и запястье Билла.

Их шаги звучали в унисон — сухой хруст палой листвы под тяжелыми подошвами. Билл мельком взглянул на Мэллори: она шла, и в её зрачках отражалось это серое небо. Завороженно впитывала величие парка, не замечая, как нелепо и хрупко выглядит со стороны. В этом была её главная слабость — она верила в свою безопасность так же слепо, как Билл когда-то верил в свою свободу. В этот миг она казалась ему до абсурда беззащитной. Хищник, который забыл выпустить когти, наслаждаясь видом неба. Билл чувствовал, что мог бы раздавить ее одним нажатием кулака, если бы не черная петля на его собственном запястье.

Наконец, впереди показалась беседка в китайском стиле. Её изогнутая крыша на фоне голых веток выглядела как инопланетный корабль, забытый здесь в прошлом веке. Земля вокруг неё была чище, прикрытая ковром из прелой хвои.

— Тут, — сказала Мэллори, указывая на площадку у подножия лестницы. — Внутри слишком грязно.

Там действительно царил хаос: влажные стены были исписаны граффити, а запах сырости и запустения вытеснял остатки свежести.

Мэллори подошла к Биллу почти вплотную. Она склонилась к сумке, висящей на его плече, и начала копошиться в ней, выискивая плед. Её макушка оказалась у самого его лица. На секунду он заострил внимание на её блестящих волосах, вдыхая: морозный воздух и едва уловимый, родной аромат её шампуня. Этот запах ударил в голову сильнее любого наркотика. Он знаменовал двуличие и внутренним конфликт: пах домом и опасностью одновременно.

Девушка достала широкий шерстяной плед и одним ловким движением расстелила его на хвое.

— Садись и доставай всё. Честно говоря, я уже чертовски голодна.

Билл опустился на колени, ощущая мягкость ворса под ладонями. Его пальцы, всё еще немного непослушные, нырнули в глубину сумки. Первой на свет появилась бутылка Krug Rosé. Темно-зеленое стекло, влажное от конденсата, и нежно-розовая обертка горлышка, напоминающая шелк. Следом на плед перекочевали ломтики поджаренных чесночных тостов в фольге, чей аромат мгновенно раздразнил рецепторы, острые оливки и швейцарский сыр с крупными дырками.

Но были и сладости. Билл на мгновение замер, глядя на Берлинеры, заботливо обернутые в бумагу — они всё еще хранили тепло пекарни. Рядом легли тарталетки: алая клубника поверх песочного теста. Последним Билл достал пачку печений с марципановой начинкой. Мысль о том, с какой тщательностью Мэллори собирала этот «идеальный» набор, вызвала у него короткий, грустный смешок.

Девушка присела напротив, её колени почти касались его.

— Открой шампанское, Билл.

Он взял бутылку, чувствуя её приятный вес. Пальцы медленно сорвали фольгу, обнажив мюзле. Билл начал осторожно раскручивать проволоку. Когда пробка поддалась, раздался не просто хлопок — это был резкий, хлесткий звук, похожий на выстрел, эхом отозвавшийся от стен замка. Билл вздрогнул, не сдержав вздоха, полного ужаса от неожиданности.

Вольф жестоко воспользовалась ситуацией. Её губы исказились в злорадной улыбке:

— Такое же выражение лица, как когда я пугаю тебя выстрелами, — процедила она с ноткой ностальгии, акцентируя на его испуганных глазах.

Билл сглотнул и опустил взгляд на белую пену, стекающую по его пальцам, потом обратно на холодную ухмылку Мэллори, и быстро вернул себе искусственно непоколебимый вид. Под сенью мертвых дубов все казалось странным и неуместным. Свидание, в котором каждый момент напоминает о страшных вещах, которым Мэллори подвергала его эти месяцы.

А девушка все еще ухмылялась, смотря на Билла, рука которого брезгливо замерла в воздухе. По коже медленно плыла пена, пузырящаяся и похожая на облако. Прежде чем он успел потянуться за салфеткой, Мэллори подалась вперед. Она перехватила его запястье — резко, уверенно, — и притянула его ладонь к своим губам. Билл удивлённо наблюдал. Он почувствовал кожей тепло её дыхания, а в следующую секунду — влажное, мимолетное касание её языка.

Она сняла губами пену с его пальцев медленно, почти задумчиво смотря на его руку. В этом не было вызова или вульгарности — только какое-то естественное любопытство покупателя, оценивающего товар на вкус. Шампанское на его коже было ледяным, а её губы — горячими. Билл смотрел на её опущенные темные ресницы и чувствовал, как по позвоночнику пробегает странный, вибрирующий разряд, который не имел никакого отношения к току в его браслете.

Мэллори отстранилась так же внезапно, как и приникла к его руке. Она слизнула последнюю каплю со своей верхней губы и коротко кивнула на бутылку.

— Вкусно, даже не приторно, — заметила она, и в её голосе снова зазвучали те самые деловые нотки, будто она только что проверила отчетность, а не ласкала его кожу на глазах у заброшенного замка. — Разливай, пока оно не выдохлось.

Билл молча подчинился. Его кисть слегка дрожала, когда он наполнял пластиковые стаканы розовой, играющей на солнце жидкостью. Ему казалось, что вместе с пеной Вольф слизнула остатки его самоконтроля, оставив взамен лишь это странную, пьянящую горечь внутри.

Стаканчики наполнились один за другим. Билл вручил второй девушке, и она отложила его на траву, чтобы взять чего-нибудь съестного. Парень же делал глотки по-настоящему изящного напитка. Жидкость слегка жгла слизистую горла, согревая пустой желудок. 

Она открыла контейнер, и по морозному воздуху Даммсмюле мгновенно ударил густой аромат садовой клубники и ванили. На черном картоне, словно драгоценные камни, сияли две тарталетки. Крупные, идеальной формы ягоды были заточены под глянцевым слоем кондитерского желе, сохраняя свою свежесть вопреки февральскому холоду.

Ему пока не хотелось есть. Внутри все ещё бился дискомфорт, как мысли, просящиеся в голову. Он вслушивался в редкое эхо карканья ворон, которое так лаконично вплеталось в общие звуки леса, и пытался вытеснить глупые думы о том, в каком положении он оказался. Пока Билл смотрел на макушки дубов, к шуму листвы прибился хруст. Каулитц перевел взгляд на Мэллори: она надкусила десерт, и песочные бортики характерно треснули, осыпаясь крошками на её губы.

— Прелестно... — выдохнула Мэллори, прикрыв глаза от удовольствия. Она сделала глоток шампанского, а затем снова откусила сладость, захватив внушительный, сочный кусок клубники.

Он смотрел, как Мэллори медленно ест ягоду, и в этом движении челюстей ему виделось нечто механическое и до дрожи знакомое. Тело Билла онемело, словно его парализовали. В голове внезапно вспыхнул шум — резкий, оглушительный, как помехи на старой кинопленке. В этот миг морозный воздух Даммсмюле выветрился, сменившись удушливым, спертым запахом подвала. Он почти физически ощутил холодную простынь под голой спиной и ту самую пульсирующую, сводящую с ума пустоту в желудке.

Взгляд зацепился за красную каплю сока, показавшуюся на нижней губе Мэллори — точно такую же, как в тот день, когда она сделала его голод своим оружием. Злость поднялась из самых глубин, горячая и едкая, как кислота: она жгла горло, требуя, чтобы он вцепился в эту белую женскую шею, чтобы опрокинул этот проклятый плед вместе со всем этим элитным враньем. Он честно осознал свое желание: сомкнуть пальцы на её горле. Но ярость столкнулась с железным осознанием собственного бессилия: он не мог. Нельзя.

Билл молчаливо сидел и делал глубокие вдохи, обещая себе быть спокойным, но желание напасть возрастало. И, когда Мэллори, подавившись, закашлялась и прижала ладонь к лицу, Каулитц не смог держать язык за зубами.

— Что такое? — его голос прозвучал непривычно низко. Он тяжело вдохнул, не справляясь с накатившей злостью. С закрытыми глазами Вольф не видела, как на его лице расцвела ухмылка — холодная, острая, полная той самой горделивой горечи, которая бывает только у тех, кто собирается сказать нечто пугающее. — Невкусно? Или, может, у тебя возникли плохие ассоциации с этой ягодой?

Мэллори вмиг замерла. Её рука, пахнущая ванилью и кремом, медленно опустилась. Она открыла глаза и подняла на него ошарашенный взгляд. В тишине и спокойствии этот вопрос прозвучал как щелчок предохранителя.

— Что?... — её голос сквозил недоверием. Она отчетливо вспомнила тот полумрак, его истощенное тело и красную мякоть ягод на его и ее губах — день, которые навсегда изменил что-то в их психике. — Мне показалось, или ты только что пошутил про...

— Да, — перебил, боясь, что дает ей лишний повод унизить его.

Билл запрокинул голову, делая крупный глоток алкоголя, словно пытаясь утопить всплывшие образы в розовом вине. Он спрятался за дном стаканчика, но карие глаза, лихорадочно блестевшие, выдавали его с головой. Билл и не заметил, как последние капли оказались выпиты.

— Это было очень неуместно с твоей стороны, не считаешь?

Наступила траурная тишина. Мэллори молча ждала, что он скажет, а в Билле только сильнее копилось напряжение. Он должен был молчать, сохранить эту тишину, проигнорировать её риторический вопрос. Признать её правоту.

Но он не смог. Дыхание сорвалось на короткий, сухой смешок, который больше походил на кашель. Билл поставил стаканчик и подался вперед, почти вторгаясь в её личное пространство. В его глазах клубилась мутная, серая дымка, за которой пряталась выжженная злость. Он посмотрел на тарталетку, потом на Мэллори, и его лицо исказила странная, пугающе живая гримаса.

— Неуместно? Наверное, да, неуместно... — Мэллори узнала в его голосе скрипучую, напускную нотку: едкий неприкрытый сарказм. — Но разве что-то поменялось? — он широко развел руками, едва не опрокинув бутылку. — Декорации стали масштабнее, а так... Всё те же лица. Клубника. Ты. Я. И вот это, — он демонстративно вскинул кисть ладонью вверх.

Рукав кожанки сполз, обнажая матовый черный металл браслета, впившегося в бледную кожу. Билл посмотрел на него с таким искренним, безумным обожанием, будто это было дорогое украшение, а затем перевел взгляд на девушку — прям в её зрачки, в её мысли и воспоминания.

— Кан-да-лы, — тихо, вкрадчиво, по слогам. Мэллори смотрела в его глаза и чуть не дрогнула: они были широко раскрыты, как у безумца. — Разве что теперь я не умираю с голоду, — он снова тихо засмеялся, скидывая руки на плед с глухим стуком, и звук его смеха, лишенный всякой радости, заставил ворон на дубах сорваться с мест. — Какая потрясающая эволюция наших отношений, тебе не кажется? Раньше ты кормила меня с рук в подвале, теперь — на фоне замка. Растем.

Мэллори, пораженная этой быстрой враждебно-юмористической речью, смотрела на его дрожащие губы, на эту ломаную, почти истеричную веселость. Почувствовала, как по позвоночнику бьет волна жара. Это было не просто признание поражения. Он, видимо, начал  полноценно сходить с ума, раз стал над ней шутить.

Он улыбался странно, неестественно, помешивая напиток в стакане, пока его глаза постепенно не приобрели оттенок покорности. Смех Билла оборвался так же резко, как разбивается в осколки ваза, скинутая на кафель. Воздух тяжело вышел из его легких, и он вдруг замолчал. В ту же секунду адреналин, подпитывавший его ярость, схлынул, сМолкнувшись с тяжелой волной метаквалона, которая дождалась своего часа. Тишина, наступившая вслед за его тирадой, была почти осязаемой: казалось, некто невидимый просто выкрутил регулятор громкости и жизни в нем на ноль.

Мэллори не отстранилась. Напротив, она подалась еще ближе, внимательно изучая его расширенные зрачки. Взгляд был лишен страха — в нем вилось только холодное, почти научное любопытство.

— И что это было, а? — тихо спросила она, и в этом вопросе не было сочувствия, только требование оправданий. — Ты бредишь или пытаешься меня разозлить?

Билл медленно поднял на неё глаза. Демонстрировал мутное, сонное удивление. Он посмотрел на свою руку с браслетом так, словно это был чужой аксессуар, и судорожно сглотнул. Весь его недавний запал показался ему сейчас нелепой, далекой театральщиной.

— Я и сам не понял, — ответил он, и его голос прозвучал пугающе ровно, почти бесцветно.

Билл уставился куда-то сквозь Мэллори, словно она вдруг стала прозрачной. Его пальцы едва заметно дрожали, но во взгляде застыло ледяное, стеклянное равнодушие. Он не просил сочувствия и не жаловался — он просто выключился, уходя в ту внутреннюю эмиграцию, куда ей не было доступа.

Мэллори видела эту мелкую дрожь, и внутри неё шевельнулось колючее раздражение. Эта внезапная отстраненность, так контрастирующая со вспышкой сумасшествия, выбивала её из коли. Он не имел права вести себя так разрозненно. Так, что она едва улавливала мотив и следующий шаг.

— Ты просто устал, — произнесла она, и её рука легла ему на затылок. — Метаквалон бьет сильнее из-за отката после розовой пыли, наверное, — она говорила так, будто ставила диагноз поломанной технике, стремясь максимально обесценить его чувства и убедить саму себя, что его бунт был лишь побочным эффектом веществ. — Поешь. Тебе нужно просто поесть и ни о чем не думать.

Женский взгляд следил за тем, как Билл медленно и безэмоционально ел ту же тарталетку, которая только что вызвала в нем приступ ярости. Он заливал каждый укус крупными глотками шампанского. Градус алкоголя, наложенный на остатки Метаквалона, подействовал как тяжелый бархатный занавес, опускающийся на сцену после провального спектакля.

Кровь, еще мгновение назад пульсирующая в висках диким ритмом ярости, замедлила свой бег. Мир вокруг начал терять свою четкость: острые края облезлых башен замка размылись, а карканье ворон теперь доносилось из плотного купола. Билл почувствовал, как мышцы спины, сведенные судорогой напряжения, наконец расслабились.

Ему стало всё равно — на замок, на клубнику, на собственное запястье. Он прикрыл глаза, чувствуя, как приятная тяжесть разливается по конечностям, превращая его тело в податливый воск.

Обманчивое спокойствие. Мэллори чуть нахмурилась, пристально вглядываясь в его застывшее лицо. Билл выглядел слишком умиротворенным — и это пугало её. Он казался вызывающе свободным в своем опьянении, словно алкоголь и усталость создали вокруг него невидимый защиту от её воздействия.

В её голове мгновенно, как щелчок затвора, созрел превосходный план. Она осторожно улыбнулась своим мыслям, пробуя на вкус предстоящую игру, а затем тут же натянула на лицо привычную маску ледяной серьезности. Если Билл решил, что может спрятаться от неё в собственной голове, она была готова напомнить ему, что даже его мысли теперь — её территория.

— Я хочу пройтись, скоро вернусь, — сказала Мэллори, разрезав тишину и вставав на ноги. Она отряхнула юбку от крошек и двинулась в сторону деревьев.

Билл провожал её взглядом, абсолютно лишенным тревоги. Был спокоен ровно до того момента, как Мэллори дошла до большого березового ствола, поваленного на пол. Она сделала шаг, чтобы обойти его, и Билл ощутил отрезвляющую вибрацию — система в браслете напомнила о себе повторяющейся и ускоряющейся ритмичностью.

— Стой! — Билл проморгался и оперся руками о плед. Мысль о токе взревела в его мыслях, как будильник посреди ночи. Мэллори не шелохнулась. Шаг, ещё шаг — она обернулась через плечо, и Билл увидел, как она усмехается. Кокетливо, но злорадно.

Пульсация стала чаще, превращаясь в непрерывный, сверлящий мозг зуд. Браслет словно отсчитывал последние секунды его жизни, шепча Биллу, что его время истекло. Он вскочил на ноги так резко, что вид перед глазами на мгновение потемнел, а желудок протестующе сжался. Но страх был сильнее тошноты. Он рванул в её сторону, спотыкаясь о корни, чувствуя, как алкогольное тепло в жилах сменяется ледяным адреналином.

— Что? — Мэллори остановилась и посмотрела на него. В её глазах плясали искры торжества, она едва подавляла улыбку, глядя на его сбитое дыхание. — Соскучился? Не можешь прожить без меня и тридцати секунд?

— Это не смешно, — выдохнул он, останавливаясь в шаге от неё. Вибрация стихла, сменившись томительной тишиной, но запястье под рукавом кожанки всё еще дрожало от страха.

Она лишь пожала плечами — легко, почти невинно — и коротко засмеялась, продолжая свой путь по тропинке. Теперь Билл шел рядом, вжав голову в плечи и пряча трясущиеся руки в карманах. Он смотрел на носки своих ботинок, пачкающихся в грязи, и унижение жгло сильнее любого тока. Чувствовал, как внутри закипает слепая, черная ярость. Он был для даже не человеком — просто дрессированным зверем, чей радиус прогулки ограничен её прихотью. Он ненавидел её легкую походку и больше всего — свою собственную готовность рвануть к ней по первому сигналу, лишь бы не ощутить новый удар.

Она ведь даже не обернулась. Просто дернула за невидимую цепь, и он примчался.

— По-моему, так даже веселее, чем с цепями, — съязвила, только усугубляя. Билл раздраженно выдохнул, и ему пришлось прикусить язык, чтобы сдержаться от ответа.

Мэллори намеренно ускорила шаг — её походка была уверенной, величественной. Внутри цвела гордость и энергия: она ощущала всем нутром, как её и Билла связывает фантомная, но крепкая бечевка. Она даже сжала кулак: представила, как держит край поводка, и как за ней идет её предмет обожания, словно послушная кукла. Парень плелся следом, ведомый её волей, не мог не остановиться, не сделать шаг вбок. 

Ещё быстрее. Она перешла на легкий бег, будто опаздывала куда-то, ловко перепрыгивая через корни и камни. Дыхание Билла участилось — он ускорялся вместе с ней, чувствуя, как холодный воздух обжигает легкие.

— Что ты творишь, Мэллори? — жалобно протянул он, не понимая, чем руководствуется эта безумица.

— Хочу развеять тебя, Билл! — весело прикрикнула она. — Пять метров, помни. Будь шустрее, чего ты как черепаха?

Она отвернулась и побежала. Билл с ужасом понял, что её легкая фигура отдалялась слишком быстро.

Бег превратился в кошмарную гонку на выживание. Пульсация на запястье слилась с бешеным ритмом сердца, превращаясь в один сплошной, давящий гул. Биллу казалось, что если он замедлится хоть на секунду, тело взорвется ослепительной вспышкой боли.

Мир вокруг него начал сужаться до размеров этой узкой тропинки и черного затылка Мэллори, маячившего впереди. Паника, подбитая алкогольным хмелем, нарастала: он видел, как расстояние между ними увеличивается, и боль от возможного удара тока уже заранее сковывала челюсть. Он бежал не за женщиной — он бежал за шансом не упасть в конвульсиях прямо здесь, в этой холодной грязи. Перед глазами плыли серые пятна, а замок Даммсмюле в сумерках казался огромным скалящимся черепом, наблюдающим за этой нелепой, жестокой гонкой.

Билл спотыкался, его ботинки скользили по влажному мху, но он заставлял себя делать следующий рывок, потому что инерция страха была сильнее усталости. Мэллори дразнила его, оборачиваясь на бегу с той самой торжествующей улыбкой, от которой у него сводило желудок.

Она летела по тропе, упиваясь своей властью. Снова обернулась, чтобы насладиться видом на запыхающегося парня, и её бег был выверенным ровно до одного неосторожного шага. Носок её ботинка зацепился за коварный корень, скрытый в жирной бранденбургской грязи. Она притормозила, пытаясь удержать равновесие, и внезапно замерла, вкопавшись в скользкую жижу.

Билл, ослепленный ужасом и скоростью, просто не успел среагировать. Его ватные ноги по инерции несли его вперед, и он на полном ходу врезался в неё, не рассчитав траекторию.

Короткий вскрик — и они оба, сплетясь, рухнули в ледяное месиво. Грязь брызнула в стороны, пачкая лица и одежду. На секунду воцарилась тишина, нарушаемая только их прерывистым, хриплым дыханием. Билл замер, зажмурившись и ожидая, что сейчас система выдаст финальный разряд.

Но вместо удара тока он услышал смех.

Мэллори сидела в самой гуще липкой, хлюпающей жижи. Её короткая юбка была безнадежно испорчена, темные пятна расползались по ткани, как чернильные кляксы, а по бледной щеке стекал густой потек земли. Но она смеялась — так искренне и звонко, что этот звук казался инородным телом в мертвом безмолвии Даммсмюле. Запрокинув голову к низкому, давящему небу, она подставила лицо холодному воздуху, и в этом жесте было столько стихийной свободы, что у Билла перехватило дыхание.

— Ты только посмотри на себя, Билл! — выдавила она сквозь смех, безуспешно пытаясь стереть грязь тыльной стороной ладони, лишь сильнее размазывая её по коже. — Мы оба как два чертовых беспризорника... Ты же заболеешь!

Билл моргнул, очухиваясь после вспышки адского адреналина, и первое, что он почувствовал — резкий, тяжелый запах прелой листвы и мокрого чернозема, смешанный со шлейфом её сладких духов. Этот контраст был почти тошнотворным, но необъяснимо притягательным. Страх, который секунду назад парализовал его конечности, вдруг лопнул.

Гротескность момента поражала: руины концлагеря за их спинами, черный обод на его запястье и эта смеющаяся девушка, утопающая в грязи. Мэллори рефлекторно потянулась к нему. Её пальцы, испачканные в земле, коснулись его щеки, и он почувствовал их холод сквозь слой липкого грима из пыли. Она стирала грязь с его лица рукавом своей дорогой куртки с заботой матери, а вторую рефлекторно положила на его грудь, согревая ладонью. Сейчас, под действием адреналинового отката, он неосознанно прощал ей всё: и ту бешеную гонку, и это падение, и свой страх перед браслетом. Её глаза в этот миг сверкали так ярко, что Биллу стало не по себе. Он понял. Сейчас она творила то, что было строжайше запрещено в её стерильном мире. Она была собой.

В памяти всплыл голос её отца — сухой, режущий: «Белый дресс-код, Мэллори». Но сейчас образ безупречной, ледяной мисс Эйлер рассыпался. Перед ним была девочка-подросток со спутанными волосами, которая впервые избежала строжайших правил, и эта её радость — первобытная, искренняя — заражала его, как чума.

Из груди Билла вырвался надтреснутый звук. Сначала это было похоже на тихий смешок, но через мгновение он перерос в полноценный смех. Мэллори чувствовала рукой, которой вцепилась в его курку, как мужская грудь вибрирует, и слышала бархатный, совершенно другой смех. Искренний. Он смеялся над абсурдностью, над испачканной кожей куртки, за которую раньше дрожали стилисты, и над тем, как нелепо они оба сейчас выглядели.

— Мэллори, ты абсолютно больная, — выдохнул Билл сквозь смех. В этом слове не было злобы или желания задеть — только оглушительный, парализующий шок. Он моргнул, всё еще не веря, что эта кошмарная погоня, от которой у него до сих пор саднило в груди, окончилась так... Позитивно. Глядя на её испачканное лицо и слушая этот звонкий, невозможный хохот, Билл чувствовал, как земля уходит у него из-под ног.

— Может быть, — ответила девушка. — Но я давно так не веселилась.

— Заметно, — мягко прошептал Билл, смотря на неё в упор. Она выглядела непривычно открыто. Улыбка и блестящие глаза как ни странно украшали её вечно мрачное лицо. Он перестал видеть в ней преступника или гениального манипулятора: перед ним была просто девочка, чья искренняя, почти детская радость пробивала его защиту.

Смех постепенно затихал, оставляя их в густой, наэлектризованной тишине. Билл замер, всё еще чувствуя её пальцы на своем лице. Мэллори перестала смеяться. Её рука замерла у его губ, а взгляд стал совсем немного тяжелее. Воздух между ними задрожал, пропитанный запахом дождя и близости. Она была так рядом, что он видел каждую ворсинку на её ресницах, и в этом моменте, среди грязи, вдруг вспыхнуло нечто такое, от чего браслет на руке показался не кандалами, а единственной нитью, связывающей его с Мэллори и с жизнью, которую она дарила ему.

Девушка не отстранялась. Она смотрела на его губы, и в её зрачках отражалось всё то безумие, которое они только что разделили. Билл завороженно следил за её дыханием, чувствуя, как внутри него закипает странная, темная смесь из благодарности и ярости. Логика, твердившая о поводке и похищении, трусливо замолкла, вытесненная пьянящим дурманом момента.

Грязь была повсюду, она затекала за воротник кожаной куртки, но это ощущалось странно правильно. Его взгляд приклеился к её губам — влажным, приоткрытым, всё еще хранившим отзвук смеха. В голове пульсировала только одна мысль: он хотел стереть эту дистанцию, хотел присвоить себе эту редкую, настоящую Мэллори, пока она снова не превратилась в ледяную статую.

Сердце девушки колотилось так сильно, что он чувствовал эти толчки даже сквозь слои мокрой одежды. Её рука, перепачканная в черноземе, продолжала механически проходиться по его щеке, оставляя темные мазки.

Рассудок окончательно сдался перед этим диким, животным желанием коснуться её, доказать себе, что он всё еще может брать то, что хочет, вопреки любым запретам. И Билл не стал ждать. Он перехватил её запястье — пальцы скользнули по мокрой коже, но он сжал их крепче, фиксируя её руку на своей щеке. Другой ладонью он накрыл её затылок, безжалостно запуская пальцы в спутанные, влажные волосы, притягивая к себе. В этом движении не было вопроса, только жадное требование.

Поцелуй случился мгновенно. Он был нежным по своей сути, но сокрушительным по подаче. Билл коснулся её губ — мягких, горячих, испачканных сахаром клубники. Это было похоже на первый глоток ледяного воздуха после долгого удушья. Он чувствовал, как её дыхание прерывается, как она замирает под ним, впитывая этот жест, который был интимнее всего, что происходило между ними в спальнях и подвалах. Его губы медленно, почти мучительно пробовали её на вкус, стирая грань между грязью снаружи и тем теплом, которое они делили сейчас.

По руке все ещё набатом била пульсация браслета, всё еще отдававшаяся фантомным зудом в костях. Он помнил каждый свой унизительный шаг по этой тропе, помнил, как послушно сокращал дистанцию по её немому приказу. Злость, которую он так старательно топил в шампанском, вспыхнула с новой силой, требуя реванша. Сейчас, когда его пальцы до боли впились в её затылок, он физически ощущал, как контроль перетекает к нему. Это была его территория. Его ритм. Билл почти с победной гордостью думал о том, что сейчас Мэллори так же беспомощна перед его порывом, как он был беспомощен перед её технологичным поводком. Он хотел, чтобы она задохнулась от этого напора, чтобы она почувствовала: за этой грязной курткой и сбитым дыханием всё еще скрывается сила человека, который может подчиняться коду, но никогда не подчинится ей самой. Это был поцелуй-отмщение, горький и властный, превращающий их общую грязь в его личное поле боя.

Мэллори подалась навстречу, её пальцы впились в его плечи, комкая мокрую кожу косухи. В этой тишине, нарушаемой только шелестом голых ветвей, время схлопнулось.

— С днём Влюбленных, Билл, — выдохнула она прямо ему в губы, когда он на секунду отстранился, чтобы коснуться лбом её лба. Голос её дрожал, наполовину от холода, наполовину от восторга.

Билл открыл глаза, все еще приникал к её губам. Четырнадцатое. День святого Валентина в этом богом забытом лесу, среди костей военной истории и липкой грязи. Он посмотрел на ее закрытые глаза и почувствовал, как внутри что-то окончательно рвется. Они праздновали свой праздник так, как и заслуживали — в грязи, на привязи, но с этим пугающе живым жаром друг друга.

Мэллори остановилась. Она отдалилась, широкими глазами глядя на Билла. Её руки дрожали на его плечах от избытка энергии.

***

Сумерки опускались на Даммсмюле тяжелым, сизым бархатом. Воздух стал плотным, влажным, но здесь, на пледе, расстеленном поверх жухлой травы, время словно зациклилось в одной бесконечной, сонной минуте.

Они допивали шампанское прямо из бутылки, передавая её друг другу, как единственную ценность в этом заброшенном мире. Билл полулежал, опершись на локти, его веки отяжелели от смеси алкоголя и пережитого днем стресса. Всё, что пугало его еще час назад — и браслет, и безумные речи Мэллори, и погоня, которую она устроила — теперь подернулось мягкой хмельной дымкой.

Мэллори сидела рядом, обняв колени. Её статная осанка наконец-то дала слабину: плечи опустились, а в расслабленном лице отражался лишь умирающий свет неба. Она смотрела на темную гладь озера лишенным тревоги взглядом.

Это был странный покой двух людей, запертых в стеклянном шаре своих инородных, запутанных, но глубоких отношений. Билл чувствовал приятную ватность в ногах и тупую, ленивую уверенность в том, что сейчас ему не нужно никуда бежать.

Где-то в глубине леса ухнула сова, и Билл едва заметно улыбнулся, прикрывая глаза.

— Мэллори? — его голос, лишенный напускной интонации, прозвучал низко и с пьяной развязностью, которую он перестал контролировать.

— М-м? — она отозвалась не сразу, вяло перебирая пальцами складки пледа.

Билл с трудом повернул голову, всматриваясь в её профиль. В этом свете она казалась ему призраком, созданным из теней, запаха клубники и запредельной красоты.

— Кто мы друг другу? — он заставил себя произнести это, хотя язык казался неповоротливым.

Мэллори медленно повернулась к нему. Её зрачки, расширенные до предела, поглотили радужку, делая взгляд почти черным. Она слабо улыбнулась — не той своей привычной, ледяной улыбкой, а очень растерянно, не в силах отвести глаз. В этом обманчивом свете луны Билл казался ей неземным созданием. Опьянение лишило его лицо привычной настороженности, оставив лишь пугающую, почти болезненную красоту: резкие скулы, влажный блеск приоткрытых губ и покачивающиеся от ветра пряди черных волос. Он выглядел как падший ангел — хрупкий, изломанный и такой невероятно красивый. Этот прекрасный образ только усиливал ее стук сердца от столь личного вопроса, от начала тяжелой темы, которую Билл поднял сам: «Кто мы?».

— Какой-то слишком трудный вопрос для столь спокойного вечера, Билл. Может, не будешь портить момент своей рефлексией?

— Ответь, — он нащупал её ладонь, испачканную в уже подсохшей грязи, и сжал её пальцы — требовательно. — Ты же любишь составлять графики, отчеты... Ты выучила мои слабости, мой график сна, мои страхи. Так сформулируй это. Кем ты меня считаешь?

Мэллори замолчала. Билл слышал, как она делает вдох — глубокий, неровный. В этой тишине он физически ощущал, как рушится её броня.

— Я... Я и сама не знаю, — выдохнула она, и в этом признании было больше правды, чем во всем, что она говорила ему раньше. — Знаю только, что ты — нечто чрезвычайно важное для меня. Слишком важное, чтобы позволить тебе существовать где-то еще, кроме как здесь.

— И ты правда... — он запнулся, чувствуя, как внутри всё сжимается от горькой иронии. — Ты правда любишь? Любишь меня, как это бывает у нормальных людей?

Мэллори посмотрела на него с тенью недоверия, словно проверяя, не издевается ли он. Но лицо Билла было серьезным в своей хмельной искренности. Она осторожно коснулась его щеки, стирая невидимую пылинку.

— А ты, Билл? — прошептала она, склоняясь ниже и ловко уклоняясь от вопроса. — После всего... После подвала, после этого браслета. Кем ты меня считаешь?

Билл закрыл глаза. В голове проплыли кадры: холодный бетон, её лицо в свете ламп, вкус клубничного сока и сегодняшний бег по лесу, окончившийся поцелуем. Он глубоко вздохнул.

— Ты — моё проклятие, Мэллори, — низкий, расслабленный говор. — Я не понимаю, откуда ты свалилась на мою голову и за какие грехи мне это досталось. Но... — его губы приоткрывались и закрывались, словно не было слов, которые помогли бы ему описать то, что он ощущал.

— Но?... — опасливо прошептала девушка.

— Но когда ты уходишь, я чувствую себя пустым, — он распахнул глаза и посмотрел на неё с пугающей прямотой. — Моя жизнь стала бессмысленной без твоих приказов, без твоего взгляда... — он зажмурился от слабой боли в голове и тяжелых слов. Выдохнул так, словно наконец сдался: — Без тебя. Кажется, я был пуст всегда за годы на сцене, и просто ждал, что кто-то остановит все это. — он криво усмехнулся, глядя на свои грязные руки. — Ты не просто забрала мою жизнь, Мэллори. Ты избавила меня от неё. И вот, что пугает меня больше всего — то, что в глубине души я не хочу ничего менять.

Он замолчал, чувствуя, как признание оседает на губах привкусом поражения. В этот момент он не лгал. Он действительно больше не знал, как жить, если за ним перестанут следить её холодные, жестокие, но любящие глаза.

Мэллори слушала его, почти не дыша, боясь пошевелить даже кончиком пальца, чтобы не разрушить этот хрупкий, пропитанный алкоголем и честностью момент. Внутри неё разливался обжигающий восторг, граничащий с экстазом: она знала, что сейчас в Билле говорит шампанское, что его рецепторы выжжены «розовой пылью», а эмоции гипертрофированы, но это не имело значения. Для неё эти слова стали коронацией. Она смотрела на него — грязного, сломленного, признающего свою полную, рабскую зависимость от её присутствия — и чувствовала себя автором, который наконец-то вдохнул жизнь в своё творение. Это была та самая безупречная гармония, о которой она грезила: его мир сузился до размеров её ладони, и он сам, по доброй воле, закрыл за собой замок.

— Я надеялась, что ты это скажешь, — прошептала она, и её голос дрогнул от с трудом подавляемого бешеного стука сердца. — Ты просто наконец-то перестал врать себе, Билл. Весь твой блеск, все эти залы и крики... Это было лишь долгим, изматывающим предисловием к этому моменту в грязи. Когда я устроилась к вам, я не ожидала увидеть тебя настолько несчастным. Ты ведь сам этого хотел, разве нет? Чтобы шоу наконец закончилось. Чтобы кто-то пришел и просто выключил свет в этом огромном зале, оставив тебя в тишине. Со мной.

Его лицо едва выражало заинтересованность, и она поняла, что Билл очень пьян. Девушка поднялась, чувствуя, как холодный вечерний воздух пробирается под куртку, и протянула ему руку.

— Идем, хватит с нас. Становится слишком холодно.

Билл вяло посмотрел на её ладонь, махнув головой в немом согласии.

— Пора домой.

***

Мэллори вела машину, вглядываясь в пустую трассу сквозь пелену пьяного марева. Её лицо казалось вялой маской, лишенной привычного тонуса: губы были приоткрыты, а руки на руле едва заметно дрожали. Это была дрожь пополам: от выпитого шампанского и от того откровенного разговора в сумерках, где каждое слово Билла теплом разливалось в её груди, заполняя старые пустоты. Она чувствовала себя почти всемогущей и в то же время пугающе уязвимой.

А он спал. Билл провалился в сладкий, беспробудный сон прямо на заднем сидении, едва они тронулись с места. Мэллори мельком взглянула в зеркало заднего вида: он выглядел таким беззащитным, убаюканный накопленной усталостью и спиртом. Она не стала снова нагружать его организм успокоительным — ей хотелось, чтобы всё было по-настоящему. Чтобы он спал, потому что доверял ей.

Когда колеса мягко прохрустели по гравию у дома, Мэллори решила не будить Билла. Достав телефон, она дрожащими пальцами увеличила радиус допустимой дистанции до пятидесяти метров. Она не могла допустить, чтобы спящий парень ненароком получил удар током, пока она будет в доме приводить себя в порядок. Ей хотелось продлить его спокойствие в знак благодарности за всё те слова, что он доверил ей.

Однако, едва она переступила порог, тишина дома встретила её не уютом, а резким запахом хлорки и дешевых моющих средств. Мэллори нахмурилась, столкнувшись в холле с Ханной — женщиной в сером фартуке, которая как раз собирала пакеты с мусором.

— Вы, что, еще здесь? — развязно, с легким оттенком раздражения спросила Мэллори. Алкоголь в крови требовал уединения, а не присутствия клининговой службы.

— Здравствуйте, фрау Вольф. Прошу прощения, уборка заняла больше времени, чем мы рассчитывали, но уже всё готово, — Ханна замялась, её голос звучал излишне официально, и в этой интонации Мэллори вдруг уловила что-то чужое. Тревожное. Предзнаменующее. — Мусор вынесен, постель заменена, только...

Ханна кивнула в сторону кухонного стола. Там, посреди стерильной, сияющей чистоты, резким пятном выделялся журнал с яркой обложкой, но потрепанный грязью и пылью.

— Во время мытья пола в зале я заметила, что одна половица неплотно прилегает к пазу. Под ней я нашла это. Решила, что вещь может быть важной.

Мир вокруг Мэллори мгновенно лишился звуков. Горло перехватило спазмом, а в животе образовался холодный, тяжелый ком. Она узнала этот журнал — она сама приносила его Биллу. Но тот факт, что вещь была тщательно спрятана, вызвала у неё приступ паники. Сердце, еще минуту назад бившееся в ритме недавнего поцелуя, пропустило удар, а затем зачастило — мелко, испуганно. Она еще не открыла журнал, но животный инстинкт уже кричал ей, что её сегодняшний день только что превратился в пепелище.

— Идите, — выдохнула она, не сводя глаз с находки. Её голос был едва слышным, сухим шелестом. — Оставьте всё. Я сама разберусь.

Едва дверь за клинингом закрылась, Мэллори медленно, словно подходя к заведенной бомбе, двинулась к столу. Она чувствовала, как пьяная эйфория испаряется, оставляя после себя только голый, липкий страх.

Мэллори не помнила, как её ноги подкосились, а коленные чашечки с глухим стуком встретились с холодным мрамором пола. Воздух на кухне вдруг стал густым и едким, словно его заменили ядовитым газом. Она сидела прямо на полу, привалившись спиной к ножке стула, и её пальцы, всё еще хранившие тепло рук Билла, судорожно впивались в края старого журнала.

Каждая страница была изуродована жирными, яростными росчерками черной пасты. Билл писал прямо поверх глянцевых фото, поверх собственных идеальных лиц из прошлой жизни, вскрывая бумагу острым пером так, словно вонзал его в саму Мэллори.

«Пытки, приказы, а затем её грязные касания — всё повторяется по кругу. Она думает, что дарит нежность, но для меня каждый её палец на моей коже — это след слизи. Из раза в раз я терплю это, чтобы не сдохнуть раньше времени».

Слово «грязные» ударило её под дых. Перед глазами вспыхнули сумерки в парке, их пальцы в черноземе, его нежный поцелуй... Она считала это сакральной чистотой, их общим секретом. Для него это было слизью.

Она перевернула страницу, и кровь начала медленно отливать от конечностей, оставляя после себя лишь ледяное онемение.

«Она снова курит траву, и я едва сдерживаю рвоту. Она тушила её об меня. Прямо об мою любимую тату, которое я набил, воздавая славу своей свободе. Я ненавижу её за это — за это чудовищное, спокойное самодовольство после всего, что она сотворила».

Мэллори зажмурилась, чувствуя, как внутри нарастает удушающий, липкий стыд. Сперва в голове зазвучал звоном крик Билла — самый первый, тот, которой он издал, когда сигарета уперлась в его кожу и оставила ожог.

Тут же в памяти всплыл её собственный тринадцатый день рождения, вскрытый замок её личного ящика и разъяренное лицо отца, читающего её записи о том, как она мечтает, чтобы он никогда не возвращался из командировок. Тогда она считала себя жертвой. Она верила, что её ненависть это справедливость, а его действия — тирания.

«Я не он, — пульсировало в висках. — Я ведь люблю Билла. Я дала ему всё».

Но буквы на бумаге кричали об обратном. Билл ненавидел её той же самой, чистой и беспощадной ненавистью, которой она когда-то ненавидела отца. Для него она была тем самым монстром в дорогом костюме, который ломает чужую волю просто потому, что может.

«Хочу умереть. Я сам пришел к ней сегодня после фильма, играя роль преданного парня. Она была отвратительна в своей уверенности, что я сломлен. Просто воспользовалась моим телом, как это делают с дешевыми проститутками, даже не потрудившись бросить жалостливое «прощай», когда уходила. Она не видит во мне человека — только дорогую игрушку. Пустая, жестокая женщина, которая никогда не станет для меня кем-то больше, чем безумной тварью».

Слезы обожгли глаза, но не принесли облегчения. Каждое слово в дневнике превращало их сегодняшний вечер на пледе в дешевый, гнусный спектакль. «Я пуст без тебя», — говорил он ей всего час назад. «Я не хочу ничего менять».

Манипулятор. Профессиональный лжец. Он не «влюблялся» в её заботу — он дрессировал её, усыплял бдительность, пока внутри него зрела черная, расчетливая стратегия побега. Эйфория Мэллори обернулась жуткой, смертельной агонией. Он никогда не был её. Он просто ждал момента, чтобы воткнуть нож в спину.

А затем она дошла до последней записи.

«Я смог. Я написал Тому. Schloss... Кажется, Мэллори забыла о двойном значении этого слова. Замок — это не только дворец. Это затвор, который я скоро спущу. Мой брат найдет меня. Он вырвет меня из рук этого монстра, и я забуду её лицо как затянувшийся кошмар. Она умрет для меня».

Журнал выпал из её ослабевших рук. Сегодня в Даммсмюле, среди руин старого замка — их Schloss, — она видела в этом слове символ счастья, нежности и их общего убежища от всего мира. Она верила, что камни этого места стали свидетелями их искренности. Но для Билла «Schloss» было лишь криком о помощи. Пока она плавилась от его признаний, он расчетливо использовал это слово как код для Тома, превращая их самый интимный момент в стратегическую метку на карте для своего спасения. Он не разделял с ней вечность — он просто замерял расстояние до свободы, используя её же романтические жесты как идеальное прикрытие. Эта мысль окончательно выжгла в ней остатки человечности.

<Мэллори издала странный, горловой звук — не то крик, не то подавленный всхлип. Руки дрожали так сильно, что она не могла подняться. Вся её любовь, всё её «спасение» были для него лишь затянувшейся пыткой. Она была для него монстром.

В этот миг что-то внутри Мэллори окончательно перегорело. Жалость к себе сменилась ледяным, отчаянным пониманием: она не может быть «доброй». Доброта делает её уязвимой для его предательства. Если он хочет видеть в ней чудовище — она станет им. Она станет им прямо сейчас, потому что боль от его лжи была невыносимее, чем любая жестокость.

Она медленно поднялась с пола, вытирая лицо тыльной стороной ладони. Глаза, еще недавно сиявшие от счастья, стали мертвыми и пустыми. Достав из кармана грязной куртки телефон, она сжала его так, что корпус заскрипел.

Звук открывающейся двери разрезал гробовую тишину холла, как нож. Билл вошел небрежной, слегка пошатывающейся походкой: он всё еще был во власти того золотистого марева, которое окутало их в Даммсмюле. Сонный, расслабленный, он щурился от яркого электрического света, который после сумерек парка казался беспощадным.

— Я не нашел тебя в машине, Мэллори. Ты тут? — пьяно протянул он, и в его голосе проскользнула несвойственная ему мягкость. Он всё еще чувствовал языке вкус шампанского, душистого воздуха парка и губ Мэллори.

Билл проморгался, ожидая увидеть её улыбку, но ответа не последовало. Он ступил на кухню и застыл на месте. Мэллори сидела за столом — прямая, словно позвоночник ей заменили ледяным стержнем, с застывшим лицом-маской. Её взгляд был не просто холодным, он был пустым, выжженным изнутри. А перед ней, подрагивая в свете ламп, лежал открытый журнал.

В ту же секунду мир Билла разбился вдребезги. Испуг не просто пришел — он парализовал его, сковав легкие ледяными цепями. Кровь зашумела в ушах, вымывая остатки хмеля. Это был животный ужас человека, который понял, что его приговор только что был подписан его собственной рукой. Чувство вины вперемешку с осознанием фатальной ошибки сдавило горло.

— Знаешь, — начала она, и её голос был пугающе тихим, лишенным всяких эмоций, — Я сегодня правда решила, что ты начинаешь впускать меня в свой мир. Я совсем забыла обо всем. О том, к каким правилам игры мы с тобой привыкли.

— Мэллори, послушай... — его голос надломился. В нем вспыхнуло отчаянное, почти детское желание оправдаться, загладить, перекрыть этот кошмар новой ложью, которая сейчас казалась ему правдой.

Но Мэллори не дала ему договорить. Она резко встала из-за стола, и этот порывистый яростный жест заставил Билла вжаться в стену. Он смотрел на неё в ужасе, видя, как под её идеальной кожей пульсирует злость и обида.

— «Грязные касания», «Монстр», «Она умрет для меня», — она чеканила каждое слово, и каждое из них было как удар плети. — Потрясающий слог, Билл. Куда выразительнее и честнее, чем то дерьмо, которое ты шептал мне на пледе.

— Дай мне объясниться, — едва слышно выпалил он, делая шаг вперед, его руки дрожали. — Эти записи старые. Я не врал тебе, — он заглянул в её глаза, и все его естество задрожало в сильном, необходимом желании: найти в её лице ту девушку, которая смеялась в грязи. — Клянусь, я...

— Заткнись! — сорвалась на крик.

Она выглядела как существо, чей внутренний каркас только что лопнул, не выдержав давления: её лицо превратилось в живой хаос, в котором ярость билась в конвульсиях вместе с захлебывающейся обидой. Мэллори едва сдерживала слезы, которые душили её, обжигая горло. Громкое, сладкое «я не врал» резало её по живому — она видела в этом лишь новую, еще более искусную манипуляцию. Он он хотел использовать её любовь как отмычку к замку. Она чувствовала себя не просто преданной — она чувствовала себя уничтоженной.

— Пожалуйста, Мэллори, не делай этого, — прошептал Билл, видя, как она медленно достает телефон. — Мы же только что... Мы же были...

Мэллори посмотрела на него в последний раз — взглядом, в котором любовь агонизировала под гнетом ненависти. Она боялась. Боялась, что если он скажет еще хоть слово, она сдастся. Нажмет «отмена», бросится к нему и позволит ему лгать себе вечно. И именно этот страх перед собственной слабостью заставил её палец нажать на кнопку.

Удар в сто киловольт прошил тело Билла мгновенно. Больше не было предупреждающей вибрации, не было расстояния — не было погони и смеха. Его выгнуло неестественной дугой. Крик застрял в горле, превращая красивое, расслабленное лицо в маску заледеневшего ужаса и боли. Мышцы сократились с такой силой, что послышался сухой хруст — суставы протестовали против электрического шторма, бушующего в венах.

Через секунду напряжение исчезло, и Билл рухнул на кафельный пол. Это не было похоже на падение человека. Это было падение безжизненного объекта. Глухой, тяжелый стук его затылка о камень отозвался в груди Мэллори физической тошнотой.

Тишина, воцарившаяся в кухне, была страшнее самого разряда.

Мэллори тут же рухнула рядом с ним. В глазах мутнело от подступающей истерики. Она зарыдала — громко, страшно, содрогаясь всем телом. Девушка схватила его голову, прижимая к своей груди, пачкая лицо остатками грязи из Даммсмюле.

— Прости меня, — шептала она в его спутанные волосы, чувствуя слезы, уже дошедшие до подбородка. Билл был без сознания, и это давало ей возможность прожить свою слабость. — Прости...

Она извинялась не за боль. Она извинялась за то, что у неё не осталось другого выхода. Она не могла иначе. В её мире любовь была неотделима от обладания, а обладание — от боли.

Мэллори посмотрела на свои дрожащие руки и сжала их в кулаки так, что ногти вошли в ладони.

«Будь холодной. Будь сильнее его», — приказывала она себе, чувствуя, как внутри тут же закипает притянутая злость на него, на его предательство, и на себя — за ту минутную уязвимость, которая едва не стоила ей власти.

Она медленно поднялась, вытирая лицо тыльной стороной ладони. Иллюзии счастливого праздника окончательно растворились. Мэллори посмотрела на обмякшее тело Билла, и в её взгляде больше не было ни капли той нежности, что плавила её в Даммсмюле. Осталась только удушающая, математическая решимость.

Её эмоции — эта человеческая боль, эта жгучая обида преданной женщины — не сделали её слабее. Напротив, они стали топливом для её жестокости. Она поняла: доверие — это системная ошибка. И она больше её не совершит.

Мэллори наклонилась над Биллом, и её голос, лишенный всякого выражения, прозвучал в мертвой тишине кухни как приговор.

— Ты хотел, чтобы наступила лечащая тишина, Билл? Что ж, я тебя услышала.

Она схватила его за воротник кожаной куртки и с пугающей, механической силой поволокла его в прачечную, в сторону подвальной двери. Она не просто возвращала его в клетку. Она давала их отношениям очередной шанс. Давала его себе.

— Вернемся к началу, — прошептала она в темноту, остановившись, чтобы перевести дыхание. — Попробуем снова, Билл. Только на этот раз я постараюсь лучше.