Белое платье
Глаза были распахнуты широко, но Мэллори едва различала, где находится. Она попыталась повернуть голову: мышцы шеи превратились в застывший бетон. Ужас сдавил её горло, парализуя остатки воли, и каждый вдох ощущался так, словно она пыталась дышать через толстый слой сырой земли.
Тень.
Над ней возвышалось нечто, не имеющее лица, но обладающее весом целой горы. Очертания расплывались, как пятно краски в грязной воде, всепоглощающие и вязкие, как болотная трясина. Мэллори узнала это место по запаху старой бумаги и хлорки. Её детская спальня. Серая постель, шкаф с книгами, выстроенными по росту, как солдаты. Ни одной игрушки. Ни одного свидетельства того, что здесь жил ребенок. Мэллори даже помнила, какой это был день — на ней было то самое платье. Снежно-белое, с накрахмаленным воротничком, который впивался в горло, словно картонная удавка. В то утро она вышла во двор без разрешения родителей. Она всего лишь хотела дотронуться до жука на камне, но земля под ногами оказалась предательски влажной. Она упала. И теперь на всем теле были брызги из грязевой лужи, а на безупречном подоле расплывалось бурое пятно — её личный смертный приговор.
Ей было четыре. Это была старая, запылившаяся паника, которая годами ждала своего часа под кожей.
Тень пахла тяжелым отцовским парфюмом, несвежим потом и принуждением. От неё, пульсируя, тянулись гниющие серые жгуты — мертвые корни, жаждущие тепла. Они медленно обволакивали её маленькое тело, окольцовывали шею короткими, удушающими петлями «заботы». Они стаскивали с неё следы грязи, оставляя на коже красные потертости. Тень вдавливала её в пол, словно желала превратить в крупицу кафеля, в часть интерьера, которую можно контролировать и протирать от пыли.
Она хотела плакать, но внутри сработал старый предохранитель: «Отец велел держать слезы в себе». Острый, как хирургическая игла, конец корня уперся ей в спину. Он не просто давил — он ввинчивался в позвоночник, пока ткани её плоти не треснули с сухим звуком рвущейся бумаги. Мэллори посмотрела на свой живот и увидела, как из-под кожи и ткани её испачканного белого платья выползают черные тошнотворные отростки. Тень не просто связывала её — она проросла сквозь её детские органы, замещая её кровь своей гнилью.
Она открыла рот, готовая выпустить детский, ломающий ребра рев, и тогда Тень выпустила последний корень. Он впился прямо в её глотку, затыкая её изнутри, как кляп. Серые, склизкие жгуты скользили по её предплечьям, ощупывая каждый сантиметр кожи с пугающей, брезгливой тщательностью.
— Чистота — это твоя единственная ценность, — пророкотал мертвый голос в её черепе. — Ни одной царапины. Ни капли грязи. Твоя кожа должна быть идеальной.
Мэллори замерла, позволяя гнили проникать глубже.
Как сделать так, что бы ребенок случайно не вдохнул яд? Оградить от возможности дышать. Это было первым, чему её научила жизнь. Она ещё не знала таблицу умножения, но была наделена самым важным знанием: любовь — это когда человек делает все, чтобы защитить твою чистоту. Папа любил её. Он доказывал это каждым запертым замком, каждым вырванным листом из дневника, каждой минутой удушающего взгляда. Мэллори погибала, её органы превращались в серый прах под давлением этих корней, но в глубине угасающего сознания пульсировала благодарность. Если ей больно — значит, она важна.
Она научилась находить в этой агонии уют. Теплота корней, разрывающих ткани, казалась ей единственным истинным теплом, которое может дать один человек другому. Она не знала другой заботы, кроме этой — инвазивной, стирающей личность, лишающей голоса.
Но корни давили. Органы выплеснулись, словно пуховая набивка старой куклы, которую слишком сильно сжали в кулаке. Жизнь вытекала из неё вязким, бесцветным киселем, и в этот момент в её детских глазах что-то окончательно перегорело.
Она поняла: если она останется «чистой», то просто сгниет. Если будет послушной, её доедят эти корни.
Время рвануло вперед, как перемотанная пленка. Мэллори увидела себя подростком — она стояла перед зеркалом в отцовском доме, но в руках у неё был не учебник, а сигарета. Тень отца за её спиной бесновалась, пытаясь вырвать тлеющую сигарету своими гнилыми жгутами, но Мэллори лишь холодно улыбалась. Она медленно, глядя себе в глаза в зеркале, потушила сигарету о плечо, не шелохнувшись.
— Моя кожа — моя собственность, — прошептала она, и её голос впервые прозвучал громче, чем рокот Тени.
Она выбрала этот путь как единственный способ не сойти с ума: возглавить разрушение, вместо того чтобы быть разрушенной.
И вот тогда, на пепелище спальни, из розового тумана начал проступать Он.
Пробудилась в прекрасном, искаженном мире. Мэллори посмотрела на него уже взрослыми, хищными глазами. Это всё ещё была её комната, но теперь вместо воздуха в ней летала едкая розовая взвесь блесток, мутящая разум. Мэллори вновь сидела на полу, но теперь её тело было взрослым, податливым, в черной одежде, а волосы — распущенными, тяжелым шелком падающими на плечи.
Посреди комнаты возвышалась Фигура. Она была так же высока, как Тень, но если Тень была хаосом, то Фигура была её высшим порядком. К ней были пригвождены серебряные провода — они присоединялись к белому гладкому торсу. Внутри них переливалось живое электричество, сияющее и беспощадное.
Эти провода тянулись от рук Мэллори. Она видела, как тонкие нити вживлены прямо под её ногти, соединяя её нервную систему с этим божеством. От Фигуры исходила всепоглощающая мощь, чистейший дух падшего ангела, но этот Бог был её марионеткой.
Мэллори дернула за нить.
Фигура вздрогнула, обретая силу через её приказ. Тяжелая ладонь в черной перчатке опустилась на голову Мэллори, фиксируя её, заставляя смотреть снизу вверх. Серебряные нити окутали её, заменяя собой трухлявые корни отца. Те были гнилыми и пахли смертью, а эти — награждали её небесным наслаждением. Провода стянули оба её бедра, впились в запястья, пуская по венам раскаленный ток.
Это было её торжество. Она была жертвой собственного выбора. Она сама натравила своего Бога на себя, заставляя его сжимать её горло именно так, как ей хотелось.
Мэллори не могла пошевелиться, но на её губах застыла улыбка блаженного безумца. Она чувствовала, как электричество Билла выжигает в ней остатки серой отцовской гнили. Провод лег на её грудь, покалывая кожу, и сердце забилось в дикой, захлебывающейся тахикардии.
***
И тогда Мэллори наконец проснулась по настоящему.
Рванный резкий вдох разрезал её грудную клетку, и она не смогла вдохнуть полными легкими. Что-то тяжелое было навалено на её ребра, сжимало их, едва не ломая.
Она открыла глаза. Воспоминания о вчерашнем дне ударили ей в голову — словно Билл пел ей «Für Immer Jetzt» только что, а его наплечники, светящиеся белизной, все еще вдавливали ее в пол.
Она оглядела свое тело, и последняя мысль оказалась правдой — Билл все еще лежал на ней, пластиковые рубцы костюма впились в её кожу. Мэллори посмотрела на его лицо, спокойное и бледное, расслабленно приласканное на её груди. Сердце заболело от страха. Его дыхания не был слышно. Она задрожала, тошнота подступила к горлу с ужасным, кричащим вопросом: «Жив ли ты?».
— Билл... — поврежденные стенки глотки дали о себе знать. Вчера она кричала, не щадя голоса, а сейчас не могла вымолвить и одного слова.
Она вытащила руки из-под туловища парня, и конечности завибрировали от боли и ломоты. Опустила руки на его плечи и постаралась вздернуть его. Её живот прогнулся вглубь от тяжести мужского тела, и девушка крепко сжала веки, чтобы не взвыть. Приложила все усилия, чтобы скинуть с себя Билла, но тонкие запястья лишь трещали от слабости.
— Проснись, — шептала дрожащими губами. Ей казалось, что она лежит под трупом. — Пожалуйста, Билл!
Мэллори рванулась еще раз, игнорируя вспышки боли в затекших мышцах, и Билл наконец качнулся. Его голова, тяжелая и безвольная, соскользнула с её груди вбок, но затем — ничего. Она замерла, глядя на его сомкнутые веки.
Ни вдоха. Ни движения.
Вольф попыталась прислушаться к поверхности его костюма своей грудью, чтобы понять, бьется ли его сердце, но слышала лишь собственный бешеный пульс. Паника, холодная и липкая, парализовала её. Она схватила рукой его голову, давя на макушку и пытаясь привести его в чувства.
— Открой глаза! — кричала она. Его веки дрогнули. Сначала это было похоже на едва заметный нервный тик, но затем последовал судорожный вдох. Билл резко выгнулся, словно его ударило током — тем самым током из её видений. Его грудная клетка под пластиком со свистом втянула воздух, и он распахнул глаза.
В них не было ни капли сознания. Только расширенные, абсолютно черные зрачки, в которых отражались серые сумерки комнаты.
— Встань, прошу тебя, — лепетала она, едва находя силы на голос.
Он тяжело приподнялся. Оголенное тело Мэллори забилось в быстрых движениях — она наконец глубоко задышала, когда парень поднялся с ее грудной клетки. Его руки, всё еще скованные жесткими перчатками, слабо заскребли по полу, пытаясь найти опору и подняться с девушки. Качаясь, он отполз и сел сбоку, давая ей свободу движений. Мэллори смогла высвободиться из-под его веса и приподнялась на локтях.
Билл попытался сфокусировать взгляд на девушке, и его захлестнул ужас — её плоть была покрыта красными воспаленными отпечатками от его тяжелого костюма, который покоился поверх неё все эти часы и оставил уродливый узор из вчерашнего безумия.
Её трясло. Каждое движение отдавалось в теле тысячами раскаленных игл — кровь наконец пошла в затекшие конечности. Но когда она проследила за взглядом Билла и посмотрела на себя, к физической боли примешалось нечто гораздо более невыносимое.
Смущение. Жгучее, почти постыдное. Сейчас она была избитой голой девчонкой на полу, раскрашенной синяками, которые оставил Идол. Эта беззащитность была для неё страшнее, чем удушье. Справа от неё лежала черная рубашка — порванная, с нитками, висящими с поврежденных швов. Мэллори, неловко сжавшись и избегая его взгляда, прижала к себе одежду, пытаясь спрятать своё уязвленное обнаженное тело.
Билл смотрел на неё, и его непонимающие, расширенные глаза начали наполняться слезами. Это были слезы бессилия и шока. Он хотел дотронуться до красных полос на её плече, но его рука, одетая в кожаную митенку, застыла в воздухе, крупно дрожа. Он не мог вымолвить ни слова — горло выдало лишь сухой, судорожный всхлип, но в этом звуке, в этом испуганном, прерывающемся дыхании было больше обеспокоенности, чем в любом «мне жаль».
Мэллори видела, как после всхлипа лицо парня исказилось от боли. Он прижал руку к ребрам, туда, где костюм давил его слишком сильно, и его лицо стало еще бледнее, если это вообще было возможно.
— Мне... Больно, — выдохнул он, и в его глазах промелькнуло узнавание. В этом взгляде была такая детская, голая беспомощность, что сердце Мэллори, привыкшее к контролю, на секунду пропустило удар. Его руки стали судорожно гулять по спине, ища застежки, но конструкция костюма была слишком трудной для его ослабленной моторики. Он чувствовал, что задохнется, если не выберется из этой белой пластиковой клетки.
Женское тело дрожало, но Мэллори закрыла глаза на собственную боль, чтобы избавить от неё Билла. Она подползла к нему и села сзади.
— Знаю, — прошептала она, и её рука, всё еще дрожащая, коснулась его спутанных волос на затылке.
Билл вздрогнул. Его тело всё еще было в режиме атаки, и это мягкое касание отозвалось в нем коротким замыканием. Он качнул головой назад, не из нежности, а от изнеможения — его шея просто больше не держала голову. Прижимался к её ладони, словно ища в ней спасение от того ада, который они оба пережили.
Мэллори возилась с застежками, её ногти срывались с пластика, а зубы стучали от холода. Когда наплечники наконец рухнули на пол с тяжелым мертвым стуком, Билл согнулся пополам, хватая ртом воздух. Распаренная кожа резко встретила морозность воздуха. Теплые женские руки все ещё покоились на его спине, а затем мягко обвили торс. Мэллори прислонилась к его спине щекой, обнимая не крепкой хваткой, пытаясь согреться и заглушить дрожь в коленях.
Ее бледные ладони показались на груди Билла, и он накрыл их своими руками — его кожа была обжигающе горячей после герметичного жара костюма. Мэллори прижималась к его лопаткам, и по щеке поползла одинокая слеза. Капля спустилась к её скуле, а затем осторожно переплыла на спину Билла, оставляя влажный след.
Между ними повисла самая тяжелая тишина. Не было динамиков, не было музыки. Билл облизал пересохшие, потрескавшиеся губы и посмотрел на разбросанные вокруг обломки дисков.
— Мы... Мы всё сломали? — тихо спросил он, и в его голосе впервые прозвучало неловкое стеснение. Он вспомнил. Вспомнил всё: и как вжимал её в стол, и как выкрикивал сценические речи, которые больше походили на проклятия. Вспомнил, как пыльцы обвивали её волосы и тонкую шею. В животе скрутило.
Мэллори встала, убирая руки и высвобождая его из своих объятий.
— Да, — коротко ответила она. — Ты... Вчера ты сделал этот место ещё безумнее, чем мне хотелось.
— Я сильно напугал тебя? — он повернул голову к ней, и Мэллори увидела, как содрогаются его наконец лишенные покрова костюма плечи. Голая кожа торса, мягкий взгляд и вопрос, который сорвался с его губ чрезвычайно ласковым шепотом, заставил её вздрогнуть. Слишком интимно. Слишком лично. Мэллори ощутила, как тело покрывается мурашками — от макушки до пят. Она отвела взгляд, и на лице показалась обреченная, но искренняя улыбка.
— Нет, Билл. Это было неописуемо.
Билл смотрел на неё с удивлением: красные отпечатки на истерзанном измученном теле не состыковались с выражением абсолютной нежности и радости на её лице от воспоминаний. Его взгляд испепеляюще изучал её, пытаясь понять, в каком вообще она состоянии, и какие чувства полыхают за этим уставшим красивым лицом.
Смотря на него такого, ей стало тяжело дышать: сквозь судорогу в мышцах она поднялась на ноги, оставив рубашку на полу. Мир перед глазами качнулся, подернутый серой дымкой, и ей пришлось опереться о край стола, чтобы не рухнуть обратно. Когда она промогралась, поспешила выйти из комнаты, сказав Биллу ждать её.
Парень остался сидеть на полу, окруженный мертвым пластиком своего сценического костюма. Тишина после ухода Мэллори давила на перепонки, заполняя голову гулом вчерашних басов. Он посмотрел на свои ладони. Вокруг указательного пальца был обмотан жестоко вырванный женский волос. Эти руки не дрожали вчера — они творили безумие.
Его мутило. Но не только от химии, выжигающей остатки серотонина, а от жгучего, липкого чувства вины. Он помнил, с каким наслаждением сжимал её пряди. Как толкался в неё, сохраняя профессионализм своего вокала, как хрустели её позвонки под его напором.
Помнил, что в те моменты он не хотел быть спасенным. Он хотел, чтобы это длилось вечно.
«Я монстр», — подумал он, и тут же другая, более темная мысль отозвалась эхом: «Но ей это нравилось».
Он почувствовал дикую злость. На Тома, который так и не вытащил его отсюда. На мир, который его забыл. И на Мэллори — за то, что она единственная, кто видел его таким настоящим в своей сумасшествии. На то, что задача делать её радостнее стала приоритетом. Эта ярость была единственным, что давало ему силы не рассыпаться в пыль.
В руках билась ярость, но она воевала — воевала с чувством выполненного долга. С чувством, что он на своем месте.
Пока голова трещала от внутреннего конфликта, Билл потянулся к обрывку черной рубашки, который Мэллори бросила на пол. Поднес к лицу. Ткань пахла ею — смесью дорогих духов и того самого лихорадочного возбуждения. Он зажмурился, чувствуя, как внизу живота снова предательски тянет. Это было неправильно. Это было больно.
Но это насилие начинало казаться ему единственной формой близости, на которую он еще был способен.
***
2012 год, 11 февраля, Калифорния.
Дом Каулитцев, арендованный в Голливудских холмах, опустел. Том чувствовал себя в нем одиноким, чужим обывателем без Билла: роскошная вилла была так по душе брату, что Том не видел смысла в бесконечных комнатах без него. Даже сейчас, когда за кухонным столом сидел Ховард, Тому казалось, что он совершенно один.
— Нам нужно будет метнуться в Берлин, — надкусив холодный грибной пирог, сказал Кэмпбелл. — Скажешь, как будешь готов к перелету. Нужно начать с точки происшествия: с отеля Tresor.
— Понял, — выдохнул Том, отводя взгляд. Его руки были сцеплены на столе. Черные косицы на голове придавали ему дерзкую нотку даже в это очередное депрессивное утро.
— Что тебя тревожит?
Том поднял на него глаза.
— Я боюсь, что во всем этом нет никакого смысла. Я все еще не понимаю, где он и с кем. Жив он или нет. Я привык чувствовать Билла — знать, где он находится, что чувствует, плохо ему или хорошо. Сейчас внутри полный хаос.
— Том, от самобичевания ты только затруднишь мне расследование. Посмотри, — Ховард отложил ломтик пирога и открыл свой ноутбук. — Фонд, который мы открыли, все больше пополняется. Люди хотят вернуть Билла так же, как этого хочешь ты. После твоих слов в интервью фанаты словно сошли с ума: мне приходят письма от волонтеров, жаждущих сделать что угодно, чтобы помочь нам.
— Разве они что-то могут? — Том произнес это настолько поникшим тоном, что Ховард непроизвольно поморщился.
— Слушай. Конечно, пока что к нам не стучатся криминалисты из лучших агентств, но и текущее положение отлично. Мир знает, что что-то случилось. Деньги, которые мы получаем, помогут обойти любые частные регламенты и вскрыть то, что обычно скрыто под грифом «конфиденциально». Только посмотри, — Ховард развернул экран ноутбука к Тому. — Я не проверял уведомления со вчерашнего дня из-за завала, а когда прочел — обомлел. Вчера утром на счет поступило двести пятьдесят тысяч евро. Одной транзакцией. Ты понимаешь?
Том удивлённо нахмурил брови, вычитывая отправителя. Он не успел задать вопрос: «Кто?» — имя высветилось само, запульсировало, вынуждая его округлить глаза.
— Мэллори?... Двести пятьдесят тысяч?
В груди забилось сердце. Том судорожно подсчитывал, сколько это денег, и для простого пожертвования это было действительно много.
— Да. Ваш менеджер. Я сразу выяснил, что она довольно богата, но, судя по всему, она ещё и продала акции, доставшиеся ей от матери. Это серьезно.
Том не слышал его. Он вперил взгляд в примечание, которое Мэллори оставила вместе с переводом.
«Неофициальный фонд, Том, это хорошее решение. Мы с Йостом погрязли в бюрократии. Я и сама устала от формальностей, которые никоим образом не помогают. Я рада, что ты не стоишь на месте. Сделайте все, чтобы найти Билла. Если нужна будет отдельная помощь, звони мне».
Внутри всё неприятно заныло. Это было то самое чувство, которое возникало у Тома, когда Билл пытался скрыть от него температуру в детстве или молчал о важных секретах. Что-то в этом жесте Мэллори было слишком... Своевременным. Слишком чистым. Словно выбеленная хлоркой стена, за которой пытаются скрыть следы погрома.
— Это правда много, Ховард, но... Почему? — Том сбился с мыслей, и ему пришлось раздраженно вздохнуть и потереть лоб. — То есть, да, эти деньги сейчас же пойдут на разведку. Но тебе не кажется, что Мэллори слишком расщедрилась?
— Я понимаю твою паранойю, это часть твоего состояния сейчас. Но давай смотреть на факты как взрослые люди. — Ховард заговорил жестче: подозрительность Тома казалась ему сейчас иррациональной преградой. — Мэллори — это не теневой делец. Я видел таких сотни. Том, преступники — эгоисты. Они не отдают четверть миллиона на расследование собственного дела. Это контрпродуктивно. Если бы она была замешана, она бы сидела тихо и тратила эти деньги на адвокатов. Но её счета прозрачны, её связи понятны. Она встроена в систему, она на виду.
— Ты прав. Но тебя не смущает, что всё это выглядит слишком... Идеально? — Том сжал кулаки.
— Меня смущает, что у нас нет зацепок, — отрезал Ховард, захлопывая ноутбук. — А она дала нам ресурс. В моей работе «странно» — это не улика. А двести пятьдесят тысяч евро на счету фонда — это возможность работать дальше. Она наш лучший шанс, прими это.
Ховард говорил о фактах, и Том почувствовал, как логика, тяжелая и холодная, начинает медленно раздавливать его «близнецовое чутье». Он не имел права на подозрения, когда на кону стояла жизнь Билла: быть неблагодарным сейчас казалось почти преступлением против брата. Том сглотнул вязкий ком в горле и с силой зажмурился, насильно заталкивая свою паранойю в самый дальний угол сознания. Он заставил себя поверить в то, что Мэллори Вольф — их единственный спаситель.
Пусть мысль на вкус была как чистый абсурд.
«Я потрачу все силы, чтоб найти тебя, братец, — думал парень, окунаясь в себя. В переносице защипали слезы, но Том не был из людей, кто плачет. Его мысли стали тверже. — Найду. Чего бы это не стоило. Интересно... Как ты там?...»
2012 год, 11 февраля, пригород Берлина.
— Превосходно, — прошептала Мэллори, пока поила Билла водой из стакана. — Молодец. Ещё чуть-чуть, — они спустились вниз: он — все ещё одетый лишь наполовину, с липкой кожей и спутанными мыслями, она — в своем излюбленном халате. Путь по лестнице заставил голову Билла закружиться сильнее, а тошнота в животе выла от каждой порции воды, но он послушно глотал. Мэллори сказала, что гидратация — лучшее лечение от наркотического похмелья, и пить нужно сквозь рвоту, если это потребуется. Её голос звучал ровно, почти технически, словно она зачитывала инструкцию к сломанному прибору.
— Я больше не могу... — Билл уклонился от стакана. Его голова трещала, отзываясь пульсирующей болью на каждый звук.
— Думаю, хватит, — Мэллори посмотрела на него виновато, но промолчала, не выражая сожаления. Билл сам попросил её о кокаине. Она знала по себе, как ему плохо, но это был его выбор. — Вставай.
Она подняла его с дивана на ноги, и Билл, бессильный, всем весом оперся о её плечо. Мэллори заметно качнулась, её кости жалобно хрустнули под его тяжестью.
Они двинулись в ванную, словно два едва выживших военных. Женское плечо ныло, и если вчера любые касания превращались в небесный электрический разряд, то сейчас оба испытывали такое опустошение и апатию, что не чувствовали тел друг друга. Кожа казалась пергаментом, лишенным чувствительности, чужой оболочкой, натянутой на пустоту.
— Давай, — выдохнула Мэллори, усаживая его на край ванны. Он оперся обеими руками о холодную керамическую поверхность, чтобы не упасть. — Нужно снять макияж.
Она взяла несколько ватных дисков, смочила их в мицеллярной воде. Подошла к парню вплотную, заботливо положив одну ладонь на макушку и приподнимая его голову. Холодный раствор коснулся его пышущего противным жаром лица. Аккуратно, словно очищая диковину от пыли, она протирала остатки тональной основы, убирая разводы туши под глазами.
Билл наблюдал за её действиями с отрешением и тоской: она была так бережлива, что это заставляло его чувствовать себя жалко. Он смотрел на неё снизу вверх и глубоко дышал — даже после душа она пахла своим запахом, который казался Биллу единственной константой в этом рушащемся мире. Когда она дошла до его черненых глаз, он послушно опустил веки, и её запах только сильнее заполнил его легкие. Подушечки её пальцев были мягкими, тишина — не гнетущей, а бытовой.
Ужасающе нормальной для их ненормальной жизни.
Ему показалось, что он испытывает нежность. Мысль была острой, но она едва его удивила. Мутневшее сознание смешивало в себе все чувства, делая их мягкими и плавными, не требующими сомнений. Когда Билл открыл уже чистые, голые от косметики глаза, Вольф прочесывала его волосы одной рукой, проводя диском по его вискам. Билл посмотрел на её сконцентрированное лицо, опустил взгляд — и в груди болезненно кольнуло. В разрезе её халата виднелись красные полосы. Они стали менее заметными, багровый кричащий цвет спал, но Билл понимал, что её кожа всё ещё горит.
Каулитц не знал, что им движет. Должно быть, слабость, вызванная химической пустотой в теле, требовала своего выхода. Требовала теплоты, чтобы не замерзнуть окончательно.
Его ладонь поднялась с края ванны, медленно, словно во сне. Он вдавил стопы в пол, чтобы удержать равновесие, и пальцы коснулись плеча Мэллори, осторожно отодвигая шелк халата. Девушка замерла, перестав дышать. Когда ткань скользнула вниз, обнажая багровые полосы на бледной ключице, Билл подался вперед.
Его губы коснулись поврежденной кожи. Это был не поцелуй — прикосновение человека к руинам, где руины — полностью его вина.
Мэллори вздрогнула так сильно, что едва не выронила ватные диски. Кожа вспыхнула болью от прикосновения, но следом пришла пугающая прохлада его дыхания.
— Билл? — выдохнула она, и в этом коротком вопросе было всё её замешательство.
Она испугалась. Впервые за всё время она почувствовала, что теряет контроль над дистанцией. Он не должен был быть нежным. Он должен был или подчиняться, или бунтовать, но эта его внезапная тихая любовь прошивала её насквозь, ломая все выстроенные барьеры.
И в то же время внутри неё всё ликовало. Его сердце билось в такт её сумасшествию.
Билл снова легко, почти невесомо приник губами к её ключице, задерживаясь там на секунду дольше дозволенного, а затем выпрямился, смотря в пол. Его не накрашенное лицо казалось совсем юным и трагически потерянным.
— Мне всё еще очень жаль, — прошептал он, и в этом было столько искреннего надрыва, что у Мэллори заложило уши.
— Прекрати, — её холодный тон, её главная защита, сорвался на беспомощный, дрожащий лепет. — Я в порядке.
Она хотела оттолкнуть его, чтобы вернуть себе равновесие, но вместо этого её пальцы на мгновение запутались в его волосах, удерживая эту близость еще на чуть-чуть. Она тонула в его вине, упиваясь ею, как самым крепким вином.
И именно в этот момент, когда тишина в ванной стала почти сакральной, откуда-то из кухни истошно и внезапно разрезал воздух звонок телефона.
Она словно очнулась, вмиг отстраняясь и помогая Биллу подняться. Магия нежности испарилась, оставив после себя лишь горький привкус химического похмелья и тревоги, вызванной громким рингтоном.
— Кто звонит? — спросил Билл скорее рефлекторно, чем осознанно, пока они быстрыми шагами возвращались в зал. Он на минуту забыл, что в этом доме у него нет права на вопросы.
— Не знаю, — нахмурилась девушка, укладывая Билла на диван. Ее движения стали резкими. — Постарайся уснуть, я сейчас.
Она подошла к кричащему смартфону. Имя контакта, вспыхнувшее на экране, ударило её по подсознанию ледяным послевкусием кошмара. Она не помнила, что ей снилось. Но паника оказалась такой знакомой, что фантомный запах отцовского парфюма — тяжелого, дорогого, удушающего — галлюциногенным облаком ударил ей в ноздри. Желудок скрутило спазмом.
«Отец».
Она уже знала, по какому поводу он звонит, но не нашла в себе сил просто отключить звук. Её рука вцепилась в телефон, и ладонь, успевшая мгновенно вспотеть, едва не выронила технику. Половицы заскрипели, когда Мэллори бросилась обратно в коридор. Она не видела, каким шокированным и жадным взглядом Каулитц провожал её — от кухонного стола до глухо захлопнувшейся двери ванной.
Мэллори заперла дверь на замок и сползла по ней на пол — колени превратились в вату, а сердце забилось в режиме смертельной гонки.
— Алло? — голос был едва слышным. Прижав холодный корпус телефона к уху, она ждала.
— Ты не брала трубку всю ночь, — раздалось на том конце. Речь отца была лишена эмоций. Сухой, опасный говор Ксавьера отзывался у неё в животе склизким ужасом. — Где ты, Мэллори? Я заезжал вчера к тебе и стоял у двери, как чертов курьер. Я плачу за безопасность твоей квартиры не для того, чтобы в ней была пустота. Где тебя носит?
— Если бы ты предупредил, я бы не ушла, — её голос подрагивал, выдавая её с головой. — Я у Ирэн. Всё хорошо, пап.
Билл, слышащий отголоски этого надтреснутого женского говора, медленно встал с дивана. Что-то внутри него кольнуло — инстинкт самосохранения, вызванный неприкрытым напряжением в воздухе. Его ноги едва передвигались, но он, шатаясь, подошел к двери ванной.
— «Хорошо» — это когда я знаю, где ты находишься, — отрезал Ксавьер, и Билл за дверью почувствовал, как пульсация неразборчивого голоса из трубки физически прижимает Мэллори к кафелю. — Дай трубку Ирэн, живо.
— Она... она ещё не проснулась, пап. Пожалуйста, не надо.
— Мне не нужна наркоманка в семье, которая будет пятнать некролог твоей матери. Деньги. Акции. Почему мой банк присылает мне отчеты о продаже твоего пакета? Ты купила себе наркотики. Не ври мне.
— Мама говорила, что я могу...
Последовала липкая, тяжелая пауза, сопровождаемая повышенным тоном из трубки. Билл замер. В этот момент весь мир перевернулся: в их общей вселенной, где он считал её главным злом, внезапно проступил силуэт кого-то гораздо страшнее.
— Не кричи, папа. Я не покупала никаких веществ. Просто дала деньги Ирэн. У неё задолженность по кредиту, помнишь? Она вернет.
— Надеюсь, это стоило того, чтобы влезть в основной капитал. — в голосе отца проскользнула брезгливость. Сомнения и злость тоже просачивались сквозь фразы, но Ксавьеру было важно иное. — Мне плевать. Сегодня вечер в Художественной галерее, где я приглашен с дочерью. Люди уже считают, что ты — разочарование, ни разу не появившееся с отцом. Мне не нужны эти мерзкие сплетни. Светлый дресс-код, Мэллори. Надень платье, которое я купил тебе. Будь на месте в семь, иначе я сам приеду за тобой.
— Да... Хорошо. Белое платье, я поняла. Буду, обещаю.
Гудки окончания звонка прозвучали как выстрелы.
Мэллори сидела на полу, вжавшись затылком в дверь. Пыталась заставить свои легкие снова вдыхать воздух, прижимая выключенный телефон к груди так сильно, что на ладони остался прямоугольный отпечаток. Когда она, наконец, повернула замок и открыла дверь, она ожидала увидеть пустоту гостиной, но наткнулась на Билла.
И парень не отошел. Он стоял в паре шагов, непривычно домашний без своих черных стрелок, и в его глазах не было ни торжества, ни насмешки.
— Ты всё слышал, — это не был вопрос. Она замерла, сжав кулаки в привычном жесте защиты, но её плечи предательски дрожали.
Билл молчал. Он смотрел на неё — на её побелевшие костяшки пальцев, на то, как судорожно сжаты её губы. Он узнал этот взгляд. Это был взгляд загнанного животного, который знает, что клетка вот-вот захлопнется.
— Белое платье? — тихо спросил он. В его голосе не было яда, только странный, пугающий разрез её личного пространства. — Он всегда решает, что тебе надевать?
Мэллори дернулась, словно от удара. Она хотела огрызнуться, напомнить ему, что негласные правила все ещё висят в пространстве этого дома, как предупреждающие баннеры, но слова застряли в горле.
— Это не твое дело. Иди на диван.
Она попыталась пройти мимо него, но Билл, сам не зная зачем, преградил ей путь. Не грубо. Просто встал на траектории её движения.
— Когда меня заставляют надевать костюмы для сцены, они не спрашивают, хочу ли я этого. Они просто застегивают молнии, превращая меня в продукт. В вещь. — Билл сглотнул. Он хотел добавить, насколько кошмарно это ощущение отсутствия выбора, но не смог.
Мэллори подняла на него глаза, и на мгновение в них блеснуло что-то человеческое — первобытный страх и одновременно благодарность за то, что он не стал её высмеивать.
— Замолчи, — выдохнула она, но на этот раз «замолчи» прозвучало как просьба, а не приказ.
Не оборачиваясь, она скрылась за спиной парня. Как Билл и догадывался, она пошла на кухню за пачкой, чтобы закурить, только теперь — одна. Мэллори вышла во двор, закрыв входную дверь на ключ.
Билл стоял, вглядываясь в пустое место на паркете, где она только что стояла, и представлял, как она садится на крыльцо и поджигает сигарету трясущимися руками.
***
Прошло несколько часов. Вечер был болезненно близко.
Вольф стояла перед зеркалом, задыхаясь в вязкой, пыльной тишине спальни. Под ногами всё еще хрустели осколки CD дисков — изуродованные останки их вчерашней ночи, превратившиеся в острые пластмассовые когти. В углу, подобно безмолвному трупу, валялся манекен. Всё в этой комнате кричало о хаосе, о жизни, о грязной и честной боли, но на диване, чужеродным и стерильным пятном, покоилось оно.
Белое платье.
Ткань была безупречной — тяжелый, дорогой шелк, чья сдержанность казалась Мэллори изощренным издевательством. В этом фасоне «без прикрас» крылась вся суть её отца: холодный расчет, статус и железная хватка приличий. Она ненавидела это платье каждой клеткой тела. Для неё оно не было нарядом — оно было смирительной рубашкой, вышитой под заказ.
Она натягивала его с трудом, кожей ощущая, как узкая юбка уже сейчас сковывает бедра, обещая превратить её движения в художественной галерее в походку механической куклы. Шелк коснулся спины, и Мэллори передернуло: ткань была ледяной, как саван. В голове всплывали картинки вечера: фальшивые улыбки, запах дорогого коньяка и голос отца, бьющий наотмашь своим «констатирующим» тоном.
Руки задрожали. Она завела их за спину, пытаясь нащупать бегунок молнии, но пальцы не слушались, превратившись в чужие, онемевшие отростки. Голова закружилась — недосып, никотин и ядовитый протест, поднимающийся из самых глубин груди, смешались в тошнотворный коктейль. Молния застряла ровно посередине лопаток, вцепившись в ткань, как капкан. Воздуха стало катастрофически мало.
Паническая атака, знакомая и склизкая, начала сдавливать горло.
И за спиной раздался тихий, едва уловимый скрип двери.
Мэллори замерла. Она помнила, как оставляла Билла на диване внизу — он спал, измученный и тихий, пока она просиживала пустые часы на крыльце, пытаясь выкурить из себя страх. Но теперь он был здесь. Пришелец из её собственного подпольного рая, он зашел в спальню бесшумно, словно боялся спугнуть хрупкий момент её уязвимости.
Он успел переодеться. На нем были те самые джинсы Diesel и свободная зип-кофта — вещи, которые пахли им, его свободой, его странным, побитым достоинством. На фоне её «ангельского» платья он выглядел настолько живым и настоящим, что у Мэллори защемило в груди.
Она посмотрела на него через зеркало. В её глазах, обычно темных и властных, теперь плескалось чистое, неразбавленное бессилие.
— Уйди, — выдохнула она, но голос предал её, превратившись в жалкую просьбу. — Не сейчас, Билл. Пожалуйста.
— Мэллори, — его голос, хриплый и глубокий, лишился всяких вопросов.
Он медленно оглядывал её. Эту яркую, опасно-темную женщину, которую сейчас насильно упаковывали в нелепый образ чистоты. Билл видел ложь этого платья так же ясно, как видел синяки под женскими зелеными глазами.
Девушка закусила губу, чувствуя на языке металлический вкус крови. Гордость, её единственная броня, осыпалась к ногам вместе с пылью от разбитых пластинок.
— Помоги мне, — этот шепот стоил ей больше, чем приказ уйти. — Молния застряла. Я не могу дышать.
Билл сделал глубокий вдох и шагнул к ней. Расстояние между ними сократилось, и Мэллори почувствовала, как пространство заполняет его запах — кожный, теплый, человеческий. Этот аромат был сильнее любого парфюма: он врывался в её легкие, вытесняя удушающий запах отца.
Его пальцы коснулись её голой спины. Мэллори вздрогнула — не от холода, а от того, насколько живым был этот контакт. Тепло его рук обожгло её кожу. Билл действовал осторожно, миллиметр за миллиметром высвобождая ткань из зубцов молнии. Она чувствовала его прерывистое дыхание у своего виска, слышала, как бьется её собственное сердце — уже не в панике, а в каком-то новом, волнительном ритме. Эта интимность в тишине разгромленной спальни была оглушительной. Всего вчера здесь ревела музыка, летели щепки, шатались столы и искрилась химия в воздухе.
А сегодня он просто застегивал её платье. Это казалось комичным.
Когда молния, наконец, скользнула к самой шее, Билл не убрал руки. Его ладони на мгновение накрыли её плечи. Не объятья — он просто делился с ней остатками своей силы, удерживая её на плаву, не давая утонуть в сегодняшнем предстоящем событии.
Мэллори закрыла глаза. Первый полноценный вдох заполонил легкие, принес невероятное облегчение.
Весь ужас предстоящего вечера, галерея, отец, люди — всё это внезапно стало мелким, далеким, незначительным.
Билл медленно отстранился и сделал шаг назад, снова по-мальчишески опустив взгляд в пол. Мэллори обернулась. Она смотрела на него — на это родное лицо, на его взлохмаченные волосы и на ресницы у честных карих глаза. В этот момент он показался ей самым прекрасным, что она когда-либо видела в жизни. Вся её любовь к нему — тягучая, болезненная, маниакальная — вдруг вспыхнула с новой силой, выжигая остатки страха перед отцом.
Она поняла, что пойдет туда, на этот чертов вечер, только ради того, чтобы поскорее вернуться сюда. К нему.
— Я пошла, — голос всё еще дрожал, но в нем прорезалась уверенность, рожденная этой минутной нежностью. — Скоро вернусь. И, да, спасибо.
Она проводила его взглядом, чувствуя, как внутри расцветает сумасшедшая решимость. Вечер больше не имел значения.
8 вечера. Художественная галерея в премиальном районе Берлина.
Высокие потолки художественной галереи давили своей лепниной, расчерченной холодным светом люстр. Вокруг текли реки дорогого шампанского — пузырьки в тонком хрустале казались Мэллори единственным живым движением в этом зале, полном восковых фигур.
Она сидела за круглым столом, чувствуя, как узкий верх белого платья впивается в ребра при каждом вдохе. Рядом, словно гранитное изваяние, сидел отец. Он не смотрел на неё, но Мэллори кожей чувствовала его взгляд — темно-древесный, тяжелый, оценивающий, проверяющий её на наличие «дефектов».
— Говорят, на Валентинов день в этом году обещают солнечную погоду, — раздался приторный женский голос напротив.
Мэллори с трудом сфокусировала взгляд. Молодая пара, облаченная в шелка и шерсть стоимостью в небольшой особняк, притворно улыбалась друг другу. Женщина кокетливо поправила бриллиантовое колье, а её спутник, натянуто хохотнув, приобнял её за плечи.
— О, Марк уже забронировал столик в «Grill Royal» за три месяца, — продолжала она, потягивая вино. — Мы решили, что этот день должен быть классическим. Цветы, ужин, никакой суеты. А вы, Мэллори? У такой красавицы наверняка есть планы?
Отец едва заметно повел плечом. Наступила секундная тишина, в которой Мэллори почти услышала скрип его зубов.
— Мэллори сосредоточена на работе, — ровно произнес отец, пригубив свой напиток. Его голос был как удар хлыста, обернутый в бархат. — Глупые праздники — не её профиль.
Мэллори молчала, глядя в свой бокал. В отражении золотистой жидкости ей виделось совсем другое. Она видела, как пальцы Билла скользят по её спине, застегивая молнию. Она чувствовала его запах, который теперь казался ей единственным противоядием от этой удушающей роскоши.
«Глупые праздники», — эхом отозвалось в её голове.
Вместе с воспоминаниями о Билле, ей внезапно пришла идея. Она не хотела «классики». Она хотела вырвать Билла из этой реальности, где нет софитов и отцовского контроля.
Четырнадцатое.
Пока пара продолжала обсуждать стоимость флористических композиций, Мэллори внутри себя уже чертила план, на реализацию которого оставалось как раз двое суток.
Она посмотрит на небо его глазами. Это будет её подарок — не ему, а им обоим.
— Да, — внезапно прервала она светский треск, подняв глаза на женщину. Её голос прозвучал так уверенно, что отец на мгновение замер с бокалом у губ. — У меня есть планы. И они будут... Незабываемыми.
Отец бросил на неё предупреждающий взгляд, и пусть от этого её колено слабо дрогнуло под столом, она впервые за вечер улыбнулась — настоящей, пугающей улыбкой. Пусть отец ударит её. Прямо здесь, на глазах у всех — ей не казалось это катастрофой. Она была здесь лишь телом. Её душа уже была там, где совсем скоро они с Биллом останутся одни.