Синтетический рай

Она назвала меня обычным. Я никогда не считал себя эгоистом, но эти слова задели меня. Я не привык мириться с унижениями. Мой образ — мое всё, мой образ — и есть я. И Мэллори стоит уяснить это раз и навсегда.

2012 год, 10 февраля, пригород Берлина.

Что испытывает мать, обнаружившая пустую колыбель в запертой детской? Или коллекционер, нашедший разбитую витрину на месте единственного в мире шедевра?

Это не просто страх. Это первобытный, ледяной ужас.

Именно это ощутила Мэллори, когда переступила порог их с Биллом дома. Тишина, встретившая её, не была уютной — она была мертвой. Воздух казался выкачанным из легких, а знакомые стены внезапно чужими. В этой тишине не хватало главного: шороха его шагов, запаха его сигарет, самого ритма его существования, к которому она присосалась, как паразит к источнику жизни.

Сперва, конечно, Мэллори не хотела паниковать. Рациональное мышление должно было быть в приоритете. И пусть часы едва пробили восемь вечера, Билл вполне мог спать или принимать душ. За её спиной тихо скрипнула входная дверь, предвещая нечто необратимое. Крепко сжимая в руке ключ, она ватными шагами прошла на кухню и в зал, затем в ванную. Раздался звук железа, ударившегося о пол — её рука ослабла, и ключи выпали. Она подала вдох, полный ужаса. Хотела закричать его проклятое имя, истошное яростное «Билл?!», но сухая слизистая оболочка горла не давала ей вымолвить и слова, а тревожные мысли твердили, что звать его бесполезно — вероятно, он уже у самого Берлина, звонит своему спасателю-братцу.

Ее не было добрых пять дней. Майлз заезжал проверить Билла каждое утро, а это значит, что уже около двенадцати часов Каулитц был предоставлен сам себе. И она понятия не имеет, в какой именно момент он сбежал и что успел предпринять.

А его так и нигде не было. Быстрые неуклюжие шаги повели девушку в подвал, в прачечную, во двор. Пусто и молчаливо, даже часы будто встали.

Она вышла на улицу. Темные локоны развивались на ветру из-за бега, бились о шею, плащ тихо поскрипывал натуральной кожей — она оббежала участок, пытаясь разглядеть знакомый силуэт.

Тщетно. Мэллори не заметила, как уставшие ноги вернули её на порог дома. Дыхание обжигало ноздри, адреналин играл в жилах, заставляя кровь пульсировать в венах.  

И тогда, все еще ведомая свойственной ей интуицией, она ступила на лестничную площадку. Ступени одна за другой оставались позади, и когда девушка оказалась на втором этаже, её глаза расширились — дверь в её комнату, что должна была быть запертой на ключ, была приоткрыта. Её взгляд упал на замочную скважину. Светлая сталь цилиндра была исцарапана, словно по ней остервенело скребли когтями. Но хуже всего был тонкий, черный обломок дешевого металла, торчащий из глубины механизма. Сломанная невидимка, навсегда изуродовавшая замок.

Ее ноги стали тяжелее, будто она увязла в свежем бетоне. Поступь была медленной, шатающейся и нечеткой.

Мэллори, задыхаясь от собственной ярости и липкого страха, наконец ворвалась в свой потаенный уголок, и реальность под её ногами просто перестала существовать. Слова застряли в её горле, превратившись в сухой, беззвучный ком. Она обомлела, лишившись не только дара речи, но и самой способности дышать.

Тремя часами ранее.

Начинаю помирать от скуки. В голове то и дело звучит грохотом наш последний тур: я буквально чувствую на себе зрительские взгляды. Мне хочется петь. Петь и выступать. Быть ярким, как раньше. Причем так, чтобы снова увидеть на лице Мэллори крупицы слез восторга. Наверно, я правда схожу с ума.

Очередная исписанная страница в потертом журнале.

Для Билла время перестало быть линейным. Оно превратилось в густую, серую массу. Дни без Мэллори, когда она уезжала по работе или просто оставалась в своей квартире для конспирации, были дырами в его и без того бесцветной жизни. Конечно, он пытался думать о Томе, искал в себе крошки веры и надежды. Это было похоже на выполнение скучного задания: вызвать в памяти лицо брата, вспомнить звук его смеха, запах его парфюма. Но образы тускнели, как старые полароидные снимки, оставленные на солнце. Том принадлежал «той» жизни — шумной, пыльной, невозможной. Реальность за пределами этих стен казалась Биллу плохим кино, которое он когда-то смотрел, но напрочь забыл сюжет. Какое ему дело до Лос-Анджелеса, если его личная вселенная заканчивалась у порога этой проклятой двери?

Какой двери?

Билл в который раз блуждал по дому, занимая себя этими бессмысленными прогулками. На втором этаже всё было мертвым: безупречно заправленные постели, пустые гостевые комнаты, стерильная чистота. Это не давало пищи для утоления интереса, а Билл, привыкший к вечному движению, начал буквально заживо гнить от отсутствия стимулов.

Запертая дверь Мэллори была единственным «живым» местом в доме. Ему казалось, что там бьется сердце этого места, и если он не попадет туда, он просто задохнется в этой пустоте.

Это был уже сотый — или тысячный — раз, когда Билл молча сверлил взглядом деревянную поверхность, словно пытаясь прожечь в ней дыру. Дверь комнаты Мэллори пульсировала в его сознании, как незаживающая рана. Он прикидывал, что скрывается за этим барьером, и фантазии становились всё более лихорадочными. Как минимум — ноутбук. Ключ ко всему.

Его мутило от желания заглянуть в её историю поиска, вскрыть заметки и облако, ворваться в её виртуальную жизнь так же бесцеремонно, как она ворвалась в его настоящую. Ему нужно было увидеть новости. Узнать, существует ли еще мир за пределами этого склепа, или он окончательно превратился в призрака. Хотя бы один клик. Один мимолетный взгляд в бездну интернета, чтобы убедиться: время всё еще идет, а он — не единственный человек на этой проклятой планете.

И на этот раз Билл послал к чертям все страхи.

Невидимки, испачканные в пудре, лежали на дне косметички в ванной. Билл взял несколько и вернулся на второй этаж. Руки его подрагивали, а мозг предательски напоминал ему, что вот-вот может раздаться звук открывшейся входной двери и вопрошающий зов Мэллори. Майлз, который привез Биллу пакетики растворимого кофе и завтрак, сказал ему, что Мэллори заедет вечером. Но где же гарантия, что она не приедет раньше? Гарантий не было, но его это не остановило. Он присел на корточки и стал бездумно крутить невидимкой в скважине, совершенно не соображая, как делать это правильно. Край заколки царапал ручку, позвякивал внутри замка. Пальцы взмокли от пота и напряжения, и невидимка выскальзывала.

Замок все не поддавался. Шла двадцатая минута, как парень копошился в сложном механизме затвора, и к этому времени его пульс подскочил к апогею, а мышцы кистей кричали от боли.

Раздался жалобный треск. Билл застонал от разочарования — невидимка просто сломалась, застряв в скважине, но замок так и не открылся.

Он заставил свою голову заработать на все сто процентов, вспоминая все, что он знал о взломах. «Попробовать стоит», — подумал Билл, осознав, что есть ещё один способ. «Не сработает — насрать. Тогда я просто вышибу её стулом, если понадобиться».

Он снова спустился в ванную. После его самой первой попытки побега Мэллори запрятала бритвенные лезвия тщательнее, но она не учла, что Каулитц проводил несчетное количество часов в этом доме, изучая каждую щелочку в полу и каждую пылинку на полках. Коробочка с лезвиями лежала по-прежнему в ванной, но в нижнем шкафу под раковиной, за сифоном, как и все острые предметы: щипчики, пилки, даже металические тонкие кисти для теней. Билл нагнулся, пошарил рукой за сливными трубами и взял пачку лезвий. Словно завороженный, он перебирал стальные пластинки.

Снова сидящий на коленях перед дверью, лихорадочно крутил в пальцах лезвие. Он сгибал его, но не пытался сломать — он проверял его на излом, прикидывая, хватит ли эластичности стали, чтобы обогнуть прямой угол косяка и достать до скрытого внутри язычка защелки.

Тщательно обмотав один край лезвия подолом футболки в несколько слоев, чтобы сталь не вскрыла ладонь раньше, чем дверь, Билл прижал свободный конец к узкой щели. С тихим, противным скрежетом металл начал уходить вглубь. Билл надавил плечом на дверное полотно, создавая напряжение, и изо всех сил сложил зажатое в руке лезвие дугой, пытаясь нащупать скользкую поверхность ригеля. Это была слепая работа: сталь жалобно стонала, угрожая лопнуть в любую секунду, но Билл продолжал давить, пока не почувствовал, как сопротивление замка внезапно сменилось мягким провалом.

Раздался глухой щелчок. Лезвие соскользнуло, оставляя глубокую зазубрину на крашеном косяке, и дверь, лишившись опоры, медленно, с легким вздохом, поползла внутрь.

Билл замер, чувствуя сладость победы. Он вскрыл замок. В ушах уже звенело от воображаемых криков Мэллори: он почти физически чувствовал, как она сотрясает стены гневом, или того хуже — выстрелами. Она никогда не произносила вслух, что вход сюда запрещен, но в этом и не было нужды. Она берегла эту дверь с религиозным фанатизмом, словно за ней скрывалась параллельная вселенная, где законы физики и морали больше не действовали.

«Мне конец», — пронеслось в голове. Он все еще сидел на коленях в позе кающегося, и следующая мысль отозвалась в груди горьким привкусом абсурда: «С таким же успехом я мог взломать входную дверь и просто уйти отсюда».

Из горла вырвался смешок — сухой, надломленный, истеричный. Этот звук не принадлежал ему, он выплеснулся из какого-то чужого омута. Билл содрогнулся от собственного смеха, и его лицо мгновенно окаменело, приняв серьезное выражение.

Он поднялся на ноги, подрагивая от предвкушения, которое было острее любого страха. Пальцы легли на холодную поверхность дерева и толкнули её, окончательно разрывая тишину.

Внутренности сжались в тугой узел. Комната была погружена в густой, вязкий мрак, и лишь тонкая, как лезвие бритвы, полоска света из коридора легла на старые половицы, указывая путь. Он встал у порога, вглядываясь в темноту, пахнущую лаком для волос и старым винилом. Пальцы наткнулись на широкий пластиковый выключатель, нелепо выделяющийся на фоне обоев. Билл нажал на него, и тишину разрезал сухой электрический треск. В ту же секунду тьма взорвалась: вместо обычного освещения от люстры, четыре софита и два студийных прожектора вспыхнули одновременно, заливая комнату эфемерным сумеречным светом. Комната осветилась мягким голубым цветом, словно погрузилась в дымку.

И тогда Билл увидел все. Помещение, сотканное из его клеток. В просторе огромной спальни на него смотрели три силуэта: расположенные у стены напротив двери манекены. Три мраморные статуи, так болезненно и сверхъестественно похожие на самого Билла телосложением и ростом. Самый левый был облачен в узкие кожаные штаны с завязками и в черную футболку с уймой цепочек на неживой шее, правый — в длинный черный плащ, расшитый перьями и стразами.

Когда-то вся одежда была на самом Билле. Это были его вещи, предательски переданные идеально белым гладким двойникам.

Взгляд пал к центральному манекену. Билл сделал шаг назад, едва не споткнувшись о погнутое лезвие, брошенное у двери. Перед ним стоял истинный «Humanoid». Тот самый киборг из 2010-го, его идеальное воплощение, его броня.

В синеватых сумерках комнаты белые латы на плечах манекена светились, и Билл прекрасно помнил, с какой тяжестью ложились на его плечи эти наплечники. Билл смотрел на пустые рукава, на черную кожу, которая когда-то облегала его собственное тело, и чувствовал, как по позвоночнику стекает ледяной пот. Это была физическая встреча со своим прошлым.

Его накрыла волна тошнотворного дежавю. Он ожидал обнаружить что угодно: склад улик, грязное логово маньяка, даже пустые стены. Но он не был готов к тому, что окажется внутри собственной головы.

Или внутри головы Мэллори.

Тысячи его лиц смотрели на него с постеров и снимков, развешанных по стенам. Накрашенные глаза, застывшие жесты — это был хаотичный коллаж из сценических вспышек. Билл почувствовал, как мир вокруг него начал вибрировать. Это не было комнатой в пригороде Берлина. Это было зазеркалье, где он, настоящий — бледный, дрожащий, в растянутой футболке и со следами лезвия на пальцах — казался лишь жалкой тенью того существа, что возвышалось в центре. Он видел себя в зеркале в полный рост, установленное сбоку от манекенов.

И сейчас, смотря на себя в отражении, Билл ощутил странное, извращенное облегчение. Вселенная дала ему второй шанс — шанс стать тем, кто изначально покорял всю Германию и страны за ее пределами. Все еще лишенный дара речи, он огляделся: окна были завешаны плотными непроницаемыми шторами, софиты освещали черный длинный диван, и пыль, застывшая на нем, казалась сияющей пыльцой. Сбоку от него стояла тумбочка, а на ней — маленькая подушечка с украшениями, которые так же были собственностью Билла.

Напротив дивана, у самой стены, притаился массивный письменный стол, утопающий в сплетении проводов и сложной технике. Билл метнулся к нему, движимый инстинктивным интересом.
Ноутбук лежал в самом центре — матовая черная крышка, за которой скрывался весь мир, его семья и спасение.

Билл не прикоснулся к нему.

Его взгляд, лихорадочный и жадный, зацепился за иное. На краю стола возвышалась безупречная стопка дисков — все альбомы, от первого до последнего, в нескольких экземплярах и редких изданиях. Билл осторожно взял верхний диск — Schrei 2006 года перевыпуска. На обложке виднелось его детское лицо в оранжевом свечении. Рядом замерла массивная профессиональная колонка, чья мощь буквально ощущалась в воздухе даже в выключенном состоянии. К ней был подключен маленький плеер, и, всполошив содержимое, Билл обнаружил, что в чем скачаны все песни Tokio Hotel: от последнего сборника «Best of» с бонусными треками до первых демо-песен Devilish. Как плюсы, так и инструменталы. Но больше всего его заворожила она — головная гарнитура. Тонкая, почти невесомая дужка микрофона, предназначенная крепиться к уху и послушно замирать у самых губ.

Для любого другого это была просто техника. Для Билла это был инструмент, которым он привык добывать себе славу. Он смотрел на микрофон, и в ушах уже нарастал гул невидимой толпы, заглушая страх и шепот здравого смысла. Ноутбук обещал свободу, но теперь было важнее другое: этот микрофон обещал возвращение к самому себе.

Билл примерил его — рефлекторно, просто, без задней мысли. В животе тут же залегло приятное щекочущее чувство, словно парню вот-вот нужно было выходить на арену. Маленькая головка микрофона зависла на небольшом от его губ расстоянии. Подключить нужные провода, настроить звук — и тогда бы динамики пришли в действие.

Зачем тут все это?

И только тогда Билл замер, чтобы в красках вообразить, для чего Мэллори эта комната. Каулитц видел физическое воплощение своих мыслей: вот девушка тихо заходит сюда на цыпочках, запирая за собой дверь, заботливо настраивает свет на средне-приглушенный. Смотрит на диски, изучая их структуру и обложки — Билл взял тот диск, который рассматривал ранее, и попробовал взглянуть на него ее глазами. Представлял, как она зависает, словно телевизор от перегрева, смотря на усыпанные фотографиями стены, и изучая Билла на каждом из снимков, разговаривает с манекенами.

Билл подошел к центральному манекену, оглядывая его вновь, и тут его накрыло. Он увидел это: легкий, почти невидимый след от помады на матовой белизне инопланетного наплечника. Едва заметный отпечаток ладони на кожаной груди. Вмятина на шее, где её пальцы, должно быть, смыкались с жадностью и желанием, представляя, что под тканью бьется настоящее, живое сердце.
Скулы свело так сильно, что зубы заскрежетали. Кровь ударила в уши оглушительным грохотом. Тошнотворное отвращение, смешанное с уязвленной, бешеной гордостью.

Она любит этот пластик. Она любит эту куклу, которая являлась лишь дешевой копией. 

— Тварь, — выдохнул он, обращаясь то ли к девушке, то ли к манекену, и грудная клетка высоко поднялась от яростного вдоха. Билл не понял, в какой момент злость опалила его руку, и швырнул диск, сжатый в ладони, прямо на пол. Тот издал жалостный пластиковый треск.

В несколько шагов Билл оказался у манекена. Он посмотрел на него хищно, злобно, словно увидел конкурента, который посмел занять его место на пьедестале. В этой комнате сейчас стоял только один оригинал, и он не собирался делиться с двойниками статусом.

Билл вцепился в костюм. Сдерживаемая ярость выплеснулась наружу: он начал срывать крепления наплечников, пальцы действовали грубо, не щадя ни ткани, ни кожи. Мертвенно-холодный пластик под одеждой скрипел и сопротивлялся, но Билл был сильнее. Он обдирал манекен с какой-то безумной страстью, словно снимал кожу с собственного трупа, чтобы натянуть её на себя, пока она еще хранит остатки его жизни.

Когда пластиковое тело осталось голым и беззащитным, Билл, не глядя, оттолкнул его. Голый манекен с глухим, костяным стуком повалился в угол.

Его законное место освободилось. Билл посмотрел на скомканный в руках костюм Humanoid и впервые за три месяца улыбнулся — улыбкой, от которой в зеркале отразилось лицо настоящего дьявола.

Настоящее время.

Мэллори резко бесцеремонно открыла дверь настежь.

И Билл не испугался. Он знал, что она зайдет — он ждал этого.

Девушка приложила ладонь ко рту, все ещё еле дыша: в центре комнаты, в ядовитом ореоле неонового сияния, стоял не её пленник. Перед ней возвышался идол. Стоящий к ней спиной, Билл заполнил собой всё пространство, вытесняя из него воздух. Черная кожа костюма Humanoid хищно поблескивала, а белые анатомические латы на плечах казались костями божества, восставшего из мертвых.

Билл медленно повернул голову на неё. Его взгляд в свете софитов был холодным и властным. Черный пигмент теней переливался на веках, глаза сверкали, обрамленные длинными ресницами. На идеальном тоне лица четка выражались скулы, а дужка микрофона, тянущаяся по щеке от уха ко рту, делала овал его лица грубее и роботизированнее.

Мэллори оперлась рукой о косяк, чтобы не упасть.

Микрофон у губ Билла ловил его тяжелое, усиленное колонками дыхание, которое теперь ритмично содрогало стены дома.

Вольф смотрела на него, и в её сознании произошел чудовищный сбой: гнев мгновенно разбился о экстаз. Она почувствовала себя маленькой верующей, чей Бог спустился к ней в её бренную обитель, дабы ослепить своей красотой. Взгляд её, затуманенный и тревожный, медленно скользил вверх, поглощая каждую его деталь. Билл стоял, слегка откинув голову назад. Его руки, облаченные в черные кожаные митенки, были опущены вдоль тела. На тонких пальцах, не скрытых перчатками, виднелись кольца — те самые, что Мэллори бережно хранила на бархатной подушечке. Теперь они вернулись на свое законное место.

Черные пряди, залитые тонной лака, были взбиты в хаотичный, но выверенный объем, зачесанный назад: именно та прическа, что была у Билла на концертах последнего тура. Свет ложился на острые кончики волос, заставляя их мерцать, словно они были наэлектризованы. Этот начес делал его визуально выше, доминирующим над всем пространством комнаты.

Мэллори почувствовала, как кровь отливает от её конечностей. Она пошатнулась, едва не падая, и обоими руками схватилась за дверь.

Билл двинулся к ней — статуя, имеющая неестественную красоту, но человеческое движение и дыхание, которое все ещё звучало в динамиках колонки. Подошел вплотную, и она подняла голову, не в силах оторвать от него глаз. И Он протянул ладонь, обвел пальцами линию женский ребер и завел руку за её лопатки, мягко придерживая. Почти ласковый жест напомнил ей, что этот Билл Каулитц — и есть её хрупкий мальчик, с которым объятья и касания давно стали рутиной. Ее затрясло.

— Проходи, — прошептал Билл, и шепот его заполонил комнату, приумноженный микрофоном. Его рука надавила на её спину, призывая зайти внутрь, будоража все женское естество. — Ты как раз вовремя.

Вовремя?

Едва допустила недоумевающую мысль, но ничего не сказала. Она слушалась. Встала у дивана, словно в трансе, не сводя взгляда с его застывшего лица. Её покачивало — от восторга, от ужаса, от осознания, что её фантазии буквально обросли плотью и стоят перед ней.

Он был настоящим певцом. Именно таким, каким она когда-то полюбила его. Статным, недосягаемым, идеальным. На лице не было темных кругов, удачно спрятавшийся за консилером. Не было не единой эмоции. Лишь хладнокровие и готовность.  

Мэллори не хотела ни на секунду прерывать его планов. Стараясь действовать ловко, она нагнулась, нашла рукой ручку выдвижной тумбочки, стоящей справа от неё. Не спуская с Билла глаз, она достала целлофановый пакетик и несколько других предметов, робко ударяясь о тумбочку дрожащими руками.

Теперь губ Билла тронула насмешливая улыбка — такая же бесчувственная, будто игрок, который управляет им, просто нажал на нужную кнопку. Он сложил руки на груди, словно робот, двигающий шарнирами в локтях. Парень наблюдал, с каким жалким видом Мэллори рассыпает на зеркальце неровную линию порошка розового кокаина. Его бровь скептично выгнулась, и девушка чувствовала себя так неловко, что даже не смогла промолвить и слова в свое оправдание. Вместо этого она разом вдохнула ядовитую пыль, двигаясь от одного края полоски до другого. Наркоманка, желающая затмить шум всех мыслей, чтобы навсегда застрять в том прекрасном моменте, который на сегодня подготовил ей Билл.

Отныне и навечно.

Мэллори привычно откинула голову, дожидаясь, пока горечь проскользнет в горло. Мир схлопнулся. Все тревоги и планы растворились в розовом мареве. Остался только Он. Билл в луче прожектора стал единственным четким объектом во вселенной. Она видела, как дрожит и сгущается воздух вокруг него, и это казалось ей логичным.

Афродизиак — именно так Мэллори называла этот розовый прах. Едкую химическую смесь кетамина и галлюциногенов, созданную, чтобы стирать границы между телом и воображением.

Билл наблюдал за ней, и его собственное дыхание сбилось. Её взгляд обмяк, теряя остроту паранойи: зрачки затопили радужку, оставляя лишь тонкую кромку цвета. Глаза подернулись уязвимой влажной пленкой, отражая неоновые огни комнаты, а рваные пряди волос плыли по дрожащим плечам. Когда её губы мучительно-медленно вобрали воздух, Билл почувствовал, как внутри него что-то надломилось. Она была чертовски прекрасна, когда принимала дозу — Билл думал так не в первый раз.

И именно тогда он окончательно сдался.

Это не было капитуляцией перед Мэллори — это была капитуляция перед невыносимой тяжестью собственной планки. Он перестал доставать ее, упал вниз. Билл знал: стоит ему вдохнуть эту ядовитую пыль, и тот Билл Каулитц, который три месяца задыхался от беспомощности, плакал по ночам и звал брата, окончательно умрет. Его плоть станет неважной. Останется только этот матовый пластик, безупречный грим и голос, где каждая нота мощна и выверена.

Билл не шелохнулся. Он молча наблюдал за ней почти с научным интересом, а затем ладонь, облаченная в кожаную митенку, медленно поднялась. Он смотрел точно ей в глаза, не прося, а невербально диктуя свои условия. Требовательно раскрыл ладонь и самого лица девушки.

Она замерла и затаила дыхание. «Ты уверен?», — вопросительно начала, но увидела, как Билл раздраженно свел брови, и замолчала. Она подалась вперед. Ее пальцы немощно дрожали, когда она вырисовала ещё одну розовую дорожку и вложила зеркальце в мужскую ладонь.

Кокаин оказался у самого лица Билла, когда он почти равнодушно поднёс зеркальце к носу. Сердце забилось от страха, но Билл не медлил. Ни секунды колебаний.

Жжение в носу, едкое и химическое, как будто он вдохнул битое стекло, смешанное с сахаром. Мгновенный прилив жар ударил его по затылку. Он прикрыл глаза, пытаясь отследить, как порошок влияет на него.

Розовый кокаин 2C-B не вызывал похоть в привычном смысле — он вызывал одержимость. Билл чувствовал, как яд в его крови превращает тело в единую эрогенную зону, а взгляд Мэллори — в физическое прикосновение. Он часто употреблял обычный кокс на вечеринках для звезд, но эта муть явно отличалась от предыдущих разов. Он никогда не испытывал того, что захлестнуло его сейчас. Это была любовь к самому себе, возведенная в абсолют, подпитанная химией, неоном и женским вниманием, что было целиком и полностью сосредоточено на нем.

Он попытался дернуть головой, чтобы понять, что с ним происходит, но тогда сознание неожиданно дало сбой. В глазах густо потемнело, очертания комнаты поплыли. В ушах возник тонкий, сверлящий писк, и Билл судорожно впился руками в колени, склоняясь, чувствуя, как его — живого, настоящего, слабого — вымывает из собственного тела. Это было похоже на падение в ледяную воду: парализующий ужас, нехватка кислорода и отчетливая мысль «я умираю», которая тут же начала плавиться, превращаясь в обжигающий искусственный восторг.

Он почувствовал, как на пластиковую поверхность наплечника опустилась женская ладонь, и поднялся.

— Я в порядке, — выпалил прежде, чем она успела спросить. Он выглядел также, только лучше: лицо стало расслабленнее, а глаза мутными, как после пробуждения.

Мэллори вязко улыбнулась. Даже сквозь пустоту мыслей она осознавала, что поведение Билла — её личная победа. Он добровольно ступил с ней за черту нормы, в капсулу безумия, где есть только он и она.

— Теперь можешь начинать, — плавно произнесла Мэллори, наклонив голову.

Она начала опускаться на диван, но Билл перехватил её локоть. Его рука дернулась слишком резко, почти механически. Касание отозвалось в обоих телах ударом тока — под действием вещества тактильность взлетела до максимума, превращая обычный захват в интимную пытку.

Билл рванул её на себя. Его шатало, но он превратил эту неуверенность в выпад. Мэллори едва не повалилась на него, уткнувшись лицом в холодную матовую поверхность костюма. Над её ухом раздалось его дыхание — тяжелое, усиленное микрофоном.

— Не там, — глянув на диван зияющими зрачками, в которых уже начали плясать неоновые искры, произнес Билл. Голос слегка дрожал, но в динамиках эта дрожь превратилась в зловещую вибрацию. — Я думаю ты поняла, что происходит. Сегодня это место — моя сцена. Но билеты на концерты не дешевые, — каждое слово давалось ему с трудом, он словно выплевывал их, чеканя ритм. — Все будет исключительно по моим правилам. Если ты не согласна — вернемся вниз, и ты снова лишишь меня еды за то, что вскрыл твою комнату. Если согласна — я потребую от тебя той же покорности, которую мне выказывают зрители.

Он с ожиданием смотрел на неё, наблюдая, как сверкают её глаза.

— Да, — рвано шепнула она. Билл давал ей выбор: быть мучителем или фанаткой. И, видимо, знал, что её нутро всегда больше склонялось ко второму. Знал, что была не в том состоянии, чтобы спорить или качать права. Розовый порошок уже вовсю играл в её крови, превращая комнату в зыбкий дым, где единственным твердым предметом был Билл. Его условия не испугали и не разозлили — они её поразили. Это было именно то, чего она ждала все эти месяцы: чтобы он перестал быть тряпичной куклой и начал диктовать условия их отношений. — Да, Билл, я согласна. Посмотрим, что ты сценарий ты затаил.

Он наклонился к самому её лицу. Девушка почувствовала запах химии и его парфюма и содрогнулась.

— Отлично. Но зрители не находятся на уровне глаз. Зрители, они всегда... — он заговорщически понизил голос, скользнув взглядом по полу, а затем снова восстановил зрительный контакт. — Они всегда чуть ниже. — его губы тронула ледяная, надломленная улыбка человека, который уже не вполне принадлежит себе. — Вниз.

Когда его пальцы впились в её кожу плеча, требуя подчинения, она почувствовала не обиду, а негу. Была готова ползать перед ним на четвереньках, лишь бы он продолжал смотреть на неё этим ледяным, пронизывающим взглядом. Для неё это не было унижением — это было частью игры, в которой она наконец-то получила то, что хотела.

Мэллори послушно опустилась на трясущиеся колени, смотря на него снизу вверх. Её лицо оказалось на уровне его бедер. Билл встретил её взгляд своими черными провалами глаз, и на его губах заиграла ледяная улыбка:

— Вот теперь можно начинать.

Билл развернулся на сто восемьдесят, и от резкого поворота его равновесие дало трещину. Едва не занесло вбок. Состояние потери контроля над телом из-за тотального расслабления забавило его. Раздался протяжный смешок — широкая улыбка осветила его лицо. Он сделал несколько шагов к длинному письменному столу, на котором уже сверкала кнопками подключенная колонка, а от неё тянулся провод к плееру. У Билла заняло около нескольких секунд на то, чтобы включить нужный инструментал — все было готово заранее.

Первые такты — этот глубокий, пульсирующий электронный гул — не просто заполнили комнату, а заменили собой каждую материю в пространстве. Звук был густым, как патока, и Мэллори невольно дернулась вперед всем телом, выпрямляя спину. Она узнала песню за долю секунды: это была та композиция, которую Билл исполнял в закрытие концертов, преимущественно в этом белом костюме — «Forever Now».

Билл медленно повернулся к ней, поправив микрофон ближе к губам. Его голос, пропущенный через фильтры аудиосистемы, стал глубоким, заполняющим каждый угол комнаты.

— Говорят, вечность — это долго, — начал он, и Мэллори вздрогнула: это был тот самый тон, те самые интонации, предзнаменующие начало концерта. Раньше она слышала их с первых рядов сквозь хор девичьих возгласов, но теперь они предназначались ей одной. Никаких криков фанатов. — Но вы только посмотрите. — продолжал Билл торжественную речь перед песней. Его рассеянный взгляд был направлен чуть выше Мэллори, в пустоту, в невидимую толпу. — Вечность в каждом моменте. Нужно ловить её, не так ли?

Вступили барабаны, и ритм загрохотал в воздухе, прошибая сердце Мэллори насквозь. Именно в этот момент Билл наклонил голову, чтобы встретиться с ней взглядом и напомнить, что он видит её, и только одну её. Что она — зритель высшего класса, добившийся приватного шоу.

— Смотри на меня, Мэллори, — сказал Билл в заключении перед началом песни, характерно указывая на себя ладонью. Его глаза расслабленно прикрылись, блеснул покров черных теней. Он мягко улыбнулся, ловя музыку чувствительным слухом. Запел, словно артист оперы — глубоко, с придыханием, нежно.

«Ich sehe dich weinen», — прозвучала первая строка, и Мэллори рвано вздохнула от восторга. Он выбрал немецкую версию — гортанную, мягкую. Голос превратился в низкое, опасное немецкое мурчание. Билл слегка склонил голову набок, его брови сошлись у переносицы в предельной концентрации.  Мэллори почувствовала, что этот голос сейчас заменяет ей кровь в венах

Комбинация — потрясающий ангельский внешний вид и голос, поражающий тебя со всех сторон — была слишком знакомой. Мэллори накрыло удушливой волной дежавю.

Год назад. Humanoid City Tour. Берлинская арена. Тогда всё было иначе: она стояла в первом ряду, втиснутая в стальное ограждение, задыхаясь от жара сотен тел и собственного визга. Её пальцы, сведенные судорогой, впивались в холодный металл, а по щекам размазывалась тушь, смешиваясь со слезами экстаза. Билл — тогда такой же недосягаемый, как далекая звезда — метался по сцене в этом самом костюме. Его взгляд скользил над головами, сквозь толпу, в пустоту. Он смотрел на всех и ни на кого одновременно. Мэллори тянула к нему руки, срывала голос, умоляя его заметить её в этом море лиц, подарить ей хотя бы микросекунду своего внимания. Но она была лишь пикселем в огромной человеческой массе, шумом, который он привык игнорировать.

А теперь...

Теперь эта огромная арена сузилась до размеров одной комнаты. Грохот тысяч фанатов сменился тяжелым от влияния наркотика голосом Билла в динамике. Больше не было ограждений, не было охраны, не было конкуренток. Весь мир, вся его мощь и величие, воплощенные в этом человеке-роботе, теперь были сосредоточены в одной точке — в её зрачках.

Билл не просто смотрел на неё. Он буравил её взглядом, словно готовил к сражению, словно заставлял впитывать все те сумасшедшие эмоции, падающие на её голову от происходящего. И Мэллори чувствовала, как по коже пробегает электрический разряд: эта острота ощущений была почти болезненной. Год назад она отдала бы жизнь за этот взгляд. Сейчас она получила его, украв самого Бога и заперев его в своем доме.

— Lass dich fallen,
Mach die Augen zu.

Позволь себе провалиться в пропасть,
Закрой свои глаза.

И Мэллори закрыла. Последние слова перед взрывным припевом заставили её внутренности сжаться.

Раздалась громкая, протяжная высокая нота припева на выдыхающее «He-ey!». Билл рефлекторно развел руки в стороны, делая медленные шаги в сторону девушки, и Мэллори распахнула уже намокшие веки.

Она увидела каждую смоляную блестку на его глазах, каждую пору на коже, которую тогда, на концерте, разглядеть было невозможно. Дистанция в сотни метров сократилась до расстояния вытянутой руки. И это осознание — что он смотрит только на неё, что для него сейчас не существует никого больше во всей Вселенной — ударило в голову сильнее розового кокаина. Било ей в голову, забивало гвозди в крышку гроба её рассудка.

Die Welt hält für dich an
Hier in meinem Arm...

Мир сомкнулся и замер для тебя
Здесь, в моих руках...

В груди заболело от смешанных чувств. Она вытравила из его реальности всех остальных, оставив на сетчатке его глаз только свой силуэт. Она всхлипывала, ловя ртом воздух, а по её щекам, смешиваясь с косметикой, бежали дорожки, блестевшие в неоновом свете, как жидкое серебро.

Духовный восторг был неразрывно спаян с диким, пульсирующим возбуждением. Каждое движение Билла, каждый шорох его костюма и низкий рокот голоса в динамиках отдавались в её теле резкими вспышками. И это возбуждение сейчас казалось ей неправильным, неуместным. Он был чистым, кристальным высшим существом, пришедший прямиком с небес, она — жалкая поклонница, не справляющаяся со своими телесными потребностями.

Она смотрела на него снизу вверх через пелену слез, и её зрачки были настолько расширены, что радужка почти исчезла. Мэллори чувствовала, как под действием Туси границы её тела размываются: она не просто сидела у его ног — она растворялась. Её била мелкая, нервная дрожь, а внизу живота всё скручивалось в тугой, горячий узел.

Это было больно и прекрасно одновременно. Она была готова умереть прямо сейчас, захлебнувшись этим коктейлем из обожания и похоти.

Билл подошел ещё ближе, видя, как прекрасная красота жарких слез обдает женское лицо. Он стоял, покачиваясь от наркотического прихода, и смотрел на Мэллори сверху вниз. В его глазах, превратившихся в два черных бездонных озера, не было ни капли жалости — только пугающая страсть. Её слезы значили для него одно — он справляется. Возвращается на пьедестал, с которого девушка столкнула его, заменив манекенами.

Он медленно опустил руку. Черная кожа митенки тускло блеснула в неоновом свете. Когда его ладонь опустилась на её голову, Мэллори вздрогнула так, будто её прошило разрядом в тысячу вольт. Под действием Туси Билл чувствовал каждый её волос, тепло во лбу, пульсацию её безумных мыслей.

Он гладил её, наслаждаясь уязвимостью. Девушка смотрела на его губы, едва касающиеся сетки микрофона, и видела в этом жесте почти физическое проникновение. Присваивал, по-хозяйски запуская пальцы в иссиня-черные волосы пряди и слегка накручивая их на кулак, вынуждая её еще сильнее запрокинуть голову.

Подошло время второго куплета, но Билл замолчал, оставил музыку играть без вокального сопровождения, вперив внимательный взор в девушку.

— Посмотри налево. — сказал Билл, дернув кулак вверх и в сторону вместе с головой девушки. Пряди натянулись, и послышался тихое женское мычание от боли. Вольф была вынуждена подняться на ноги, водимая его волей, и непонимающе глянула по нужному направлению. У стены лежал погнутый раздетый манекен.

Она увидела его, и в груди заскрежетал колкий стыд. Всего три месяца назад это комната пустовала и покрывалась пылью, но тогда, когда Билл зажил в этом доме, Мэллори стало не хватать его «яркого». Странно — когда ты бросаешь все силы на похищение звезды, а она от этого становится лишь дальше. Тогда и появились софиты, пополнились коллекции дисков, возвысились манекены.

Когда она надевала на них его краденную одежду, сам Билл лежал в подвале, окруженный беглой заботой Агны. Он был разбит, был немощен. Сейчас же он стоял перед ней, в белых непробиваемых доспехах, с макияжем, с голосом, что смешивался с её кровью и становился частью ее организма.

Билл злился. Она чувствовала это по тому, как жалобно хрустели её волосы, сжатые в его кулаке. Тогда он снова дернул её на себя, обрывая её пустой взгляд в манекены.

— Ты правда думала, что этот кусок пластика сможет меня заменить? — прошептал он, и в его шумном сбитом дыхании сквозила ядовитая насмешка. Мэллори вскрикнула. Билл одним жестоким движением потянул её в сторону стола, и её голова вскипела от боли. — Дешевый манекен... Ты ведь целовала его, Мэллори. Ты одевала его в мои вещи. Зачем? Надеялась, что он оживет?

Он коротко рассмеялся, и этот звук эхом разнесся по комнате. Движения Билла были сильнее, чем ему хотелось — в кулаке сгустилась ярость, обида и униженное достоинство, приумноженные действием химического порошка. Он толкнул её, совершенно забыв, что ему следует бояться эту девушку. Не сегодня. Сегодня она сама подписалась на происходящее. Выдохнула твердое «да», оставив устную роспись на его договоре. Мэллори упала на стол, встретив лицом его твердую поверхность. Ее рука задела стопку дисков, и они в грохотом повалились на пол. Пластиковый рев сломанных упаковок удачно вписался в бит песни.

— Только вот он не чувствует, как ты дрожишь Оо одного моего взгляда. У него нет голоса, чтобы заставить тебя залиться слезами.

Его говор, пропущенный через фильтры, прозвучал низко, с пугающей вибрацией, которая отозвалась у Мэллори где-то внизу живота. Она слышала его за затылком, шипя от боли.

Несколько шагов, и Билл оказался у стола. Тогда музыка взревела до предела — парень подошел к колонке и вывернул громкость на максимальную единицу.

Билл наклонился к ней. Рука опустилась на ее поясницу, вдавливая её в край стола, прошибая током. Наплечники хищно качнулись вперед, отсекая остальной мир. Он буквально навалился на неё, сжимая между собой и письменным столом. Её тело все ещё было расположенно спиной к Биллу, и она уткнулась взглядом в поверхность стола и хлам на ней. Лицо парня оказалось у её уха, чрезвычайно близко, лишая любой дистанции. Теперь между ними не было воздуха — только запах едкой химии и наэлектризованная тишина, готовая вот-вот взорваться припевом.

Тяга между ними в этот момент была почти видимой, как неоновый луч, натянутый до предела.

Его руки расположились на её бедрах, невольно прижимая к своим, и снова начал петь в её ушную раковину, буквально заставляя слушать и глохнуть. Припев разъедал её мозг своей громкостью и красотой высоких нот, вызывая все больше и больше слез, а теплые руки, прижатые к её телу, вновь напоминали, как близки они стали.

Его голос лился непоколебимо, а тело действовало механически и уверенно. Он снова взял её голову, придерживая за шею, и выгнул верхние позвонки полукругом, склоняясь губами к щеке. Так же резко, как секундой назад повалил на стол.

И знал, что она не против. Да, она рыдала — но не от боли. Ее щеки обдавались слезами искреннего восхищения. Мэллори Вольф научила его этому сама — она приговаривала, что любит тогда, когда тушила об него сигареты. Тогда, когда заставляла голодать, когда сковывала цепями. Она сама сказала ему, что контроль — это любовь.

Билл знал, что не согласен с этим утверждением. Что это лишь искажение, настолько сильное, что задело и его воспаленный разум. И сейчас, ведомый сумасшедшим действием 2B-C, он свято верил, что делает её самой счастливой фанаткой из всех.

Он потянул её назад, медленно потянув за бедро и шею, и она покорно поднялась, лишь слегка качаясь от потери ориентации. Билл развернул её лицом к себе, замечая, как два шокированных зеленых огонька глядят на него, ожидая следующих актов спектакля.

Песня доходила до разрядки. Билл спустил девушку снова на пол, нажимая на плечи. Женские колени послушно складывались, как у куклы.

Её лопатки встретили холодную поверхность пола. По полу змеились толстые шнуры от колонок, и теперь они неприятно вдавились в её кожу. Голова легла прямо на груду сломанных дисков, впиваясь углами в череп. Но она не чувствовала ничего. Видела только его и ощущала только его прикосновения. Руки Билла медленно выпустили её плечи и переместились к вороту черной рубашки. Он не просто присел рядом — он навис над ней, зажимая её живот между своих колен, облаченных в кожаный покров. Билл в видел, как капли слез лились по её лицу к ушам и подбородку.

— Für einen Tag,

Песня дошла до того самого пульсирующего момента, который Мэллори знала по секундам. Она зажмурилась, отдаваясь звуку. Пальцы Билла скользнули по её шее, окольцовывая горло: холод кожи митенок ощущался как стальной ошейник, мягко прижимающий её к полу. В телах обоих заиграл сумасшедший, судорожный жар.

— Für eine Nacht,

Две верхние пуговицы, а затем и остальные, хрустнули нитками и оторвались — Каулитц, не щадя ткани, рванул рубашку на её теле в противоположные стороны. С такой же аффективной мощью, с какой несколько часов назад раздевал манекен. Оголенное женское тело дернулось от неожиданности, встретившись с прохладой и ощущением тяжелого дыхания, щекотавшего ей грудную клетку.

— Für einen Moment, in dem du weinst. — выдохнул он, намеренно растягивая последнее слово, превращая его в горький шепот.

Мэллори замерла, невольно приоткрыв от удивления губы. Её сердце пропустило удар. Она ждала «lachst», ждала привычного тепла этой строчки, но Билл ударил её этой переменой. Он пел о её слезах. О том, что вся эта грандиозная опера на полу её комнаты существует только ради того момента, когда она окончательно сломается и зарыдает у его ног.

Билл изменил строчку песни лишь для неё одной, меняя её смысл из светлого в обреченный.

И о большем она не мечтала.

А Каулитц продолжал петь. В этом была какая-то высшая степень жестокости: он излучал исключительную профессиональность, его вокальные переходы были безупречны, пока пальцы продолжали лишать её одежды. В этот миг он наконец понял старые слова брата. Раздевать фанатку — это не пошлость. Это акт абсолютной власти, пожирание её преданности. Это высшая степень наслаждения.

Мэллори не была для него просто девушкой: она была верующей. В первую из ночь в подвале, Мэллори сказала, что Билл — навеки её Вера. И только сейчас он понял, насколько удовлетворяют эти слова. Он чувствовал, как сильно она любила его, и решил, что если бы он разложил её прямо на сцене под прицелом сотен объективов, она осталась бы такой же покорной, такой же благодарной за это осквернение. Он буквально владел чужой жизнью.

На его губах появилась ехидная ухмылка: он заметил, как девушка судорожно сжимает трясущиеся колени, теряя контроль над собственными нервными окончаниями. Видел это, но не прекращал петь. Розовый синтетический наркотик превращал каждое их взаимодействие в сакральное, сливающее воедино касание. И он пользовался этим, касаясь её живота, её оголенных ног, линий ее скул.

Она была уже полностью обнаженной. А Билл же не собирался избавляться от своего костюма полностью: ему нравилось это ощущение собственной неуязвимости, которую дарил костюм, контрастирующий с истинной, оголенной любовью плачущей девушки. Его пальцы с коротким щелчком рванули скрытую молнию на поясе брюк — звук, который в тишине между басами прозвучал как выстрел.

Мэллори казалось, что сознание балансирует по краю. Билл все ещё пел, что создавало ощущение, будто она просто поставила на фон проигрыватель, снимающий звук с диска. Но песня была живой. Звучала с первых уст, с губ, находящийся в полуметре от неё. И когда она ощутила холодное прикосновение мужских пальцев к внутренней стороне бедра, толкающих ногу в сторону, она не справилась с бушующим сердцем и резко села, крикнув.

— Билл!... — выдохнула она, схватив его шею и приблизив лицо к себе, чтобы он услышал. Её собственный голос показался ей жалким писком по сравнению с мощью его пения. — Может сперва... Сперва закончишь петь?...

Она спросила это так жалобно, так по-детски, боясь, что не выдержит такого количества стимулов. Её тело уже билось в легкой судороге.

Билл на секунду замер, нависая над ней, его лицо в свете ламп казалось маской из фарфора. Он не убрал микрофон от губ. Его ответом послужило лишь продолжение песни и мотание головой. Когда образовалась короткая музыкальная пауза, он вставил напряженным сильным голосом:

— Нет. Я должен петь до конца — издержки моей работы.

Издёвка. Настолько не прикрытая, настолько наглая и жестокая. Он знал, что она бьется в агонии, что её тело не выдерживает. В прошлый раз он видел, как она реагировала на концерт в компьютере, как её снедала кошмарная истерика. Теперь все было куда серьезнее.

Мэллори опустилась обратно на пол, накрывая лицо ладонями и заставляя себя вбирать воздух, чтобы не задохнуться. Она ощутила, как Билл все же раздвинул ее бедра, придерживая тело за талию второй рукой. Холодная ткань перчаток словно оставляла ожоги.

В секунду перед тем, как окончательно лишить её — и себя — остатков человеческого, Билл замер, оглушенный грохотом собственной крови в висках. Химия внутри него выла, требуя разрядки, но ужас всё ещё царапал извилины, шепча, что его сердце, разогнанное наркотиком до предела, не выдержит этого последнего рывка. Он смотрел на Мэллори и видел в ней одновременно и своего палача, и единственное спасение. Его захлестнула ядовитая, липкая вина перед тем мальчиком, которым он был когда-то, и перед всеми, кто любил «настоящего» Билла Каулитца — теперь этот образ казался таким же мертвым, как тот манекен в углу. Казалось, мертвы были все: Том, друзья, продюсеры. Все человечество. Но вместе с виной в нем расцветала уродливая, непреодолимая благодарность: зато с ним была она. Билл понимал, что зашел слишком далеко, что он добровольно стал соавтором этого кошмара. Но именно сейчас, под маревом этого безумия, Билл впервые за месяцы плена чувствовал себя не просто нужным, а обожествленным.

Когда песня дошла до строк про Инь и Ян, Каулитц закрыл глаза, выдыхая каждое слово. Он выбрал «Für immer jetzt» не просто так — эта песня чудовищно точно описывала ситуацию, в которой они оказались. Отношения, в которых погрязли.

Тогда, в ванной после «Молчания ягнят», он лишь догадывался, а теперь точно знал: они — два осколка, которые могут соединиться, только если окончательно разобьют друг друга в пыль.

Сейчас он вдруг увидел её якобы по-настоящему — и она показалась ему самым прекрасным существом из всех, что когда-либо жили. Всё вокруг: холодный пол, змеящиеся провода, тени подвала — всё исчезло, оставив только её лицо. В изгибе её губ, в дрожащих ресницах и даже в этих безумных черных прядях, рассыпанных по полу и спутанных от его грубых рук, он нашел нечто до боли родное и теплое, как давно забытое воспоминание о доме.

Его рука мягко опустилась на её кисти, и разом убрала обе руки с её лица. Она сглотнула и смотрела на его красными глазами. Билл знал, что она не станет противиться, и все же прижал её запястья к полу по обе от корпуса стороны. Музыка притихла, слышался перебор гитарных струн, смешанный с звучанием аккордов мягкого синтезатора. Вот-вот должен был зазвучать низкий, чувственный куплет, и Мэллори ожидала его каждой клеткой кожи. 

Билл сделал мягкий, но неизбежный рывок, проникая в её тело. Мэллори взвыла, и этот звук рассыпался по комнате тысячью электрических искр. Ощущения были иными, непохожими на прошлые разы — это был сенсорный взрыв, где каждый нерв превратился в оголенный раненый участок плоти.

— Fühlst du mich?

Чувствуешь меня?

Пропел Билл низким, глухим голосом, едва сдерживая вздох.

— Wenn du atmest?

Когда ты дышишь?

Мэллори отвечала ему тяжкими, утробными стонами. Под действием «розового» границы реальности окончательно стерлись: холодные шнуры от колонок, впивающиеся в лопатки, казались продолжением её собственного позвоночника, а жесткий, ледяной пластик костюма Билла ощущался как её вторая кожа. Она не знала, где заканчивается металл и начинается его плоть.

Он двигался в ней с пугающей точностью. Из-за наркотика время растянулось в бесконечную патоку. Каждое движение бедер казалось вечностью, каждый толчок — отдельной главой их общей истории. Боль от острых краев его костюма превращалась в ослепительно-белое удовольствие, выжигающее сетчатку глаз.

Они плавились друг в друге, теряя понимание, чьё сердце так яростно бьется о ребра — его, закованное в белый пластик, или её, бьющееся о холодную поверхность пола. В этот миг их синтетический рай стал абсолютным: мир за пределами этой комнаты перестал существовать.

Билл наклонился к ней, и микрофон оказался сжатым между их губами. Датчики ловили каждый девичий вдох. Билл выносил её наслаждение из интимного в публичное, делая его достоянием динамиков. Тихие всхлипы Мэллори превращались в громогласные звуковые эффекты, которые наслаивались на музыку, создавая симфонию.

Билл не понимал, как его легкие всё еще выталкивают воздух для вокала. Тело работало на автопилоте, натренированном тысячами концертов: толчки в такт биту, тянущиеся фразы — на идеальной ноте. Он был безупречным инструментом в руках собственного безумия.

Мэллори стонала в микрофон, не слыша ничего. В какой-то момент ритм стал невыносимым. Гул сердцебиения заглушал все. Она видела, как вздулась вена на его виске, как его лицо под белым гримом приобрело восковой оттенок, а взгляд на мгновение стал остекленевшим, лишенным жизни.

Неожиданно Билл замедлился. Разлепив веки, Мэллори увидела, как он убрал руки от её запястий, приподнялся и сосредоточенно придержал пальцами микрофон.

Из её глаз брызнули слезы, живот закричал от боли из-за неудовлетворения и резкой остановки процесса. Она взвыла, умоляя его не делать так и немедленно продолжить, но Билл был занят — вытягивал сложную ноту. Он смотрел на неё в упор, но Мэллори видела — он её не замечает. Его взгляд был остекленевшим, прикованным к той невидимой частоте, которую он сейчас штурмовал своим голосом. Для него её мольбы были лишь шумом, мешающим чистоте звука. Он выдерживал эту паузу с жестокостью метронома. Для него важнее всего было шоу. Каждое слово должно быть верным. Каждая нота — точной. Его голос плавным выверенным потоком лился из динамиков, пока Билл рассчитывал количество воздуха и пел.

Когда песня стала чуть ниже и легче, он снова пришел в движение, теперь — яростнее и активнее.

Мэллори замерла с выражением ужаса и шока на лице, медленно откидываясь головой на пол и ударившись затылком. Животный страх сдавил её горло. Она вдруг поняла: они не просто занимаются любовью, они убивают друг друга. Прямо здесь, на этом холодном полу, среди проводов и пыли, их тела превращались в перегоревшие предохранители. Ей показалось, что еще один такой рывок, еще одна высокая нота — и сердце Билла просто разорвется, не выдержав этого давления.

И этот страх смерти был самым прекрасным, что она когда-либо ощущала. Она вцепилась ногтями в его белые пластиковые плечи, чувствуя, как по её позвоночнику змеится осознание: если они умрут сейчас, это будет идеальный финал.

В момент кульминации Билл почувствовал, как в груди не просто закололо — там словно провернули раскаленный нож. Левую руку обдало ледяным оцепенением, а зрение на секунду подернулось рябью. Его идеальный вокал на мгновение сорвался на хрип, когда сердце пропустило удар, а затем забилось с такой силой, что пластиковый костюм начал вибрировать в такт.

Мэллори выгнулась дугой, чувствуя, как её тело превращается в сплошной оголенный провод: её крик утонул в звучании финального аккорда, сливаясь с ним в единый, нечеловеческий звук. Билл содрогнулся всем телом, и в этот миг его сердце, казалось, совершило свой последний толчок, выплескивая всю накопившуюся боль, страх и эту извращенную, наркотическую нежность.

Песня затихла, оставив после себя лишь низкочастотный гул в колонках и звенящую, ватную тишину. Сияние светодиодов на костюме Билла начало медленно пульсировать, затухая, словно разряжающийся аккумулятор жизнеобеспечения.

Билл рухнул на неё всем весом своего костюма. Он не просто обессилел — он выключился, как сломанный механизм. Его голова тяжело упала на плечо Мэллори, микрофон с глухим стуком откатился в сторону, царапая бетонный пол. Из его приоткрытого рта вырвался последний, едва слышный хрип, и грудная клетка, закованная в белый пластик, замерла.

Мэллори не пыталась его сбросить. Её глаза, расширенные до самых краев радужки, смотрели в пустоту потолка, не мигая. Сознание, не выдержав перегрузки от вещества и боли, просто оборвалось, погружая её в густой, химический обморок.

Они лежали в центре этой комнаты, переплетенные друг другом, среди треснувших дисков и проводов. Со стороны это походило на место крушения: сломанный корпус робота и его жертва, застывшие в жуткой, неподвижной позе. Больше не было ни музыки, ни стонов, ни дыхания. Только холодный свет ламп и змеящиеся по полу тени.