Псевдосвязь
2012 год, 15 февраля.
Билл знал, что однажды снова проснется в этой кровати. В этом тошнотворно знакомом подвале, где каждый участок стены изучен пристальным взглядом, где воздух лишен кислорода.
Если бы там, в Даммсмюле, среди высоких деревьев и вязкого спокойного пения птиц, Мэллори сказала бы Биллу, что уже завтра он вернется на цепь, он счел бы угрозу очередной заводящей шуткой. Очередным кокетством в её специфичном стиле, частью ее едкого флирта.
Возможно, они бы снова разделили поцелуй, возможно, он бы взял ее руку, холодную, чужую, но единственную, что была протянута к нему в этой жизни.
Остался лишь прах. Его мысли о хорошем возгорелись вместе с опаленной током кожей запястья, и теперь в голове было одно осознание: их мнимое счастье было настолько хрупким карточным домиком, что рухнуло при первом дуновении коварного ветра.
Он открыл глаза. Не раздалось ни жадного вдоха, ни вскрика, ни звона цепей, если бы его нога судорожно дернулась. Чувствовал себя раздавленным насекомым, чье брюшко прикрепили к коллекционному картону: одно неловкое движение, и сухие крылья рассыплются в крошку.
Чернота — все, что было перед ним. Парень лежал неподвижно в мертвой, безвольной позе. Он не озирался. Знал — и был поражен, что ознакомлен с правилами действий Мэллори настолько детально — что если свет выключен, значит, девушки нет в подвале. Мысль отозвалась в нем странным, морозным осознанием: свет — это Мэллори.
Он слабо улыбнулся. Так, как улыбаются дети умершим родителям в гробу после прощального поцелуя в холодную неживую плоть: в этой улыбке нет радости, в ней лишь жуткое облегчение от того, что худшее уже случилось и больше не нужно бояться конца. Конец наступил.
Он снова закрыл глаза. Во рту вязался вкус озона, вкус электричества, который Мэллори пустила по его телу. Организм и сознание шли вразрез: мысли текли мимо в инерционном потоке, а сердце билось в ужасающем ритме после удара током. Грудная клетка едва делала вдохи, а запястье, должно быть, болело.
Лишь должно быть. Билл не ощущал своего тела: его сенсорные способности упали на ноль. Его пальцы, все еще хранившие под ногтями сухую грязь Даммсмюле — его единственную частицу из реальности — казались ему чужими костями, брошенными в яму. Он мог только думать. Думать о том, что он не собирается делать ничего — ни сопротивляться, ни кричать, но и ни оправдываться.
Его душила страшная по своей несуразности обида. Эта обида была гуще и острее любого яда, который она когда-либо впрыскивала в него психологическими пытками или едкой химией в напитках. Если раньше Билл мог сказать откровенную ложь, лишь бы Мэллори отвернулась на секунду или ослабила внимание, то вчера, на мягком ворсе пледа, Билл не просто говорил. Он вытаскивал, вычерпывал то, что было сокрыто глубоко внутри его сознания, что-то настолько личное и правдивое, что Мэллори следовало принять его слова как высший подарок судьбы.
И именно в этот раз она не поверила. Именно в этот раз Вольф решила отдать предпочтение записям черной пасты, а не словам, что Билл поведал ей, как свой самый страшный секрет. Она совершила святотатство, и это обесценивание болело сильнее, чем тлеющая под браслетом кожа.
Он едва заметно дернул рукой. Не чтобы встать, а от злости. Метал на кисти ответил пульсацией в такт ожогу, напоминая, что теперь его нервная система — лишь продолжение ее пульта управления.
Снова. Пробуждение в подвале, не первое и не второе — очередное. Но Билл раньше понятия не имел, насколько болезненным ощущением это может быть, когда всего прошлым днем вместо холодной простыни подвала он ощущал в пальцах ее живые, спутанные теплые волосы.
Билл чувствовал, как цепь, окольцевавшая щиколотку, слегка натянулась, когда он попытался подогнуть ногу. В прошлом этот лязг метала по бетону вызывал в нем приступ паники или яростное желание рвануть так, чтобы выдрать болты из пола.
Теперь же этот звук казался ему родной колыбельной. Трагичным подтверждением того, что он на своем месте. Что он — вещь, у которой есть строго отведенный радиус существования.
Билл уткнулся лицом в изгиб локтя, вдыхая запах собственной куртки. Она все еще пахла тем лесом, темным озером и — совсем слабо — ее парфюмом. Этот запах был его персональной пыткой. Каждая молекула аромата Мэллори теперь ощущалась как осколок стекла, застрявший в легких.
Он не хотел, чтобы его спасали, или чтобы Мэллори зашла сейчас. Единственное, чего он желал — это чтобы тишина никогда не заканчивалась, потому что тишина освобождала его от лжи и опасности.
***
А она уже была переодета в свою свежевыглаженную, идеально подобранную одежду.
Девушка вошла в опустевший, мертвый дом, но теперь ощущение тишины не вызвало в ней паники. Мэллори знала, где он, знала, что теперь никто никуда не сбежит. Контроль своей тягучей, неподъёмной ответственностью вернулся к её рукам.
Только теперь едва власть имела вкус. Это было похоже на попытки разжевать пергамент и почувствовать сладость или горечь — в ответ лишь сухое безвкусие.
Её чистое пальто не пахло грязью и свежими отголосками запаха сада Даммсмюле. Нет, только резкими, обильными брызгами духов. Глаза были спрятаны за солнцезащитными очками, и краснота, пятнами на белках свидетельствующая о её истериках, ловко скрылась в темноте мутных темных стекол.
Она придерживала телефон у уха, шагая к кухне.
— Тысяча благодарностей, Бен, — она кинула оценивающий взгляд на экран телефона, где была открыта вкладка со снимками. На секунду отвлеклась от разговора и подумала, что ей нужно распечатать эти фотографии. — Я уже посмотрела их в машине. Вы подобрали отличного человека: комплектация так похожа на Билла, что, наверное, даже такая поклонница как я не отличила бы.
Прижав телефон к уху плечом, Мэллори поставила на столешницу пакет с едой и открыла его. Её тонкие пальцы двигались с пугающей выверенностью: она медленно извлекала из пакета контейнеры и расставляла их на подносе для Билла, соблюдая строгую симметрию. Каждое касание пластика посуды о железо подноса было тихим и точным, без лишнего колебания. Пока Бенджамин по ту сторону трубки рассыпался в деталях о двойнике и «полинезийском следе», Мэллори выравнивала положение стакана с водой, пока тот не замер идеально по центру, словно экспонат на витрине. Эта дотошность на фоне обсуждаемого заговора выглядела по-настоящему безумно. Когда она закончила, села за стул, чтобы договорить с Беном. Села изящно, как пару дней назад садилась за стол художественной галереи: без тени шороха, закинув ногу на ногу и держа спину пугающе прямой.
— Да, я уже попросила их. Инфошум скоро разразит интернет, фотки прекрасны, — Бенджамин по ту сторону трубки задал вопрос, и она улыбнулась тягучей, по-женски опасной улыбкой, и тон стал завораживающим: — Обязательно сочтемся, Бен. А ты неплохо на мне зарабатываешь, тебе так не кажется?
На кухне снова послышался натянутый, искусственно-скрипучий девичий смех, и наконец из динамиков пропищали гудки, знаменующие окончание диалога.
Смартфон с глухим стуком ударился о столешницу, едва не соскользнув на пол. Следом Мэллори сорвала с лица очки: тонкая оправа звякнула, упав поверх экрана. Без этой темной брони её лицо казалось обнаженным и пугающе изможденным.
В её глазах, лишенных привычного ледяного спокойствия, билась загнанная, лихорадочная тревога. Внешний мир с его законами, Томом и полицией давил на неё снаружи, а внутри её хрупкого стеклянного шара всё пространство было затоплено горечью предательства. Воздух в доме стал тяжелым, пропитанным ложью, которую она теперь видела в каждом углу.
Ей казалось, что она воюет с целой армией военных — бесцельно — задыхаясь в попытках выстроить алтарь для любви, которая в ответ лишь осыпала её унизительными оплеухами. Каждое доброе слово Билла в Даммсмюле теперь ощущалось как след от пощечины — горящий, позорный и несмываемый.
На столе стояли сложенные в стопку чистые тарелки и хлебница с сухим несвежим батоном. Пульсирующее сознание Мэллори сыграло с ней злую шутку: она вдруг увидела, как Билл сидит напротив неё и ест. Эти самые тарелки звенели от его прикосновений, а хлеб приятно хрустел в его пальцах, наполняя кухню жизнью и ложным, но ощутимым уютом.
Она моргнула. Призрачный Билл растворился, оставив после себя лишь пустоту, которая теперь казалась Мэллори запахом собственной смерти. Галлюцинация лопнула, как мыльный пузырь, и реальность ударила под дых: за этим столом больше никогда не будет жизни. Будет только шелест журнальных страниц, исписанных его ненавистью.
— Чудовище, — выдохнула она, и это слово, которое он адресовал ей в дневнике, теперь сорвалось с ее собственных губ, как проклятие. — Ты разрушил все, над чем я так старалась.
Первой в стену полетела хлебница. Она врезалась в кафель с глухим стуком, рассыпая вокруг куски черствых ломтиков, которые разлетелись в пыль — сухие и безвкусные, как и вся ее победа. Следом рука Мэллори, одетая в дорогое пальто, смела со стола стопку тарелок. Фарфор взрывался под ее пальцами, осколки разлетались по кафелю пола, впиваясь в ножки стульев и застревая в пазах.
Этот звон был ей необходим. Он заглушал тишину, которая обвиняла ее в преступлении.
Она крушила всё, до чего могла дотянуться: декоративную вазу, стоявшую на подоконнике, стеклянные банки со специями, тяжелую сахарницу. Кухня, которая еще минуту назад сияла чистотой после клининга, превращалась в зону боевых действий. Мэллори действовала с какой-то яростной избирательностью — она превращала в руины всё, что ранее создавало комфорт, всё, что напоминало об их общих завтраках. Металлический грохот отозвался в подвале — она хотела, чтобы он слышал это. Чтобы он там, внизу, чувствовал, как рушится их общий мир.
Ее грудь высоко поднималась, дыхание стало рваным и хриплым. В центре этого хаоса, среди битого стекла и рассыпанной муки, продолжал стоять поднос. Нетронутый. Симметричный. Издевательски правильный.
Мэллори вцепилась пальцами в край столешницы, чувствуя, как ногти скребут по камню. Она посмотрела на свои руки и увидела в них не менеджерскую хватку, а когти зверя, который загнал сам себя в угол.
Каждая разбитая чашка, каждый осколок был напоминанием о том, что Билл спустил в сточную канаву её чувства. Истерика выжигала в ней остатки нежности, оставляя лишь холодный пепел.
Когда на столе не осталось ничего, кроме телефона, очков и подноса, Мэллори замерла. Среди разгрома, в окружении хлебных крошек и битого фарфора, она выглядела неуместно в своей чистой одежде. Мэллори медленно подняла очки, и в отражении мутных стекол увидела женщину, которая больше не боялась быть ненавидимой.
Билл слышал. И как билась посуда, и как падали громоздкие подсвечники. Слышал, как шаги, медленные, но твердые, приблизились к подвальной лестнице.
Ни один нерв на его лице не дрогнул, когда ручка опустилась, руша тишину подвала. Дверь с пронзительным скрипом отворилась. Он вслушивался в ритмичный, тяжелый стук её каблуков по ступеням — звук, который теперь заменял ему сердцебиение. В воздухе поплыл запах её парфюма, удушливый, пропитанный гневом её недавнего срыва.
Мэллори подошла к кровати вплотную. Свет оставался выключенным, но облако желтого света пробивалось сквозь прикрытую дверь, и Билл видел её силуэт. Черное строгое пальто, ровна гладь волос — ее образ говорил о собранности, хотя Билл знал, что наверху всё лежит в руинах. Она встала у тумбочки, замерла на секунду. Эта пауза длилась вечность. Подвал наполнился настолько плотной взвесью напряжения, ненависти и недосказанности, что обоим было трудно сделать вдох.
Билл ждал. Его сердце предательски трепетало в тягучем ожидании: думал, что она заговорит, закричит, ударит.
Но услышал лишь тихий, издевательски аккуратный стук подноса о пол. Она ничего не сказала ему.
Мэллори развернулась и ушла, оставив его в темноте с этой едой. Билл посмотрел на стакан воды и почувствовал, как в горле встает ком: эта тишина, которую она решила не прерывать диалогом, была громче любого выстрела. Она не просто оставила его одного — вычеркнула его из списка тех, кто достоин разговора.
Сбалансированный набор. Контейнер с горячим супом, греческий салат, ломтик хлеба. Забота, которая была выражена настолько сухой и безмолвной подачей, что в животе скрутило от воспоминаний о сладких тарталетках и глотках шампанского.
Для неё он снова стал просто объектом, который нужно вовремя заправить топливом, чтобы не перестал функционировать.
2012 год, 18 февраля, Берлин.
Берлин встретил Тома и Ховарда колючим февральским ветром, но для Тома этот холод был ничем по сравнению с тем ледяным оцепенением, что сковало его изнутри еще в самолете. Перелет превратился в бесконечную пытку: Густав и Георг рвались с ними, их готовность сделать хоть что-то душила Тома своей беспомощностью. Ховарду стоило огромных усилий убедить их остаться в Лос-Анджелесе. Аргумент о «доверенных лицах в тылу» был лишь вежливой отговоркой — детектив не хотел тащить за собой эмоциональный балласт туда, где требовалась точность.
Завтрак в пустой гостиничной столовой был безвкусным. Том смотрел в свою чашку с остывшим кофе так, словно пытался разглядеть в черной жиже ответы на все вопросы. Ховард открыл ноутбук.
— Я прогнал эти кадры через систему распознавания лиц трижды, — Ховард постучал пальцем по экрану. — Процент совпадения по точкам — девяносто семь. Даже с учетом маски, костная структура черепа и это характерное положение левого плеча... Это Билл, — голос Ховарда был сухим, лишенным всякой торжественности.
На экране светились снимки из Французской Полинезии. Яркое солнце, лазурная вода и знакомый силуэт, который выглядел чудовищно неуместно в этой тропической идиллии.
— И ты хочешь сказать, что веришь в это? — Том поднял глаза, и в их глубине Ховард увидел опасный, лихорадочный блеск. — Ты веришь, что он просто... Уехал отдыхать? Бросил всё? Ховард, это не просто неразумно. Это бред.
— Я этого не говорил, — детектив даже не вздрогнул от резкого тона Каулитца. — Самое главное не «почему», а «где». Мы нашли точку входа. А вот причина его пребывания там — это вопрос, который заставляет меня пересмотреть всю стратегию.
Ховард увеличил масштаб. Пиксели поползли в стороны, обнажая детали, которые обычный глаз счел бы случайными тенями.
— Посмотри на его позу, — палец мужчины коснулся экрана. — Он в очках, в маске, но дело не в конспирации. Видишь, как заломлены плечи? Его руки спрятаны в задних карманах штанов не для стиля. Это вынужденная статика. Амплитуда его движений ограничена.
— Ты думаешь, он в наручниках? — Том почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Образ брата, закованного в цепи посреди райского пляжа, был извращеннее любого кошмара.
— Это моя гипотеза. Но вот что является неоспоримым фактом, — Ховард сместил кадр, фиксируя внимание на мужчине, который шел в пяти шагах позади Билла. — Взгляни на правую руку этого «туриста».
Том подался вперед, почти касаясь лицом экрана.
— Его рукав слишком жестко зафиксирован, — продолжал он холодным тоном профессионала. — Тень под тканью имеет четкий г-образный контур. А здесь, на фоне ладони... Видишь этот блик? Это край дула, Том. Компактный пистолет-пулемет.
Том ощутил, как воздух в легких внезапно закончился. Весь этот «курортный» антураж мгновенно осыпался, обнажая жуткую, неприкрытую правду.
— Значит...
— Значит, Билл всё время под прицелом, — отрезал Ховард. — Эти снимки не отчет об отдыхе. Это демонстрация контроля. Кто-то очень хочет, чтобы мы видели Билла живым, но при этом четко понимали: один лишний шаг — и он труп.
Том закрыл лицо руками.
Стеклянная дверь столовой мягко открылась, и в помещение вошел холодный уличный воздух вместе с ароматом дорогого парфюма — тем самым, который Билл вдыхал с собственной куртки в подвале.
Мэллори вошла быстро, её шаги по мрамору были неритмичными, выдающими крайнюю степень волнения. Она была в том же темном пальто, но теперь оно казалось ей слишком тяжелым: она судорожно сжимала в руках кожаную папку, словно та была её единственным спасательным кругом. Ховард и Том мгновенно замолчали.
— Простите, что опоздала, — её голос надломился, и она поспешно откашлялась, прижав ладонь к губам. — Я почти не спала, ждала выписки из банка.
Она подошла к столу, и Том увидел, как дрожат её пальцы, когда она выкладывала распечатки поверх ноутбука Ховарда. Её глаза, покрасневшие и влажные, казались огромными на бледном лице. В этом взгляде читалась не просто усталость, а настоящая, живая агония человека, который теряет что-то бесконечно ценное.
— Билл... — она запнулась на его имени, — Прошло три транзакции. Последняя — сорок минут назад. Все через терминалы в Папеэте.
Мэллори пальцем указала на строчку в документе.
— Посмотрите на сумму. Это целевой перевод на счет «Pacific Security Solutions». Я проверила их — это частная контора, которая занимается конвоированием и... — она снова осеклась, глядя на Тома с такой щемящей жалостью, что тот невольно сжал кулаки. — И подавлением сопротивления.
Ховард быстро пробежал глазами цифры.
— Мэллори, вы проделали колоссальную работу, — серьезно произнес детектив. — Эти данные подтверждают мою теорию о прицеле. Его не просто прячут, его везут на объект с усиленной охраной.
— Но самое страшное не это, — Мэллори перелистнула страницу, и её голос упал до шепота, в котором сквозила чистая тревога. — Список медикаментов из местной аптеки. Они купили «Аминазин» и мощные лекарства в дозировках, которые используют для... Для транспортировки скота. Или тех, кто не должен прийти в сознание во время пути.
Том почувствовал, как мир вокруг него начинает вибрировать от ярости и боли. Он смотрел на Мэллори и видел в ней единственного человека, который по-настоящему борется за его брата вместе с ним.
— Мы должны лететь туда, — прохрипел Том. — Или сделать хоть что-то.
Мэллори медленно опустила руку на плечо Тома. Её касание было мягким, почти материнским.
— Мы найдем его, Том, — прошептала она, и в её глазах блеснула настоящая слеза. — Клянусь тебе, я не успокоюсь, пока он не окажется в безопасности.
Она говорила правду — она не успокоится. Но её «безопасность» была заперта на замок в тридцати минутах езды от этого стола. Мэллори видела, как Ховард отмечает на карте Полинезии новые точки, и внутри неё, под маской разбитого менеджера, расцветало ледяное спокойствие.
***
Вольф ехала к нему уже под вечер. Два дня она держалась, и считала, что ее выдержка достойна восхищения. Даже сейчас, когда руки на руле едва слушались её, она убеждала саму себя, что едет к нему лишь показать снимки. Просто продемонстрировать свою мощь — не более.
Пальцы сжимали кожаный чехол, пытаясь выдавить из него остатки того тепла, которое меньше недели назад наполняло салон. Тогда она вела этот же джип через сумерки, и в зеркале заднего вида отражался он — настоящий, живой, размякший от алкоголя и ее близости. Билл спал, подложив ладонь под щеку, и его мирное дыхание было для Мэллори единственной причиной, ради которой стоило жить.
Теперь он был на цепи.
Образ менеджера, искренне убитого горем из-за пропажи звезды, изнурил её до костей. Она часами носила маску «заботливой помощницы», выцеживая из себя слезы перед Томом, и теперь, когда маска была сорвана вместе с очками, она чувствовала себя выпотрошенной. Мэллори спускалась в подвал, и каждая ступенька отзывалась в ее теле дрожью. Притворяться было сложнее обычного: она знала, что за этой дверью ее ждет не благодарность за «спасение», а ледяная стена, о которую она в очередной раз разобьет себе сердце.
Когда последняя ступенька осталась позади, Мэллори скинула каблуки. Резкий стук туфель о бетон прозвучал слишком грузно в этой затхлой тишине. Она прошла к кровати босыми ногами, чувствуя подошвами холод пола, и этот физический контакт с реальностью подвала на мгновение отрезвил её. Билл не поднял головы. Он сидел в тени, неподвижный и серый, как изваяние, и это безразличие убивало её эффективнее любого оружия.
Несколько подносов, оставленный Майлзом за эти дни, сияли пустотой. Билл не стал играть в мученика, не объявлял голодовку — он просто методично употребил пищу, которую она отправляла ему.
Даже не сама. Она посылала доверенное лицо, каждый раз спрашивая: «Майлз, он ничего не спрашивал обо мне?».
И каждый раз слыша отрицательный ответ.
В этой его покорности было больше агрессии, чем в самом громком крике. Мэллори думала, что ему станет одиноко без неё, но Билл восстанавливался после удара током в гордом, непроницаемом одиночестве, выстроив вокруг себя крепость, в которую Мэллори не было входа.
Целлофан зашелестел, когда она бросила файлы на постель. Звук был неестественно режущим. Билл медленно, словно преодолевая сопротивление густой воды, поднял голову. Он пересел на кровать, и цепь на его ноге коротко, по-хозяйски звякнула.
Он не задал ни одного вопроса. Просто взял снимки, которые она принесла. Билл стал рассматривать их, и контраст ударил ему в глаза, как вспышка магния.
На глянцевой бумаге бушевало лето. Невыносимо синий океан, белая пена и яркое, живое солнце Французской Полинезии. Там, на другом конце света «Билл» стоял на золотистом песке, и его одежда казалась невесомой. Этот мир на фото был наполнен соленым ветром и свободой — он был настолько ярким, что глазам становилось больно. Здесь же, в подвале, всё было покрыто слоем пыли и запахом озона. Контраст между лазурью Папеэте и грязным бетоном Берлина был настолько жестоким, что Биллу на секунду показалось, будто его зрение двоится. Он смотрел на своего двойника и видел не человека, а призрак, который украл его жизнь и теперь наслаждался солнцем, пока настоящий Билл гнил заживо.
— Это... Я. Очень похоже на меня, точнее, — голос был тихим, ровным, лишенным даже тени ужаса. Это была констатация. — Тонкая работа. Монтаж?
— Я не прибегаю к монтажу, — коротко ответила Мэллори.
— Сумасшествие, — протянул Билл без привычного сарказма, оглядывая снимок. — Не стану говорить о татуировках, но... — он сглотнул, в порыве касаясь рукой шеи и не отрывая взгляда от фотографии. — Родинки просто идентичны.
Он посмотрел на неё, не ожидая никакого ответа, но Мэллори все равно сжалась. Лицо приобрело раздраженный оттенок, чтобы скрыть досадное смятение.
— Я слишком хорошо знаю твое тело.
Билл наблюдал за ней, чувствуя, как последняя её фраза ещё сильнее наполнила воздух разрядом тока, ведь теперь пространство заволокли воспоминания.
Воспоминания о том, насколько близки они успели стать.
Её руки дрожали, и чтобы скрыть это, она достала из кармана пальто пачку сигарет. Щелчок зажигалки на мгновение выхватил из темноты её лицо — с лихорадочно блестящими глазами и нервным изгибом губ. Она жадно затянулась, и кончик сигареты вспыхнул багровым, как маленький маяк в их аду.
Мэллори выдохнула дым, и он поплыл над кроватью серыми кольцами, перечеркивая яркие пейзажи Полинезии. Она курила так, будто это был единственный способ не закричать прямо сейчас. Напряжение, которое она копила весь день, претворяясь перед Томом, теперь выходило вместе с этим дымом — горьким, тяжелым, настоящим.
Билл смотрел на тлеющий огонек в её руке. Запах табака, их общий запах, внезапно пробил его апатию. Это был их ритуал из прошлой жизни, когда курение означало перерыв между репетициями, а не паузу между пытками. Его пальцы, державшие снимки, заметно дрогнули.
Он не стал просить. Он просто медленно, не глядя на неё, протянул руку. Его ладонь замерла в воздухе, раскрытая и пустая, требуя своей доли этого медленного самоубийства.
Мэллори видела этот жест и понимала: в нем было больше согласия, чем во всех его словах. Она вложила сигарету между его пальцев, и на мгновение их кожа соприкоснулась. Обе руки — женская и мужская — вздрогнули, будто они коснулись друг друга впервые. Билла обдало её холодом и запахом улицы, а Мэллори почувствовала жар его лихорадки.
Билл затянулся, закрыв глаза. Горький дым обжег легкие, вытесняя запах страха. В этот момент, пока сигарета тлела между пальцев, они снова были «вместе».
— Том поверил, — прошептала она, наблюдая, как он выдыхает дым в потолок. — Теперь твой брат уверен, что ты уехал отдыхать.
Билл открыл глаза и посмотрел на снимок, где стоял его двойник. В его взгляде было странное, больное принятие. Он понял, что Мэллори не просто спрятала его — она стерла его из мира, заменив этой яркой, солнечной картинкой. И теперь единственной реальностью, которая у него осталась, была эта женщина с дрожащими руками и сигаретный пепел, падающий на его простыни.
— Поразительно. Ты заставил меня заниматься полноценным сокрытием, — будто пытаясь оправдаться и возложить ответственность на Билла, произнесла она. Голос её дрожал от плохо скрываемой обиды, требуя, чтобы он разделил с ней эту ношу, чтобы признал: это он, он сам заставил её стать такой.
Но Билл не реагировал. Он продолжал медленно втягивать дым, глядя сквозь снимки Полинезии, словно они были прозрачными. Его молчание было плотным, осязаемым, оно заполняло подвал, вытесняя из него Мэллори, превращая её в назойливый шум.
— Твой журнал и гадкие записи в нем по итогу только сделали нашу крепость недоступнее, — она подалась вперед, и её лицо оказалось в полосе света от двери. — Ты сам вырыл эту яму, Билл. Ты сам заставил меня поверить, что... Что ты ненавидел меня всё это время. Я просто защищаюсь, я... — продолжать говорить для неё ощущалось пыткой. Голос становился все надрывистее. — Я защищаю нас от твоей же лжи.
Она ждала. Ждала вспышки, оправданий — чего угодно, что вернуло бы ей ощущение власти. Но Билл лишь стряхнул пепел на край подноса. Его безразличие было высшей формой презрения: он вел себя так, будто Мэллори — это досадная галлюцинация, порожденная током и нехваткой кислорода.
Ярость, смешанная с жгучим, детским отчаянием, захлестнула её. Мэллори резко подняла руку вперед, вцепляясь пальцами в его подбородок. Она дернула его голову на себя, заставляя посмотреть в глаза. Ногти больно впились в кожу, но Билл даже не поморщился.
— Посмотри на меня! — прошипела она, и её лицо исказилось в болезненной гримасе. — Я подставила под удар все. Не смей молчать, скажи, что я сделала это не зря, скажи, что ты понимаешь, почему я это сделала!
Билл медленно перевел взгляд на её лицо. В его зрачках не было ни страха, ни злости — только бесконечная, выжженная пустыня. Он выдохнул остатки дыма ей в губы, и этот жест был похож на последнее прощание.
— Я хочу признаться, Мэллори. Знаешь, что? — его голос был тихим, сухим, как шелест жухлой травы. — Глядя на эти фото с пляжа... Я позавидовал этому двойнику. Не потому, что он на свободе — плевать на это. Я завидую, потому что он далеко от тебя. Ему не нужно смотреть на твое лицо, дышать с тобой одним воздухом и сдерживать тошноту.
Вольф замерла. Ее дыхание затаилось, а слух стал чувствительнее, впитывая каждое его слово. В руках копилась ярость и желание остановить этот поток ядовитой желчи.
— Тот поцелуй в лесу... — он скривил губы в отвращении. — Ты так отчаянно пыталась купить мою любовь за глоток свободы, но всё, что я чувствовал, когда ты меня касалась — это желание поскорее умыться.
Хлёсткий, сухой звук удара разорвал тишину подвала. Мэллори ударила наотмашь, вложив в ладонь всю свою ненависть к нему в этот момент. Она хотела, чтобы этот удар хоть немного вернул ей контроль.
Но его голова лишь слегка дернулась в сторону.
Билл не вскрикнул. Он не поднял руку, чтобы коснуться горящей кожи, не зажмурился. Он даже не моргнул. Просто медленно повернулся обратно, возвращая ей всё тот же пустой, выжженный взгляд, в котором она не прочитала ни капли страха или возмущения — только бесконечную усталость.
— Это всё? — почти ласково спросил он, и на его губах проступила слабая жуткая улыбка. — Ты можешь сломать мне челюсть, если хочешь. Сомневаюсь, что нам обоим станет от этого легче. — он сделал короткую паузу, наслаждаясь тем, как бешено забилась жилка на её шее. Его говор стал вкрадчивее: — Ты так старалась запереть меня, а по итогу заперла саму себя. В этом подвале, осталась только оболочка, которую ты можешь кормить и бить. Но меня здесь больше нет. Ты вьешься вокруг трупа, Мэллори.
Она отпрянула, словно от ответной пощечины — но его удар был сильнее. Каждая фраза метнулась в самую суть её страха — того самого безвкусия, которое она ощущала наверху. Он не просто не любил её, он делал вид, будто перестал её воспринимать как живое существо. Не чувствовал боли, не питал страха к тому, что она может причинять ему боль.
Мэллори поднялась на ноги, её мелко трясло. Она смотрела на его спокойное, почти святое в своей апатии лицо, и понимала: он беспроигрышно вышел из схватки. Нашел способ сбежать, не выходя из подвала.
Она развернулась и почти выбежала из комнаты, спотыкаясь на лестнице.
Билл застыл. Сигарета, которую он держал, обожгла ему пальцы, но он не шевельнулся. Как только щелчок замка отрезал его от неё, маска безразличия осыпалась с него, как сухая штукатурка.
Он сделал судорожный, рваный вдох — глубокий и хриплый, какой делают люди, когда их голову наконец отпускают из-под воды. В легких закололо.
— Мэллори... — сорвалось с губ беззвучным, едва уловимым выдохом.
Он медленно поднял руку и коснулся щеки. Кожа под пальцами горела, пульсируя в такт бешеному ритму сердца. Этот жар был самым живым, что он чувствовал за последние сутки. Пощечина всё еще отзывалась в челюсти сладковатой, тупой болью, и Билл поймал себя на пугающей мысли: этот удар был для него единственным искренним касанием, которое она могла ему подарить после его жестоких слов. Грубым, яростным, но чертовски настоящим. В этой боли было больше тепла, чем во всей её искусственной заботе с подносами и контейнерами.
Но её лицо, которое он видел за секунду до того, как она отвернулась, было слишком пугающе оскорбленным. Билла захлестнула такая волна вины, что его едва не вырвало. Он коснулся пальцами того места, где её ладонь впечаталась в его скулу, пытаясь удержать это ощущение. Каулитц ранил её так глубоко, что она не выдержала, и теперь это осознание жгло его изнутри сильнее любого ожога. Он попал точно в цель. Билл целился в её самую большую слабость — в её страх быть ненужной — и попал разрывной пулей. Его обида, которая еще минуту назад казалась ему справедливым оружием, теперь ощущалась как грязный, ржавый нож.
Он вспомнил запах её волос в Даммсмюле. Вспомнил, как сказал ей, что без неё мир лишен смысла. И теперь, вместо того чтобы бороться за ту крупицу тепла, что между ними осталась, он сам вонзил в неё этот холод. Он не просто наказал её — он возвел между ними стену.
Билл уткнулся лицом в ладони, чувствуя, как по венам растекается не апатия, а жгучая, пульсирующая потребность исправить то, что он только что сделал.
Он четко осознавал: пока Мэллори больно, он не будет в безопасности. Билл чувствовал её страдание кожей, словно его нервные окончания проросли сквозь бетонный пол и впились в её организм. Это не было состраданием в привычном смысле — это была болезненная потребность срасти с её яростью, чтобы та не обернулась против него новым разрядом тока и пощечиной.
Ему хотелось закричать, позвать её обратно, сказать, что он наврал, что он здесь, что он весь — её, до последней клетки кожи. Но между ними была дверь и её боль, которую он сам только что породил.
Эта вина была невыносимой. Она требовала искупления. Ему нужно было смыть вкус тех жестоких слов чем-то таким же настоящим, как его вчерашнее признание. В тишине подвала он почувствовал, как в нем зреет решение — темное, фатальное, но единственно верное. Если они оба разрушены, если они оба истекают болью, то единственный путь — это смешать эту боль в одно целое.
Уже через десять минут Мэллори сидела на полу ванной, где они так часто были вместе. Ей нужно было что-то почувствовать. Ей нужно было пробить эту пелену небытия, которую он воздвиг между ними. Если он не чувствует боли от её ударов, если он «уже ушел», значит, ей нужно вернуть его обратно единственным доступным ей способом — через плоть.
В ванной комнате зазвенел металл, и Мэллори с безумным блеском в глазах смотрела на лезвие, готовясь нанести первый надрез. Она должна была доказать себе, что она всё еще жива. Что кровь — единственное, что еще может быть настоящим в этом обманном мире.