Глава 57
Рома молчал. Он просто смотрел в экран, будто надеялся, что с каждым взглядом изображение изменится, все станет другим, чужим, что кто-то скажет: «Шутка, расслабься». Но никто не говорил. Только звук вентиляции и стук его сердца в ушах.
— Рома, я задал вопрос, — повторил директор. — Это ты?
Он медленно повернул голову к нему. Губы приоткрылись, но голос будто остался в горле.
— Я... — начал он и осекся.
Глупо. Беспомощно. Как мальчишка, пойманный на чем-то, чего не делал. Он посмотрел на мать, надеясь увидеть защиту. Надежду. Но ее взгляд был стеклянным, будто она не слышала его вовсе. Не верила. Не ждала объяснений.
— Мам... — тихо выдохнул он.
Она не ответила. Просто перевела взгляд в сторону.
Но вдруг за спиной Ромы раздался спокойный, почти скучающий голос участкового:
— На видео — твоя вещь. Разве не так?
Рома не повернулся. Просто застыл.
— К слову, — продолжал полицейский, — твоя мама, да и многие ученики этой школы, не раз говорили, что видели эту олимпийку на тебе. Часто. Очень часто.
Рома кивнул. Не отрицал. Не врал. Не оправдывался.
— Да, моя...
— Значит, ты был в кабинете ночью?
Он прищурился, снова уставился в экран. На видео был не он. Это чувствовалось каждой клеткой, как будто тело отказывалось признать в этом силуэте себя. Но для остальных этого было недостаточно.
— Нет, — твердо сказал он. — Это не я.
Тишина. Звенящая, напряженная. Директор медленно откинулся на спинку кресла, переплетя пальцы.
— А кто тогда?
— Я не знаю.
Это звучало жалко. Слишком просто. Слишком удобно. Он сам это понял, еще не договорив.
— Хочешь сказать, кто-то украл твою олимпийку? Взял и пошел крушить мой кабинет?
— Я не знаю, — повторил он тише. — Я не делал этого...
Участковый вздохнул, тяжело, с раздражением:
— Послушай, парень. Мы не идиоты. Ты хочешь, чтобы я поверил, что кто-то случайно оказался в твоей одежде и случайно решил устроить погром именно в этом кабинете?
Рома опустил голову. Руки в кулаки. Кожа под ногтями побелела.
— Я не знаю, как это объяснить... но я не был там. Честно. Клянусь.
И в этих словах не было актерства. Только паника и бессилие.
— Хорошо, — вмешалась мама. Ее голос прозвучал впервые. Холодный. — Тогда скажи, где ты был ночью в понедельник?
Он моргнул. Понедельник. Какой? Неделя была сплошным туманом.
— Я... я не помню.
И снова — глухо. Слишком глухо. Как будто его голос — не доказательство, а пустое эхо.
— Ты понимаешь, насколько все серьезно? — проговорил директор. — Это не просто подростковая выходка. Это уголовка. Реальный ущерб. Камеры, вещи, личные документы. Это взлом, Рома.
Парень прикусил губу. Взгляд цеплялся за пол. Он чувствовал, как что-то внутри него разламывается. Как будто кто-то медленно выдергивает почву из-под ног. Как будто его не слышат. Или слышат — но уже не верят.
— Дайте мне... дайте мне хотя бы доказать, что это не я, — выдохнул он. — Пожалуйста.
— Зачем ты врешь?
Рома вскинул на нее глаза. А в них — ужас. Растерянность. Мольба.
— Раз уже натворил что-то... признай свою вину, — продолжила мама. И это было не обвинение. Это было разочарование. Усталость.
И это было хуже крика.
Он резко встал. Стул отъехал с глухим скрежетом. Он посмотрел на нее, будто в последний раз надеясь, что она просто проверяет. Просто провоцирует. Просто не до конца верит в то, что говорит.
— Это был не я! — сорвался он. Голос дрогнул. — Мам, я почти из дома не выхожу, ты же знаешь! Я...
— Сядь на место и не повышай голос, — перебил директор, устало глядя поверх очков.
Рома сжал челюсть, пальцы дрожали. Но он опустился обратно. Послушно. Как будто больше не имел права на бунт.
— Марина Александровна, — вздохнул директор, сложив руки на столе, — вы же понимаете, что мне придется отчислить Романа. За подобное поведение и испорченное школьное имущество... других вариантов у нас просто нет.
Словно сжатая пружина внутри него лопнула и Рома не сказал ни слова. Просто встал. Дернулся к двери и громко хлопнул ею, выходя, будто ударом этой двери пытался заглушить боль внутри.
Полицейский нехотя поднялся и вышел следом, переглянувшись с директором.
Марина осталась на месте. Руки на коленях. Спина напряженная. Лицо побелело. Но голос был спокойным, хотя и дрожал чуть заметно.
— Я возмещу ущерб. Все. До копейки. Только... пожалуйста, не отчисляйте его. Пусть он доучится. Хоть как-то... до конца. Я прошу вас.
Она смотрела директору прямо в глаза. Только с болью. Как мать, которая впервые не знает, как защитить собственного сына.
Мужчина долго молчал, водя пальцами по клавишам ноутбука, а потом кивнул.
— Пусть доучится. Но это последнее предупреждение.
Женщина молча кивнула и вышла.
— Я не делал этого, мам! — выдох Ромы был сорванным, почти срывающимся в крик. Но не от злости, а от отчаяния, которое царапало горло изнутри. — Мам, послушай... пожалуйста...
Марина обернулась к нему, ее глаза метались между гневом и болью.
— Ты хоть понимаешь, что ты натворил?! — спросила она с дрожью в голосе, будто слова сами рвались наружу, — Как ты... как ты мог так подставить меня?
— Я ничего не делал! — он отчаянно качал головой, чувствуя, как дрожат пальцы. — Это не я! Клянусь!
— Да что с тобой происходит, Рома? — женщина отвела взгляд, будто смотреть на сына стало тяжело, почти невыносимо.
Рома сделал шаг к ней, схватил за руки, как в детстве, когда падал и плакал, и только она могла утешить.
— Мам... — он судорожно сглотнул. — Я клянусь тебе... клянусь памятью отца... я не делал этого.
Шлепок прозвучал как выстрел. Голова отлетела вбок, и лицо вспыхнуло тупой, режущей болью. Он прижал ладонь к щеке и посмотрел на мать в полном оцепенении.
— Не смей! — голос матери резанул сильнее удара. — Не смей своим паршивым ртом порочить имя своего отца. Ты не имеешь права.
Рома стоял, как будто его ударили не по лицу, а по сердцу.
— Я... — начал он, но слов больше не было.
Глаза его блестели, он смотрел на мать, как чужой. Как ребенок, которому вдруг сказали, что его никогда не любили.
— Я разочарована в тебе, Рома, — произнесла она тихо, почти безжизненно, и отвернулась, уходя прочь, не обернувшись ни разу.
Она не верила ему. И это было хуже всего.
Дни стали растворяться, сгорать, словно он их не жил, а просто существовал. Он не знал, как пережил половину месяца. На автомате. Сжав зубы. Закрывшись от всех. Сначала было больно, потом — пусто. Потом — тупо.
Каждое утро он встречал с болью в груди, а каждый вечер с тяжестью в животе. Он не знал, как доживает до конца дня. Как еще держится. Как не разваливается на куски прямо на глазах у всех.
Но, может быть, он уже развалился. Просто никто не заметил.
Школа не прощала ошибок.
И уж точно не прощала слухов.
Все знали. Все. Даже те, кто не знал, делали вид, что знают. Даже те, кто вчера еще звал его другом — теперь отводили глаза. Смеялись за спиной. Шептались в коридорах.
«Это он? Да, он.»
«Псих, просто псих.»
«Больной, блин.»
«Он реально все разнес? Да ну нахрен...»
И никто не знал, как сильно болит внутри.
А Лена... Лена даже не смотрела. Ни разу. Ни одним взглядом. На репетициях вальса стояла молча, холодная, ровная, как будто он был пустым местом. Она его бросила. Просто исчезла. Вычеркнула из своей жизни.
Молчание между ними теперь было таким густым, что можно было резать ножом.
Но боль не уходила. Не тупела. Просто ложилась где-то под ребрами и давила, давила, давила...
И это было невыносимо.
Рома стиснул зубы. Он пытался не смотреть на нее. Не думать о ней. Не помнить, как пахнут ее волосы, когда он зарывался в них носом.
Он каждый день просыпался с надеждой, что все это — сон.
Даже учителя теперь называли его только по фамилии. Словно он — ошибка в журнале.
Он вышел из туалета и услышал смех.
Там, в коридоре, в полной своей компании, хохотали Антон, Бяша, Катя... и Лена. Все как всегда. Все как раньше. Кроме одного — без него.
Он встал как вкопанный. Сжал кулаки. Хотел пройти мимо, но ноги будто налились свинцом.
Сколько можно?
Он прошел, не взглянув. Словно был призраком. Для них и был — они даже не замолчали.
Он свернул за угол, нашел ту самую нишу под лестницей, где еще с седьмого класса прятался от школьной суеты. Сел. Опустил рюкзак. Поджал колени, уткнулся в них лбом. И только тогда позволил себе быть слабым.
Хоть на миг.
Он просто хотел, чтобы кто-то подошел, обнял и сказал: «Все хорошо». Он хотел быть маленьким мальчиком, которому разрешено плакать. Хоть один раз. Хоть кто-то.
Но никто не подходил.
Никто не собирался.
***
— Лучше бы я умер, — тихо сказал Рома, глядя в темноту, будто там, среди прохладного ночного воздуха, можно было спрятаться от всего, что внутри. — Может, хоть тогда люди посмотрели бы на меня по-другому.
Он провел рукой по лицу, словно хотел стереть с себя все, что нарастало внутри. Но ничего не стиралось. Только липло сильнее.
Парень рядом легко толкнул его в плечо.
— Эй, ты чего? Не говори так. Слышишь?
Влад, с бутылкой пива в руке, не сводил с него глаз. Словно понимал, что вот сейчас, если не удержать — Рома упадет. И разбиться может окончательно.
— А что? — Рома устало и злобно хмыкнул, — Всем и так плевать на меня. Вот сдохну — и начнут жалеть. Только тогда вспомнят, может, что у меня тоже сердце есть. А так смотрят, как на прокаженного. Как на отродье. Я ведь не чудовище, Влад... я просто человек. А у меня все ломается. Меня все рвет. И никто даже не извиняется.
Он не помнил, сколько уже выпил. Может, три бутылки. Может, больше. Пиво уже не бодрило, не туманило — оно просто помогало не чувствовать слишком остро. Хоть немного.
Влад хлопнул его по плечу.
— Лена так и не заговорила с тобой?
Рома резко выдохнул, будто из него вырвали воздух.
— Да пошла она. — его голос дрожал от злости и безнадежности. — Вечно с этим Петровым носится. А я ждал ее... понимаешь? Ждал. Как дурак, каждую ночь. Думал — придет, напишет, постучит. Хотел проводить с ней каждую гребаную секунду жизни. А она... просто исчезла. Как будто ее и не было.
Рома опустил глаза, отпил глоток, потом второй, будто пиво вымывало горечь изнутри:
— Это так странно, но... она научила меня доверять. А потом — разучиться. Она показала, как можно верить словам, даже если они звучат слишком красиво, слишком правильно, чтобы быть правдой. Она научила любить до дрожи. До боли. Научила любить до того состояния, когда теряешь себя — и уходить. — он замолчал. — Уходить без объяснений, без «прости», будто всего этого и не было. А я... я ведь дышал ей. Она была очень близко, ближе всех. С ней я смеялся как никогда и верил, что теперь — навсегда.
Он провел рукой по волосам, сжал челюсть.
— А потом она стала чужой. Настолько чужой, что я уже не узнаю ее. Смотрю — и будто впервые вижу.
Влад отвел взгляд. Он не знал, что сказать. Поддерживать — не его. Слушать — максимум. Но Роме, похоже, нужно было именно это.
Он продолжал, глядя в небо, туда, где между домами рассыпались звезды.
— Знаешь... когда она впервые обняла меня, вытирая мои слезы, мне казалось, это из другой жизни. Не из моей. Я помню ее запах. Тогда он будто пробрался под кожу. Помню, как билось у нее сердце — прямо в мое. Как дрожали ее плечи.
Он криво усмехнулся, но в этом не было ни капли веселья.
— Помню, как первый раз поцеловал ее. И это глупое: «я не умею», — голос его дрогнул. — А потом... она улыбнулась и... ее губы... блять, я думал, что это сон. Я так люблю ее.
Рома хмыкнул, отводя взгляд. Он поднял бутылку и отпил несколько глотков пива.
— Понимаешь? Без нее я не живу — просто существую. Я делал все, а в итоге... стал просто ошибкой в ее жизни. Интригой. Мне казалось, что мое сердце вырвали из груди.
Под светом фонаря глаза у него блестели, и он резко опустил голову, прикрыв веки. Долго молчал.
— Но, увы... Все заканчивается, — тихо сказал он.
— Первая девушка, первая близость, первая влюбленность, — отозвался Влад. — Все в первый раз всегда или невероятно хорошо, или чертовски больно. В нашей жизни так много странного, да и мы сами по себе довольно странные.
— Это да, — кивнул Рома, откинувшись на спинку лавки. — Только вот, знаешь что?... С ее появлением я стал таким... жалким. Даже драться разучился. Только и делаю, что реву, как идиот.
Влад усмехнулся, глядя вдаль.
— Ты не идиот, Ром. Ты просто влюбился.
Рома хмыкнул, скривив губы в кривую, горькую улыбку.
— Влюбленный идиот... — тихо сказал он, допивая пиво. — Да еще и с разбитым сердцем...
Он тихо хмыкнул, глядя на донышко пустой бутылки:
— Иронично, да?... Никогда бы не подумал, что все это расскажу именно тебе. — он посмотрел на Влада с усталой полуулыбкой. — Мы же с тобой всю жизнь как собаки. Постоянно грызлись, мерялись, кто кого. А теперь вот я... сижу и вываливаю тебе все дерьмо из души, будто ты самый близкий.
— Знаешь... может, так и должно было быть. Иногда чужие люди слушают лучше, чем те, кого мы любим. — Влад слегка пожал плечами, потирая шею.
Рома тяжело вздохнул, опустив голову:
— Только все равно больно, Влад. От этого легче не становится.
Ночь была глухой, звезды будто разбежались по небу, оставив его пустым и равнодушным. Воздух был пронизывающе холодным, пахнущим мокрой пылью и чужими окнами, в которых горел теплый свет — как издевка над тем, что творилось в его груди.
Он обнял себя руками, кутаясь в тонкую ткань кофты, в тщетной попытке согреться. Ветер растрепал волосы, заставляя их биться о щеки, как чужие пальцы.
Глаза затуманились от алкоголя и эмоций, но мысли оставались ясными. Он редко пил. Слишком редко, чтобы знать, как притупить этой дрянью боль. И все равно не помогло. Сердце продолжало болеть — пульсировать, хрипеть, стонать внутри него, как выброшенное на берег тело.
Он шел, шатаясь. И вот, пройдя мимо пары домов, взгляд сам по себе поднялся... и застыл.
Окно второго этажа. Дом Радовой. Лена стояла в тонкой белой майке, почти прозрачной на фоне желтого света из комнаты. Ее волосы небрежно рассыпались по плечам, касаясь ключиц. Такая простая, такая живая. Такая красивая, что дыхание застряло в горле.
Она тоже смотрела на него.
И, черт возьми, даже улыбнулась.
Легко. Сдержанно. Почти невинно. Но... на мгновение он снова поверил в это «мы». В ту иллюзию, которой так держался все это время.
Но через секунду ее лицо изменилось.
Его взгляд опустился и сердце дрогнуло. Кто-то обвил ее талию. Чужие руки уверенно легли на ее тело, а губы коснулись ее плеча. Блондин что-то прошептал ей на ухо, а потом поднял голову и... посмотрел прямо на него.
Рома резко сглотнул, едва удерживаясь на ногах.
«Я, наверное, выгляжу таким жалким», — промелькнуло в голове.
Он чувствовал, как что-то внутри него ломается, как что-то уходит навсегда.
Лена не отвела взгляд. Она растерянно смотрит на него сквозь стекло. И будто хочет что-то сказать. Но ничего не происходит.
Антон берет ее за подбородок, разворачивает к себе, целует... и тянется к шторе.
И закрывает.
Рома вздрогнул, сделав шаг назад, словно занавес упал прямо на него.
Он видел, как Лена запрокидывает голову назад. Видел, как ее силуэт сжимается под его телом. Как он стягивает с нее майку и целует в шею.
И больше смотреть не мог.
Он отпрянул, отвернулся и пошел прочь, сжав кулаки до боли, до хруста костей. Боль в груди раскатывалась все сильнее.
Он прикрыл глаза и просто ушел.
Лена схватила свою майку с пола и резко отвернулась.
— Зачем ты это сделал?! — вопросительно крикнула она. — Мой бедный мальчик... — прошептала Лена почти себе.
Но голос Петрова вспорол воздух:
— Мой бедный мальчик?! — ядовито передразнил он, и Лена почувствовал, как внутри все начинает гореть. — Хватит, Лен. Вы расстались. Он — никто. Ты моя. Ясно тебе?!
— Я уже говорила, — тихо бросила Лена, и секунду спустя, громче, почти выкрикнула: — Я люблю его, а не тебя!
Петров только фыркнул, закатывая глаза.
— Да-да. Любишь.
Он подошел к ней и резко схватил за горло, нависая сверху, словно хозяин.
— И это не мешает тебе трахаться со мной.
Лена отвел глаза, сжимая зубы.
— А разве у меня есть выбор? — спросила она. — Ты же бьешь меня, Антон. За каждый отказ в этом.
— Только не делай вид, что этот девственник трахается лучше, чем я, — усмехнулся Антон, поцелуем размазывая словно яд по ее губам. — Наверное, после первого оргазма в кровати валяется как полудохлый.
— Мне жаль, если ты думаешь, что все в отношениях — это только секс, — выдохнула Лена, глядя в пол, сжав зубы.
— Ну, точно не глупые нежности, детка. — ухмыльнулся он.
***
Дождь хлестал по асфальту с неистовой настойчивостью. Лужи плескались под ногами, редкие машины оставляли за собой мутные шлейфы воды. Мокрая майка прилипла к коже, промокшие волосы завивались кудрями, липли к щекам, по которым растекся тушью ее макияж.
Она обняла себя руками, словно защищаясь от ночи, от одиночества. Шла молча, тяжело ступая по мокрому асфальту, когда взгляд вдруг выхватил темную фигуру у кованой ограды.
Он сидел на сырой, темной земле возле могилы, мир будто сжался. Он был неподвижен. Промокший до костей, с опущенными плечами, с таким взглядом... пустым. Как будто из него вытянули все, даже боль. Осталось только оцепенение и дождь, бьющий по лицу.
— Чего здесь мокнешь? — тихо спросила она, присаживаясь рядом.
Он не ответил сразу. Лишь взглянул на нее покрасневшими, уставшими глазами, в которых отражалась целая буря. Потом отвернулся, будто бы не мог больше выносить ее лица.
— Это правда, что ты сказала? — глухо выдавил он. — То, что я веду себя как ребенок...
Он сжал губы, стараясь удержаться, но голос все равно дрогнул. Плечи затряслись, хотя он явно боролся с этим.
— Я просто думал... это нормально — когда с любимым человеком можно быть ребенком. Слабым. Настоящим.
Он взглянул на Лену, и она, не открывая глаз, едва заметно кивнула.
— Это нормально...
— Тогда почему ты так сказала?... — прошептал он. — Мне было так больно... Я ведь думал, что это хорошо — когда ты рассказываешь все, что чувствуешь... А ты...
Он замолчал, задыхаясь от слез, будто что-то огромное, тяжелое застряло в горле.
Лена отвела взгляд. Смотрела на надгробие перед ними. Старая гранитная плита, немного перекошенная, с поблекшим портретом.
— Это твой отец? — тихо спросила она, переводя взгляд на имя на надгробии.
— Да, — выдохнул он.
— Ты так похож на него.
Рома слабо кивнул. Его подбородок дрогнул, он опустил голову.
— Ром... — прошептала Лена, но он не дал ей договорить.
Он резко схватил ее, прижав к себе так крепко, будто она могла исчезнуть в любую секунду. Его щека прилипла к ее мокрому плечу, от него пахло дешевым алкоголем и чем-то родным — безнадежностью.
— Мне просто так больно... — выдохнул он ей в ключицу. — Меня все бросили. Все отвернулись. Даже мама...
Он отстранился, дрожа от холода и слез.
— Ты же не веришь им, да?... — он отстранился, глаза дрожали от слез. — Скажи, ты же не веришь, что это сделал я?.. Я... Я бы никогда... Ты же знаешь... Я не такой...
Он закрыл лицо руками и зарыдал. Как мальчишка, с тихими рыданиями, от которых сотрясалось все тело. Он прикусил губу до крови, стараясь сдержать себя, но слезы уже текли по щекам, смешиваясь с дождем.
Лена мягко обхватила его лицо ладонями.
Смотрела прямо в глаза.
— Рома... — ее голос сорвался. Ее собственные глаза наполнились влагой. Он уткнулся лбом в ее лоб, прикрыл глаза, выдохнул:
— Мне так плохо без тебя...
Она больно сглотнула. Ее дыхание сбивалось. Кончики их носов соприкоснулись, и она прошептала:
— Я знаю. Я знаю, ты не мог. Я верю тебе.
Он поднял на нее глаза, и она аккуратно потянулась к нему. Щекой он уткнулся в ее плечо.
— Представляешь... — выдохнул он прерывисто. — Мне сегодня в рюкзак насыпали помои. Просто так. А вчера... я нашел в шкафчике пачку записок, где меня называют «тварью», «ничтожеством», «психом», «чудовищем», «отбросом»... Учителя глядят, как на прокаженного. Мне никто не верит. Я один...
Он резко посмотрел на нее, его губы дрожали, дыхание сбивалось.
— Даже ты не веришь. Ты тоже там, с ними. Вы смеетесь, наверное, с Антоном. Смотрите, как я сгнил. Как я медленно дохну. Какой я жалкий...
Он задохнулся от очередного рыдания, всхлипывая, тяжело вдыхая.
— Рома... — голос Лены дрогнул.
Он уткнулся лицом в ее ключицу, вдыхая ее запах, как единственное спасение.
— Я так скучал... — дрожащим голосом прошептал он. — Только... только не уходи... пожалуйста... не бросай меня. Хотя бы сейчас...
Лена закрыла глаза. Губами провела по его мокрым волосам, а пальцы дрожали, гладя его по спине.
— Хорошо... — выдохнула она, еле слышно, обнимая его крепче. — Я с тобой.
Рома прикрыл глаза. Его тело чуть расслабилось в ее объятиях, как будто он, наконец, позволил себе успокоится.