Глава 56
Дни слились в одно большое, вязкое ничто.
Рома валялся в кровати, не двигаясь. Не ел. Не открывал шторы. Не мылся. Не думал. Точнее, думал, но это были мысли-кольца. Тонущие. Молчаливые. Одни и те же.
Почему? Зачем? Что я сделал не так? Почему Антон? Почему не я? Почему так больно, черт возьми?...
Он не плакал — слезы высохли. Даже внутри.
Теперь вместо слез были пустые глаза, в которых ничего не отражалось.
Только мутный потолок.
Иногда он просыпался посреди ночи, хватаясь за грудь, потому что сердце будто не билось. Воздух был вязким, душным, тоскливым. Все внутри трещало от боли.
Зефир не отходил от него. Котенок ложился рядом, терся о щеку, пытался лизнуть пальцы, заглядывал в лицо с тревогой.
Но Рома был глух.
Глух и нем. Как будто умер.
Мама несколько раз в день пыталась его накормить, но он лишь мотал головой. Тогда она просто оставляла еду у двери. Иногда кричала. Иногда плакала. Но он не реагировал. Не мог.
Только на третий день, когда она уже не выдержала и сорвалась, влетела в комнату с болью в глазах, с гневом и слезами, он среагировал.
Не потому, что захотел. Потому что не смог больше выносить ее голос, ее дрожащие руки, как она вытирала подступившие слезы ладонью, будто ему это было не видно.
— Давай, вставай. В школу пойдешь. — ее голос был твердый, без права на отговорки.
— Мне плохо, — хрипло выдавил он.
— Роме плохо. — она усмехнулась, сдерживая слезы. — А Леночке, по-твоему, хорошо? Она же тебя бросила, да? Значит, ты ей уже не важен. А если ей все равно, то с чего ты решил, что имеешь право лежать и гнить из-за нее?
Он помолчал.
Потом встал. Медленно. Будто тело было из железа. Оделся в первую попавшееся серую рубашку и джинсы. Пытался застегнуть пуговицы, но руки дрожали. И в какой-то момент он понял — снова хочет плакать. Но не может.
Он спустился вниз, тихо. Мать стояла у плиты, выкладывая яичницу на тарелку.
Рома молча сел. Выпил стакан сока, даже не притронувшись к еде. Ни слова. Ни взгляда.
Просто встал, разворачиваясь к выходу.
Но ее голос, резко прорезавший тишину, остановил его у дверей.
— Больше никаких прогулов, ясно? — голос был злой. Строгий. Но изнутри — все равно теплый. Любящий.
Он медленно кивнул, не поворачиваясь, и вышел.
Дорога до школы была как сон. Машины проезжали мимо, кто-то о чем-то смеялся на остановке, воздух был липким от пыли и тепла.
А Роме было все равно. Он шел, как призрак.
Как будто умер, но тело все еще шло по инерции.
Он вошел в школьный холл, и тут же почувствовал — он не должен был приходить. Не сейчас. Не так рано. Не в таком виде.
Каждое лицо, каждая пара глаз — все будто смотрело.
Он опустил голову. Плечи подал вперед.
Зайдя в класс внутри, что-то ужасно кольнуло.
Она сидела у окна, листая тетрадь. И взгляд ее, как будто почувствовав его, медленно поднялся. Встретился с его.
Рома не выдержал.
В одну секунду внутри все вздрогнуло. Он замер. Легкое покраснение глаз вспыхнуло моментально, будто нажали на скрытую кнопку.
Мир помутнел.
Веки стали тяжелыми.
Он отвернулся, сел за парту, прикрывая лицо рукой.
И в этот момент кто-то толкнул ее локтем.
— Смотри, твой Ромочка пришел, — с издевкой прошептал Антон, придвигаясь ближе, его губы почти касались ее уха.
Она вздрогнула.
Хотела отодвинуться, но не успела.
— Вид у него болезненный... — продолжал он, с какой-то мерзкой усмешкой. — Кажется, до сих пор не может принять тот факт, что он тебе больше не нужен.
Лена медленно повернулась к нему. Взгляд ее стал стеклянным, как ледяная вода.
— Антон, не начинай, — прошептала она, но голос предательски дрогнул.
— Что? — хмыкнул он, выпрямляясь. — Я что, не прав? Ты же сама его бросила. Теперь он у нас свободен. Пусть по улице бродит, хвост поджав.
— Замолчи, — чуть громче сказала она, и пальцы судорожно сжали край парты.
— Или ты жалеешь? — тихо, но ядовито добавил он. — Хочешь вернуться? Пожалей его. Погладь по голове. Назови ласково. Может, обратно заползет.
Лена молча поднялась и вышла из класса, хлопнув дверью.
***
— Лена, подожди. — голос Влада прозвучал твердо, без шуток, как он умел, когда хотел быть серьезным.
Он догнал ее у лестницы и взял за запястье. Секунда — и она уже почти срывалась, но он не дал ей уйти. Потянул в сторону. Девушка с глухим раздражением выдохнула, но не сопротивлялась. Все равно уже все внутри бурлило, трещало, ломало изнутри — хуже не станет.
Он открыл дверь свободного кабинета, толкнул ее внутрь первой, а сам встал у двери, захлопнув ее за собой.
— О чем ты хотел поговорить? — Лена повернулась к нему, скрестив руки. Голос твердый, лицо каменное. Будто ее это все уже сто лет не касается.
Влад молчал пару секунд. Облокотился спиной о дверь, сцепив руки на груди, смотрел на нее.
— Что с Ромой, Лен?
Она замерла. На долю секунды взгляд дернулся в сторону и снова вернулся к нему, но уже не такой уверенный.
— А что с ним?
— Ты прикалываешься? — Влад усмехнулся, но в его голосе не было веселья. Только досада. — Он сейчас в туалете. Не то чтобы плачет... он там ревет, как ненормальный. Понимаешь? Ревет. В голос. Я такое последний раз слышал, когда у него отец умер.
Лена опустила глаза. Горло стянуло так сильно, что казалось — она вот-вот задохнется.
— А мне-то что? — выдохнула она, глядя в пол, пытаясь сжать кулаки так сильно, чтобы не тряслись пальцы.
— Как "что"? Вы же...
— Мы расстались. — резко перебила она его. Голос дрогнул, но тут же стал тверже, резче. — Слышишь, Влад? Рас. Ста. Лись.
Он замолчал. Медленно расправил руки, будто слова в нее ударили.
— Что?... — только и выдохнул он. — Расстались?
— Да! — выкрикнула она, пронзив его взглядом, будто он был виноват. — Наконец-то поняла, что он просто ребенок! Маленький, неуверенный в себе мальчик! Который сам не знает, чего хочет! Пусть теперь его пожалеет Сафронова! Она же его обожает, бедненького! Вот пусть и жалеет!
С каждым словом голос становился громче, тон — злее. Она будто выстреливала фразами, вгрызалась в воздух, только чтобы заглушить ту боль, которая глотала ее изнутри. Потому что говорить спокойно — означало бы признаться, что она не выдержала.
Она резко развернулась к двери. В глазах блестело, но слезы она не собиралась показывать. Влад что-то прошептал, будто хотел ее остановить, но Лена не дала и слова вставить. Хлопнула дверью так, что по коридору пронесся глухой звук, словно все здание вздрогнуло вместе с ней.
Она шла быстро, не видя перед собой никого, только серые полосы пола. Где-то в груди скручивало до боли, но лицо было холодное.
Актовый зал был наполнен звуками скрипучего паркета, приглушенными голосами и дробным ритмом музыки, которая снова и снова зацикливалась на нужном отрывке. Пары двигались в такт, кто-то сбивался, кто-то смущенно смеялся, кто-то злился — но все были заняты. Все — кроме Лены.
Она стояла у стены, одна, в серой футболке и спортивных штанах, чуть поникшая, с руками, сцепленными за спиной. Пальцы дрожали, но она не показывала. Смотрела на танцующих, будто это кино, в котором она больше не участвует.
Музыка звучала, голос преподавателя отдавался эхом, кто-то с шумом шагнул не в ту сторону — а она просто стояла. Внутри было пусто. И глухо. А потом...
Дверь в актовый зал со скрипом распахнулась.
— Извините за опоздание... — тихо пробормотал голос, от которого внутри будто дернуло током.
Рома.
Он стоял в проеме, чуть растрепанный, в темной футболке и джинсах, перекинутый рюкзак через плечо. Волосы небрежно убраны назад, на лице — какая-то усталая сдержанность. И тень. Он выглядел так, будто всю ночь не спал. Или плакал. Или и то, и другое.
У Лены дернулась челюсть. Она зажмурилась на секунду, тяжело выдохнув.
«Как же я радовалась, когда нас поставили в пару. Как горели ладони, когда он держал меня за талию. Как сердце срывалось в беге от одного его взгляда. А теперь? Теперь он идет ко мне, а внутри все сжимается так, будто меня опять и снова рвет на части.»
Рома остановился напротив. Не сказал ни слова. Только молча посмотрел.
Преподаватель что-то сказал, хлопнул в ладони — и музыка вновь заиграла. Репетиция продолжалась. Люди закружились в парах.
Лена не пошевелилась. А потом... почувствовала. Его ладонь. Осторожную. Касание к ее локтю, будто он боялся, что она снова оттолкнет.
— Танцуем? — тихо, почти шепотом. Ни давления, ни ожидания. Просто вопрос.
Она не ответила. Только сделала шаг навстречу.
Рома положил одну руку ей на талию, другой взял ее ладонь. Словно ничего не изменилось. Словно они снова — «пара». Хотя теперь между ними была пропасть.
Музыка зазвучала громче. Медленный шаг. Поворот. Его дыхание где-то у ее виска. Ее сердце — будто вбивается в кости.
Он ни разу не посмотрел ей в глаза. Только сдержанно, точно. Все делал правильно, по тем самым движениям, которые они учили. Но в этом танце не было игры. Не было флирта. Не было улыбки. Только боль, завернутая в каждое движение, в каждый поворот.
А Лена будто задыхалась. От этого прикосновения. От его запаха. От того, что они снова близко — но это не приближает. Это только напоминает, как далеко они теперь друг от друга.
Репетиция шла. Пары двигались. А они — два разбитых человека, притворялись, что умеют не чувствовать.
***
Раздевалка пахла потом, дешевым парфюмом и пудрой, которая осела на чьей-то спортивной сумке. Лена сидела у дальней скамьи, устало откинувшись на спинку.
Волосы были собраны в небрежный пучок, лицо усталое, губы поджаты. В наушниках играла тихая, глухая инструменталка, но одно ухо оставалось открытым — и все, что она слышала вокруг, было будто в увеличенном объеме.
— Ну, мне вообще Петров нравится, — негромко, будто в заговоре, прошептала одна.
— Да ты че? У него же Радова... — такая же осторожная, но уже с ядом в голосе реплика.
— А мне Пятифанов... ммм... — в голосе третьей прозвучал влажный восторг. — Вот это прям мечта! Красивый, сексуальный... у него такие руки...
Лена тихо фыркнула, машинально поправляя футболку. Сняла наушник, встала у зеркала, медленно наматывая прядь на палец, и не сдержалась:
— Тебе до него как до неба. В зеркало сначала взгляни, красавица.
— Что?... — сдавленно прошипело за спиной.
Лена невинно повернулась. Сделала большие невинные глаза, как будто и не поняла, что кого-то задела.
— Что ты сказала?... — повторила она уже с напором. Лицо знакомое. Черты — точены, кукольные, но выражение — ядовитое.
Сафронова. Конечно. Кто ж еще. Главная фанатка Ромы. Та, что могла бы молиться на его тень.
Главная в школьном «фан-клубе». Та, кто писала его фамилию на полях тетрадей, устраивала фотоохоты, собирала слухи. Та, кого Лена даже никогда не воспринимала всерьез.
— А? Я? — Лена притворно моргнула. — Что-то сказала?
Ксюша шагнула ближе. Злость сверкнула в глазах.
С каждым шагом Ксюши по кафелю Лена чувствовала, как вокруг будто сжимается воздух. Остальные девчонки резко замолкли. Разговоры прекратились. Все будто почувствовали: сейчас будет что-то.
— Она назвала тебя уродкой, Сень! — зашипела ее подружка. — И сказала, что ты не ровня Пятифану!
Лена хотела уйти, но Ксюша уже пересекла расстояние в два шага, подалась вперед, и Лена рефлекторно попятилась назад. Спина стукнулась о холодную стену. Сердце забилось быстрее.
И вот уже руки Ксюши упираются в стену по бокам от ее плеч. Классическая ловушка.
— Не ровня Пятифану, значит?... — ее голос был тихим, но полным угрозы.
— Вот сучка, — поддакнула вторая. — Кстати, ходит грязный слух, Радова... Поговаривают, что ты с Пятифановым спишь. Не рановато ли для такого?
Сердце Лены сжалось. Она отвела взгляд, прикрыла глаза. Все внутри оборвалось, как оборванная струна. Дыхание сбилось.
— Да ты глянь на нее! — рассмеялась Ксюша, резко схватив Лену за подбородок. Пальцы вонзились в кожу, сжав ее лицо. — Жалкая. Убогая. Кто тебя вообще захочет, кроме этого твоего Петрова? И то... с таким вкусом, как у него...
Смех раздался со всех сторон. Резкий, обидный, от которого горло сдавило сильнее.
Лена не выдержала. Резко вскинула голову, встречаясь с ней взглядом.
— Да, — прошипела она. — Ты страшная, Сафронова. Очень. Знаешь, от чего? Не от того, что у тебя не идеальное лицо или торчит кость на носу. А от того, что в тебе нет ничего. Ни тепла. Ни ума. Ни души. А Рома... красивый. Такой, что мимо него ни одна бы не прошла. Только, видишь ли, он не ведется на оболочку. Его не купишь кукольным лицом и маниакальным обожанием. Он... слишком живой для таких, как ты. Он видит гнилое. А ты — гнилая насквозь. И даже если бы ты сто раз покрасилась, отфотошопила себя в реальности и станцевала на коленях — ты бы ему не подошла.
Ксюша мгновенно взбеленилась. Вскинула руку и ударила Лену по щеке с такой силой, что в ушах зазвенело. Голова мотнулась в сторону, щека налилась жаром.
Лена резко вцепилась в волосы Ксюши, потянула на себя, и со всей силы толкнула ее в шкаф. С глухим ударом, она ударилась спиной, вскрикнула, но уже в следующую секунду вцепилась в Лену ногтями. Потянула за футболку, ткань зашуршала, плечо от боли вспыхнуло.
— Ах ты дрянь! — визжала Ксюша.
— Думаю, ты бесишь, когда рот открываешь! — возмутилась Лена.
Девчонки закричали, завизжали, кто-то полез снимать на телефон, кто-то пытался оттащить, но уже было поздно.
Ксюша бросилась вперед, вцепилась Лене в волосы, потянула вниз — та потеряла равновесие, упала на колени, но тут же поднялась и ударила ее по лицу.
Сафронова отшатнулась, кровь пошла из носа. Лена, не чувствуя боли, врезала ей еще раз в плечо, оттолкнула в стену, но та снова вернулась — дикая, злая, как бешеная кошка.
Они катались по полу, толкались, рвали друг другу волосы. Ксюша ухватила Лену за щеку ногтями — провела, оставив кровавые полосы. Лена от боли завыла, но в ответ царапнула ей скулу так, что той пришлось зажать лицо.
— Сукааа! — заорала одна из подруг Ксюши, оттаскивая ту за локоть. — Хватит! Ксю, все! Ксю, хватит, блять!
Лена поднялась и просто схватила рюкзак, резко развернулась и выбежала из раздевалки, врезаясь плечом в дверь. Сердце колотилось, ноги подкашивались. Все тело болело, лицо жгло.
Слезы ударили в глаза мгновенно. Все из-за него. Из-за этой безумной, невыносимой ревности. Из-за того, что его нельзя забыть, но нельзя и держать.
Лена сбежала по лестнице, вбежала в пустой коридор и, задыхаясь, вжалась в стену и расплакалась, вытирая кровь с губы.
***
Дни проносились один за другим. Серые, одинаковые, сливаясь в одну непроглядную полосу. Рома и сам не заметил, как прошло больше трех недель. Утро — снова класс, снова тетради, доска, чей-то скучный голос на фоне. Он сидел за партой, рассеянно вертя карандаш между пальцами, пока не услышал, как его имя прозвучало в кабинете.
— Роман... Роман! — третий раз, чуть громче.
Голос зауча врезался в уши, как сквозняк в открытую рану. Карандаш выскользнул из пальцев и со стуком упал на пол. Он поднял голову.
— К директору. Сейчас.
Он медленно поднялся, не проронив ни слова. Руки предательски дрожали так, что он спрятал их в карманы. И что теперь? что я натворил на этот раз? — но ничего конкретного, только предчувствие, будто сквозняк пробежал по позвоночнику.
Он постучал. Ответа не последовало. Он толкнул дверь сам.
И за секунду до того, как та приоткрылась, сердце коротко сбилось с ритма, будто забыв, как биться.
В кресле рядом с директором — его мать. Лицо каменное, глаза тяжелые, полные молчаливого разочарования. Справа от нее — участковый, тот самый, что когда-то его из драки вытаскивал. Директор сидел по центру, будто за судейским столом.
— Присаживайся, Роман, — спокойно, почти холодно, сказал он.
Он встретился взглядом с матерью. В ее глазах не было слез. Только тяжесть. Та самая, которая ничего не кричит, но давит на плечи так, что хочется исчезнуть. Рома отвел взгляд.
Директор повернул к нему экран ноутбука.
— Смотри, — только и сказал он, и это прозвучало не как приказ, а как приговор.
Рома сдвинул брови, наклонился. Экран мигнул, и перед глазами поползли кадры ночной съемки. Кабинет директора. Пустой, полумрак, синева камер наблюдения. И вот — в него входит кто-то. Парень. Лицо в тени, но движение было знакомое. Как будто свое отражение в кривом зеркале. Он пинает кресло, сбрасывает со стола что-то тяжелое, с грохотом летит ваза, трещит стекло, падает рама с грамотами.
Рома ничего не говорил. Только смотрел.
Он сразу понял. И сразу не поверил.
Потому что на том парне была его олимпийка.
Та самая. С характерным вырезом. С порезанной молнией. С небольшим логотипом, которого ни у кого в школе больше не было.
Только у него.
И в эту же секунду Рома вспомнил: когда входил в кабинет, он почувствовал, что здесь... что-то не так. Стекло в рамке было новое. Цветы другие. Как будто что-то собирали в спешке, скрывали. Теперь понятно, что.
— Это ты на видео? — спокойно спросил директор, не отрывая взгляда.
Он ничего не сказал. Просто смотрел в экран. И в этот момент впервые за долгое время он действительно не знал, что ответить.
Потому что на видео был не он.
Но выглядело так, будто весь мир был уверен в обратном.