Глава сорок девятая
Алуева быстрым шагом направлялась по знакомой улице, мысли её метались, как беспокойные птицы. Она знала, что Сабина, её верная подруга, всегда готова помочь с маленьким Сайфуллой, но совесть не позволяла оставлять сына надолго. Приближаясь к дому, она заметила движущиеся тени и знакомый силуэт у подъезда — это был тот самый следователь из больницы.
— Здравствуйте, Ясмина Никитична, — поздоровался мужчина, глядя на девушку. — У нас появились новые сведения по делу вашего молодого человека. Хотелось бы задать вам пару вопросов.
— Здравствуйте, проходите, — бросила Алуева и впустила капитана в подъезд.
Девушка почувствовала, как напряжение сжало её плечи, но глубоко вздохнув, она постаралась оставаться спокойной. Внутри подъезда было темно и тихо, только звуки от шагов отражались эхом от стен. Следователь откашлялся, готовясь задавать свои вопросы, как только войдут в квартиру.
Как только они вошли, Ясмина пригласила мужчину сесть за кухонный стол, а сама встала у плиты, чтобы налить всем чай. Аденова, всё ещё переживая за подругу, наклонилась и тихо спросила:
— Ты в порядке?
— Да, — Ясмина попыталась улыбнуться, но взгляд её оставался обеспокоенным. — Просто устала от всего этого.
Чай был готов, и девушка расставила чашки на столе. Следователь, выражая благодарность лёгким кивком, достал из папки бумаги с фотографиями и начал:
— Вам знаком этот человек? — Капитан Самойлов достал фото и показал Алуевой. Это фрагмент с видеозаписи, которую засняли камеры возле их подъезда. На нём был изображён Рахим, который очень удачно повернулся и засветил лицо.
— Да, — ответила она. — Это мой бывший муж. Алуев Рахим Тимурович.
— Какие у него могут быть мотивы для нападения?
— Ревность. Я ведь ушла к его другу. Но он сам виноват. Поднял на меня руку. У Рахима всегда имелись проблемы с контролем гнева. Вы лучше поговорите с его лучшим и единственным на данным момент другом, Артуром. Он вам больше расскажет. А сейчас извините, мне надо кормить сына.
Девушка проводила следователя за дверь, и слёзы полились ручьем. Сабина услышала плач подруги и прибежала, чтобы поддержать ее.
Аденова крепко обняла Ясмину, чувствуя, как дрожит ее тело.
— Тише, тише, все будет хорошо, — шептала она, гладя подругу по спине. Боль, страх и отчаяние, казалось, окутали Алуеву непроницаемой пеленой.
— Он сломает нам жизнь,— прошептала она, прижимаясь к Сабине. — Он не даст нам покоя.
Девушка чувствовала ее боль, как свою собственную. Она знала, как Ясмина мечтала о счастье, о любви, о спокойной жизни для себя и своего сына. И вот, прошлое, словно хищник, снова набросилось на них.
Подруга Алуевой отерла слезы с ее лица и посмотрела в глаза.
— Он не сломает тебя, Ясмина. Ты сильная, ты справишься. Я буду рядом, мы все будем рядом. Мы не дадим ему причинить тебе боль.
Ясмина, немного успокоившись, подняла взгляд на Сабину. В ее глазах все еще плескался страх, но в них появилась искорка надежды.
— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо, что ты есть.
Девушка обняла ее еще крепче, обещая молчаливую поддержку и бесконечную дружбу. Вместе они пройдут через все испытания, вместе защитят друг друга и маленького Сайфуллу.
***
Зухра готовила лепешки с творогом, когда раздался телефонный звонок.
Она вытерла руки о фартук и подняла трубку. Голос был чужой, сухой и официальный. Женщина слушала, как мир вокруг нее меркнет, как будто кто-то выключил свет. Сердце забилось так сильно, что, казалось, вот-вот вырвется из груди.
"Рахим… задержан… вооруженное нападение…" Слова звучали как приговор.
Тимур сидел во дворе, чинил
машину
младшего сына. Услышав крик жены, он бросил инструмент и побежал в дом. Зухра стояла, прижавшись к стене, словно ища опору. В ее глазах застыл ужас. Она молча указала на телефон. Мужчина взял трубку, и ему повторили страшную новость.
Мир перевернулся. Их Рахим, их тихий, добрый мальчик, всегда готовый помочь, совершил такое? Это не могло быть правдой! Сердце Тимура сжалось от боли, а в голове стучало только одно: "Не может быть! Это ошибка!"
Они оба знали Рахима. Они видели, как он рос, как он радовался жизни, как он помогал другим. Они не могли поверить, что он способен на насилие. Но голос в трубке был неумолим. Их сын задержан, и им нужно приехать.
Боль и страх сковали их. Что их ждет? Что ждет Рахима? Как они будут жить с этим? Они просто родители, любящие своих детей, и теперь им предстоит столкнуться с самым страшным испытанием в их жизни.
— Нана, дада? Что случилось? — Ибрахим, встревоженный, подлетел к родителям. Кровь отхлынула от лица Зухры, оставив лишь мертвенную бледность, а у Тимура, казалось, каждая жилка на лбу вздулась от напряжения. — Вам плохо? Что-то случилось?
— Ибрахим, твоего брата… Рахима задержала полиция… — с трудом вымолвил отец, дрожащими руками расстегивая пуговицы на запыленной рабочей куртке. Слова давались ему с неимоверной болью. — Он… напал на Муслима.
— Что? Как такое возможно? Почему? А... она и Сайфулла… с ними все в порядке?
Под "она" в его сердце, словно молитва, жила Ясмина, имя которой он не смел произнести вслух.
— Не знаю, сынок. Нам ничего не сказали. Скажи Равшану, пусть собирается. Мы едем в Москву. А ты, свет моих очей, собери нашу маленькую принцессу, только, прошу тебя, ни слова о Рахиме. Скажи просто, что едем в гости.
Зухра, сломленная горем, лишь безмолвно кивнула и, опираясь на руку младшего сына, побрела в дом, унося в себе боль материнского сердца, разбитого на осколки.
***
В
их уютной квартире царила атмосфера нежности и тепла. Мадина, словно распустившийся цветок, купалась в лучах безграничного счастья. Рядом – любимый, ставший ее опорой и светом, а под сердцем – трепетная жизнь, маленькое чудо, дарящее надежду и безмерную любовь. Каждое мгновение, проведенное вместе, было наполнено глубокой благодарностью и предвкушением радостного будущего, сотканного из любящих взглядов и нежных прикосновений.
Но идиллия внезапно нарушилась. Резкая боль пронзила девушку, заставляя ее судорожно вцепиться в руку Рамзана. Началось. Страх, словно ледяной кокон, сковал мужчину. Он, привыкший к силе и уверенности, сейчас ощущал себя беспомощным перед лицом этого природного чуда. Паника застилала разум, но сквозь пелену отчаяния пробивался инстинкт – спасти, помочь, быть рядом.
Дрожащими руками Сахибов набрал номер скорой помощи, но равнодушный голос в трубке лишь добавил отчаяния:
— Ожидайте, машин свободных нет.
Каждая секунда казалась вечностью. Рамзан принял решение, единственно верное в этот момент. Подхватив Мадину на руки, мужчина вынес ее из квартиры и усадил в машину. С бешеной скоростью, лавируя в потоке машин, он мчался в сторону роддома, молясь лишь об одном — успеть.
***
— Поздравляю, папа! — сияющий от восторга врач вышел из родильной палаты. — У вас двойня, богатырь и красавица! Здоровые, как космонавты!
— А Мадина? Как она? — Рамзан нетерпеливо впился взглядом в доктора, в голосе слышалось явное беспокойство.
— С вашей женой все в порядке. Немного отдохнет, и мы переведем ее в послеродовую палату. Там и сможете от души налюбоваться своим счастьем.
— Спасибо вам, доктор! Огромное спасибо!
Сахибов почувствовал, как волна облегчения накрыла его с головой. Он ждал этого момента долгие девять месяцев, и вот, наконец, его молитвы были услышаны. Двойня! Сын и дочь! Сердце переполняла такая любовь, что хотелось кричать от счастья.
Мужчина достал телефон и набрал номер матери.
— Мама, у меня двойня! Мадина родила сына и дочь! — прокричал он в трубку, не в силах сдержать эмоций. На другом конце провода послышался радостный плач. Рамзан знал, как сильно мать мечтала о внуках.
Прошло несколько часов, прежде чем ему разрешили увидеть Мадину. Она лежала в постели, уставшая, но счастливая. Рядом в колыбельках мирно спали новорожденные. Мужчина подошел к жене, нежно поцеловал ее в лоб и прошептал:
— Спасибо тебе, любимая. Ты подарила мне самое большое счастье в жизни.
Он долго смотрел на своих детей, пытаясь запомнить каждую черточку их лиц. Авархан и Баянат. Именно такие имена они решили им дать. Одно аварское, а другое чеченское.
В палате витал едва уловимый аромат детской присыпки и умиротворения. Мужчина присел на краешек кровати, взял руку Мадины в свою и бережно погладил ее. "Теперь нас четверо," - подумал он, и сердце наполнилось теплом.
В его голове проносились воспоминания о том, как они выбирали имена. Долго спорили, хотели подчеркнуть свои корни, связь с предками. Решили, что Авархан, имя с сильным, гордым звучанием, будет напоминать о его народе. А Баянат, нежное и мелодичное, станет символом ее чеченской крови.
Он встал и снова подошел к колыбелькам. Авархан слегка нахмурил крошечный лобик во сне, а Баянат тихонько засопела. В этих маленьких тельцах билась жизнь, продолжение их рода, их любви.
Внезапно в дверь постучали. Медсестра, улыбаясь, вошла в палату.
— Папе пора на выход, — сказала она мягко. — Маме и малышам нужен отдых.
Мужчина еще раз взглянул на свою семью, на лица спящих детей и уставшую, но счастливую жену.
— Я скоро вернусь, — прошептал он и вышел из палаты, неся в сердце огромную благодарность и любовь.
***
В больничном коридоре, словно в преддверии бури, застыли в тревожном ожидании почти все, кому был дорог Мамедов: верные друзья Руслан и Казбек, родители с братьями, сорвавшиеся из Дербента, как только зловещая весть настигла их, и, конечно, Ясмина – его свет, его душа, пришедшая с маленьким Сайфуллой, в сопровождении подруги, ибо в одиночестве стены больницы давили невыносимо.
Алуева не смела поднять глаз на родителей возлюбленного. На сердце ее лежал тяжкий камень вины, разъедающий душу. Ей казалось, что именно ее появление в жизни их сына стало роковым, что без нее не случилось бы этой беды, и он не лежал бы сейчас, сломленный, на больничной койке.
— Ты в порядке, дочка? — прозвучал голос матери Муслима, словно тихий колокольчик в утренней тишине. Асия, невысокая, но исполненная достоинства женщина, подошла ближе. Густые, вороного крыла волосы были тщательно спрятаны под бордовый платок, оттенявший смуглую кожу. Морщины, словно тонкие нити, вышитые временем на ее лице, не умаляли красоты, а лишь добавляли ей мудрости и глубины. Ей самой было тяжело, горечь затаилась в складках губ, но искренняя тревога за возлюбленную младшего сына светилась в ее карих глазах. — Выглядишь бледной.
— Всё в порядке, Асия Ибрагимовна, — прошептала девушка, и в глазах, полных боли и отчаяния, дрожали слезинки, готовые вот-вот хлынуть потоком.
— Зови меня просто мама Асия. Ты нам теперь родная, и сын твой нам внуком стал. Не печалься, наш Муслим крепкий, он обязательно выкарабкается.
— Не могу я вас так называть… Чувствую, будто сама виновата в случившемся. Если бы не я… с ним бы этого не случилось…
— Нет твоей вины в том, что ты полюбила моего сына. Пусть этот подлец Рахим себя винит.
Алуева, сломленная горем, не выдержала и, рыдая, бросилась в объятия матери возлюбленного. Асия крепко прижала девушку к себе, ласково поглаживая ее волосы. В самой женщине бушевала буря, ей отчаянно хотелось разделить с Ясминой это безутешное горе, выпустить на волю слезы, но она знала, что сейчас должна быть сильной, стать для нее опорой в этот страшный час.
Внезапно тишину больничного коридора разорвал пронзительный, надрывный писк приборов, подключенных к Муслиму. Врачи, словно всполошенные муравьи, сорвались с мест и вихрем ворвались в палату. Отчаянные попытки реанимировать Мамедова оказались тщетны.
— 19:35, — глухо произнес врач, взглянув на часы, и медсестры, склонившись, накрыли лицо усопшего белой тканью.
С тяжелым вздохом мужчина вышел из палаты.
— Мы сделали все возможное, но раны оказались слишком тяжелыми. Примите мои искренние соболезнования.
И он ушел, оставив всех тонуть в тишине, полной боли и отчаяния.
***
Оперативная группа в сопровождении следователя настойчиво стучала в дверь квартиры Алуева. За дверью царила тишина, словно в преддверии бури. Рахима ждала мрачная перспектива: теперь ему грозил гораздо более серьезный срок, чем прежде.
В порыве гнева, ослепленный обидой, он лишил жизни своего бывшего лучшего друга.
Дверь распахнулась, и в проеме возник Рахим, с руками, уже будто приготовившимися к холодному объятию наручников. Взгляд его метился между лицами оперативников, искал хоть тень надежды, но находил лишь решимость.
— Алуев Рахим Тимурович, вы задержаны по подозрению в убийстве Мамедова Муслима Мурадовича, — бесстрастно произнёс Самойлов, приближаясь к чеченцу с лязгающими кандалами. Металл сомкнулся на запястьях Рахима, отрезая путь к бегству, к оправданию.
— В смысле убийство? — прохрипел Рахим, в его голосе звучало неподдельное изумление, смешанное с ужасом. — Я же просто пырнул его ножом. Он жив. Он сейчас в больнице, под присмотром врачей. Это какая-то ошибка.
— Ваш бывший друг скончался, — отрезал следователь, не давая надежде даже шанса прорасти в сердце задержанного.
Слова прозвучали как приговор, обрушиваясь на Алуева всей своей тяжестью. Тишина повисла в воздухе, нарушаемая лишь тихим щелчком захлопывающихся наручников.